Всепрощающий ангел

Чимин и Юнги встречаются уже год. И каждый раз Чимин очень агрессивен по отношению к мелким конфликтам. Ещё секунда назад Юнги дрожал от крика Чимина, от глухих ударов его кулаков о штукатурку. Белёсые стены теперь были украшены алыми брызгами, а костяшки на его руках превратились в кровавое месиво. Боль притупилась, зато чувство вины уже начинало точить изнутри, как червь, но было заглушено адреналином. Юнги стоял, прислонившись к стене, словно не в силах удержаться на ногах. Его плечи мелко тряслись, а по бледным щёкам ручьями струились слёзы. Он пытался что-то сказать, вымолить, объяснить, но слова застревали в горле комом, превращаясь в сдавленные всхлипы. «Чимин-а… п-перестань, п-пожалуйста…» — это было всё, что он мог выдавить из себя. Каждый новый удар кулаком о стену заставлял его вздрагивать, как от удара током, а голос был тонким и разбитым, словно у испуганного ребенка. И вдруг — тишина. Резкая, оглушительная. Словно кто-то вырвал шнур из розетки, питавшей его ярость. В квартире было слышно только прерывистое, влажное дыхание Юнги и тяжелый, хриплый вздох Чимина. Чимин стоял спиной к нему, его плечи тяжело вздымались. Он медленно повернулся. Его взгляд, ещё секунду назад безумный от гнева, теперь был пуст и отрешен. И в этой пустоте стало прорастать что-то другое. Что-то тяжелое, неизбежное и животное. Он видел результат своей ярости — разбитые руки, испуганное, залитое слезами лицо того, кого он… кого он любил? Да. Именно это знание жгло его сильнее любой вины. Он любил этого хрупкого, ранимого человека, а взамен приносил ему только боль. Он рванулся с места с такой скоростью, что Юнги не успел даже среагировать. Только вжался в стену сильнее, инстинктивно закрыв лицо руками, готовясь к новому взрыву. Удар не последовал. Вместо этого сильные, окровавленные пальцы впились в его запястья, грубо оторвали руки от лица и прижали к стене по бокам. Чимин придвинулся вплотную, его дыхание обжигало кожу. Он резко поднял подбородок Юнги и захватил его губы в поцелуй. Это не было нежностью. Это был поцелуй-наказание и поцелуй-искупление одновременно. Губы Чимина были жаркими, влажными, он пил его дыхание, его слёзы, его страх. Юнги замер, его тело сначала окаменело, а затем обмякло, безвольно отдаваясь напору. Он не отвечал на поцелуй, но и не сопротивлялся, позволяя тому делать всё, что он хочет. — Прости меня.. Прошептал Чимин против его губ, голос хриплый и разбитый, почти молящий. — Прости. Я-я.. не хотел. Я не контролирую себя, чёрт возьми! Его рот сполз по влажной коже щеки на шею, к чувствительной точке под мочкой уха. Губы обжигали, а зубы слегка кусали нежную кожу, оставляя красные метки, новые отметины на теле, которое и так носило невидимые шрамы от их токсичных отношений. Юнги вздрогнул, тихий, сдавленный стон вырвался из его груди. Ему было страшно, все тело напряглось, как струна, но под этим страхом текла горячая, предательская волна желания. Он ненавидел себя за это, но не мог отрицать эта грубая, почти жестокая ласка заставляла его кровь бежать быстрее. Ловкие, несмотря на раны, руки Чимина залезли под мягкую, домашнюю кофту Юнги. Ладони, шершавые и горячие, скользнули по трепетному животу, заставив мышцы под ними судорожно сократиться. Своё правое бедро Чимин уверенно втиснул между его ног, создавая настойчивое, властное давление, от которого у Юнги потемнело в глазах. Он прижал его к стене всем весом, позволяя тому почувствовать каждую линию своего возбужденного тела через тонкую ткань одежды. — Я твой монстр, да? Прошептал Чимин, впиваясь губами в основание его шеи. — Твой уродливый, вспыльчивый монстр. И ты… ты мой ангел. Мой плачущий, всепрощающий ангел. Почему ты не прогонишь меня? Почему?! Слёзы текли по лицу Юнги без его ведома, смешиваясь с потом на лбу Чимина. Он вздрагивал от каждого прикосновения, от каждого грубого движения, но его тело плавилось, отвечая сдавленными, прерывистыми стонами. Ему это нравилось. Эта смесь боли, страха, вины и всепоглощающей близости была их отравленным эликсиром, наркотиком, без которого они уже не могли дышать. — Прости, я больше не буду.. Бормотал Чимин, уже срывая с него кофту и снова приникая губами к его оголенному плечу, оставляя на коже влажный, горячий след. Он легко, почти без усилий, подхватил Юнги на руки, и тот инстинктивно, как будто это было самым естественным движением в мире, обвил его поясницу ногами, вжимаясь лицом в его шею, вдыхая знакомый, горьковатый запах его кожи, смешанный с железным привкусом крови. Он закрыл глаза, позволяя слезам капать на футболку Чимина. — Я хочу тебя прямо сейчас.. Пробормотал