Всё движется вперёд

Действительно, а почему не радоваться? Этот готзал обошёлся для Юлия практически без насмешек со стороны коллег. Где-то для галочки похвала, которая вдруг сейчас взорвется сквозь еле сдерживаемую насмешку. Где-то от Александра это чрезмерно переигранное удивление от низкого балла. Где-то приукрашено, облагорожено звучат слова от давнего знакомого с их сезона Битвы, ведь, на самом деле, ты же не такой сильный, ведь ни разу не победитель. Ты не такой сильный, но сколько же находится сил, чтобы, несмотря ни на что, сиять и улыбаться. Абстрагироваться от уже ненормальной, но привычной атмосферы. Котов выбрал себе принцип просто со своим светом идти дальше. … Идти дальше от того, что могло бы быть, с тем, что пришлось отпустить. Непросто, это было непросто. Даже самым сильным это трудно преодолевать сразу же. Тимофей каждый раз это улавливает в коллеге, на камерах, не теряя истинного отношения к мистику звука, ведет себя обходительно, разливая выдержанно эту поддержку между строк, и не только по отношению к пройденному испытанию. И ничего нового не происходит, когда медиум хватает за руку и уводит в сторону после всего всё ещё сияющего Котова, от чего Руденко стал иной раз прищуриваться от попыток Юлия делать для себя вид, что… чересчур всё удаётся. В целом-то, конечно, и неплохо. Всё равно – не достаточно. И младший признает это: что, в конце концов, мистик звука не буквально плавно опускает руки и очень глубоко выдыхает. – Как ты, солнце? Прости, что не удаётся в последнее время хотя бы это у тебя спросить, – с легкой, такой же еле сдерживаемой улыбкой, как и перед камерой, начинает Тимофей. – Что ты, я всё понимаю, ничего страшного в этом не вижу. Немного вас всех недостоин, ну, бывает, – Юлий действительно своей улыбкой бьет больно по глазам. – Юлик, перестань, хватит уже. Неужели мне будешь говорить тоже самое? – ожидаемо, но не злобно возмутился Руденко. Разве я – как все? Теперь, пожалуй, да. – Нет, родной, нет... Не обращай внимания на всё это, Тим, я вот тоже стараюсь не обращать, – без сарказма, спокойно говорит уже Котов. Как стараюсь не обращать внимания на то, как мне тебя не хватает. Как сложно с этим справляться. Как действительно сдаюсь… … Ведь, наконец, всё это отпускаю. – Разреши… – теперь Тимофей спрашивает, говорит вслух, просит, ощущая эти фразы, будто бы действительно кто-то здесь кого-то не достоин. Разумеется, Юлий позволяет. Чтобы теплые руки медиума обхватили широкие плечи, чтобы можно было прижаться на мгновение полумесяцем прямо к диафрагме и сердцу коллеги. И снова – отпустить. Снова – уже не так глобально, уже не то самое «навсегда», к собственной новой семье, например. – Прости, – теперь, видимо, пришёл черед для Тимофея постоянно извиняться, хотя сам категорически высказывался по этому поводу Котову. Не осуждай, ведь сам подобное повторишь, как и то, что… – Прости, Юлик, это не моё дело… – отстранившись, и держа за плечи Котова, наконец, решается Руденко заговорить по этому поводу, зная, что собеседник сразу поймет, о чём речь. – Ты просто пойми меня, родной, – мистик звука действительно сходу улавливает это беспокойство, смотря в глаза Тимофею с явным сожалением, которого сам даже и не ощущает. – Вы стали вдруг… кем-то друг для друга. Ты веришь ему, Александру, ты можешь положиться на него в чем-то, как и он точно на тебя, и стать с ним ближе, чем… Чем со мной… Если это возможно. Возможно потому, что более вероятно продолжение, дальнейший путь. Руденко всё это проговаривает уверенно и без вопросительной интонации, так или иначе, будучи, на самом деле, не настолько уверенным и имея больше вопросов, чем утверждений. Ведь это всё звучит как утопия, что-то слишком идеальное и невозможное. Для начала, на первый взгляд. На второй – все быстро продвинулись с прошлого раза вперёд, чтобы задумываться о том, что было когда-то невозможным. Так или иначе, сомнения будут всё равно. – Я просто очень бы хотел... – Тимофей смотрит в глаза коллеги, и видит в них свой нелепый пустой пафосный огромный вопрос насчёт происходящего. Вижу, но по ощущениям всё совершенно другое. – Я хотел бы, чтобы ты заслуживал всего самого лучшего, позитивного, светлого. Не хочу, чтобы тебе снова было так больно. Не успев подумать, проблеск того самого медиум увидел в глазах Юлия, который улыбался слабо, а его привычный свет переливался – от крайне раздражающего глаза, до довольно приятного и спокойного. – Не переживай, если твои сомнения действительно верные, то я обязательно найду силы выступить против и уйти. Не хотелось бы сейчас об этом говорить, – Котов кладет руку на плечо Руденко и сквозь еле ощутимые свои слёзы смотрит на затаившееся сомнение у медиума. – Я ведь ничего не обещал никому, тем более – себе. Я ведь до сих пор тебя очень люблю. – Юлик… – осторожно поднимая ладони с плеч мистика звука, Тимофей поднимает их к лицу коллеги, проводя большими пальцами по влажным скулам. – Люблю тебя очень. Ты знаешь, и ради себя же должен действовать… Как мы не смогли. Пусть это будет как-то иначе. – Не могу ещё окончательно это отпустить, – опуская взгляд, наконец, открыто признаёт Котов. – Может, нам действительно стоит меньше вот так разговаривать… Говорить друг другу такие слова, бродить пальцами по лицу, утыкаться лбом прямо в сердце… – Ты чего, солнце, как же я без тебя? – действительно, пора меньше таких встреч, Тимофей снова вынужден держать эти эмоции почти на пределе, через секунду этот поток обязательно рухнет в виде… слабости. Видимо, идеально сильных тут нет, но и слабых тоже. Не решаясь смотреть в глаза, Руденко падает на плечо Юлия, и ощущает легкое касание на спине. Лёгкое, уже не отчаянное. С тех пор прошло мало времени, но так много мы все продвинулись вперёд. – Если только тебе, нам действительно будет от этого лучше… – отдаленно, отстраненно продолжает говорить это в плечо Котова. Мы обозначили, что нужно время. Оно стремительно идёт. – Мы обязательно справимся, пусть сейчас всё кажется невозможным. Улыбаться так ярко, светиться, когда так больно… Юлий размеренно выдыхает своё напряжение, которое взялось из ниоткуда, разве что из необоснованной световой энергии, которая никуда, в общем-то не исчезает, также, как и внезапно, просто так не появляется. Пусть это всё – теория, где нужно определенное количество времени, и никто не знает, сколько именно. Пусть что-то на этом отрезке вдруг на мгновение пошло вопреки… Всё движется вперёд. Юлий не сдаётся потому, что больше не может. Он не сдаётся, наконец, принимая. Тимофей, в целом, не отстаёт в этом отношении. Никто же не говорил, что будет просто. Почему же не радоваться тогда? Потому и мистику звука так важны эти числа, которые также принимают участие в сути времени.