чимин. Неся юнги в спальню. Чимин не стал церемониться, почти бросив его на прохладные простыни. Матрас пружинил под его весом. Он оказался сверху, коленом снова раздвинул его бедра, занимая доминирующую позицию. Его взгляд горел тёмным огнем уже не гневом, а чем-то более примитивным, более властным и голодным. Он снова накрыл его губы своим поцелуем, безжалостный и требовательный, пока его руки, всё ещё липкие от запекшейся крови, скользили по его животу, подбираясь к застежке джинсов. — Ч-Чимин… Наконец выдохнул Юнги, его голос был слабым и разбитым. — Твои… твои руки… — Неважно.. Отрезал Чимин, срывая с него джинсы и боксеры одним резким движением. - Ничего не важно. Только ты. Только сейчас. Его собственная одежда мешала, раздражала. Он скинул футболку, отбросил её в угол и снова приник к Юнги, уже полностью кожей к коже. Голое тело Юнги под ним было прохладным и трепетным, покрытым мурашками. Чимин чувствовал, как тот дрожит от страха, от холода, от возбуждения. Он продолжил свой путь губами и языком вниз, исследуя каждую косточку на его грудной клетке, задерживаясь на сосках, заставляя Юнги выгибаться и тихо стонать. — Я сделаю тебе больно? Вдруг спросил Чимин, остановившись глядя ему прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. В нем плескалась та самая вина, что начинала разъедать его изнутри. Юнги, захлебываясь слезами и дыханием, медленно покачал головой. —Н-нет… Я… я хочу этого. Всегда хочу. Это было всё, что нужно Чимину. Его пальцы, всё ещё окровавленные и грубые, потянулись к прикроватной тумбочке, где они хранили лубрикант. Холодная гелевая субстанция резко контрастировала с жаром их тел. Чимин, не отрывая взгляда от залитого слёзками лица Юнги, начал готовить его, вводя сначала один, потом два пальца. Юнги зажмурился, его дыхание участилось, на лице застыла маска то ли страдания, то ли блаженства. — Смотри на меня.. Приказал Чимин тихим, но не терпящим возражений голосом. — Я хочу видеть твои глаза. Юнги с трудом разлепил ресницы, мокрые от слез. Его взгляд был стеклянным, полным полного подчинения и безграничного доверия. Это доверие обжигало Чимина сильнее любой ненависти. Он вошёл в него одним резким, но точным движением, заполняя его собой, стирая границы между болью и наслаждением. Юнги вскрикнул, впиваясь пальцами в его плечи, его ноги плотнее обвили талию Чимина, притягивая его ближе. Движения Чимина были не просто страстными, они были отчаянными. Каждый толчок был попыткой заглушить внутреннего демона, попыткой доказать что-то и себе, и Юнги. Он прижимался к нему, стараясь слиться воедино, его губы не отрывались от его губ, шеи, плеч, шепча бессвязные извинения, признания, проклятия в адрес самого себя. — Ты так прекрасен… Я не заслуживаю тебя… Я уничтожу тебя… Прости… Люблю… Ненавижу себя за это… Юнги уже не мог сдерживаться. Его стоны становились громче, отчаяннее, перемежаясь с рыданиями. Его тело, сначала напряженное, теперь полностью отдалось волне нахлынувшего удовольствия. Боль утихла, превратившись в глубокое, всепоглощающее чувство наполненности и близости. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый шепот Чимина всё это направляло его к краю. Когда он кончил, его тело вздрогнуло в судорогах наслаждения, беззвучный крик замер на его заплаканных губах. Видя и чувствуя его кульминацию, Чимин с одним последним, глубоким толчком достиг своего пика, издав низкий, сдавленный стон, и рухнул на него всем весом, зарывая лицо в его шею. В комнате повисла тяжёлая, насыщенная тишина, нарушаемая лишь их хриплым, неровным дыханием. Запах секса, пота и крови смешался в странный, горьковатый аромат. Чимин медленно, будто боясь что-то разбить, откатился на бок, но сразу же притянул Юнги к себе, прижав его спиной к своей груди, обвив руками в тугой, почти болезненный узел. Он чувствовал, как мелкая дрожь всё ещё не отпускает тело парня. — Прости.. Снова прошептал он, и в его голосе уже не было страсти, только бесконечная, изматывающая усталость и та самая, знакомая до боли, вина. — Я исправлюсь. Я обещаю. Юнги, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, лишь слабо кивнул, прижимаясь к его объятиям. Он знал, что это обещание, как и многие другие, будет невыполнимо. Завтра, через неделю, через месяц его монстр снова вырвется на свободу. А он, его вечный прощающий ангел, снова будет ждать, плакать и прощать. Потому что в этом болезненном, токсичном танце они были двумя половинками одного целого — разрушитель и его жертва, грешник и его искупление. И другой или иной жизни для себя они уже не могли и представлять Заглушая боль и гнев лишь одним-сексом.