prima funera

Воздух на заре был острым и колючим, как лезвие его неотточенной катаны, которую сжимали еще неуверенные, но стремящиеся к несбыточному, слишком напыщенному идеалу, руки, потертые от бесконечных тренировок, отчего носящие перчатки. Он впивался в легкие, обжигал изнутри своим холодом, пронизывая до костей, заставляя съеживаться при каждом вздохе или движении, при каждом резком выпаде, когда он бил воздух, хотя в его представлении он был где-то на поле боя, среди развалин и трупов товарищей, где лишь одна надежда на спасение - он сам. Здесь, среди вечных снегов и безмолвных пиков, время текло иначе. Оно измерялось не часами, а количеством ударов, которые отрабатывают до такой степени, что, завяжи ему глаза, он все равно по памяти сможет повторить всё. Тогда он ещё не знал, что годы спустя будет искать то же безмолвное понимание не в безлюдных горах, а в шумном, пропахшем дымом и кровью Блэкроке. И найдёт его не в лице учителя, а в безликом забрале наёмника. Удар, парирование, шаг - ни единого лишнего звука. Только свист рассекаемого воздуха да хруст снега под ногами. Это был не просто бой, это была молитва, обращённая к стали в надежде, что если не Бог, то она его убережет от всего ужаса этого мира, не знающего милости и сострадания, знающего лишь то, что насилием решаются все проблемы, даже те, что начались из-за неверно сказанных слов, из-за простого, человеческого недопонимания. Но у них не осталось ничего человеческого, даже души. Лишь тело, знающее о всей тяжести войны с самых пеленок, где едва родившись в тебя уже вбивают то, что тебе в жизни поможет не красивый голос и хорошо поставленная речь, а то, насколько крепко и без колебаний ты сжимаешь ружье в своих руках. Голос сзади умолк слишком резко для него самого, и он остановился,не получая никаких команд от учителя. Привычка подчиняться ему и не действовать опрометчиво, особенно на тренировках, лезла наружу, отчего он по инерции обернулся, опуская катану к земле, но все еще крепко сжимая её в своей руке, зная, что остаться без оружия где-либо - это тоже самое, что подписать смертный приговор, всецело соглашаясь с последствиями, с которыми тебе предстоит столкнуться. Взрослая фигура подходит к нему, его шаги были расчетливыми, каждое действие было обдуманным, плавным, и мальчик ловил себя на мысли о том, что он - тот, на кого можно равняться, кто будет его примером на всю последующую жизнь, ведь идеальнее учителя еще никого не было в его жизни, никто не мог так умело управлять не только оружием, но и языком, быть змеем-искусителем и хладнокровным воином в одном лице. То, что не могут совместить в себе многие, ведь что-то доминирует в них больше, а он смог. Ладони на лице Катаны, которые не находят ничего, похожего на маску и видят лишь чистое, юное лицо с парой рогов, на котором нет ни намека на шрам, абсолютно невинное, но не имеющее право на спокойную жизнь как и все остальные здесь. Учитель опускается на корточки, касаясь коленями снега, совершенно не жалуясь на холод и прерывает эту гробовую тишину, разрезая воздух своими словами, которые были словно тупым ножом, воткнутым в его тело и расковыривавшие рану, так же медлительно, но верно и больно, попадая в цель. - Одна только сталь с маской не решат твои проблемы, как и во всём остальном мире, - его голос слышится где-то на обрывках сознания, но не прерываются, пусть и звучат глухо, местами невнятно. - Вершить правосудие в одиночку заведомо проигрышное решение, но я не в праве останавливать тебя. И в тот миг, когда ладони учителя были такими реальными, а его слова прожигали душу, мир треснул. Тепло сменилось липким холодом пота под фарфоровой маской, а горы рассыпались в пыль. Вместо свиста ветра — чей-то оглушительный, почти животный рёв, вонь гари и крови. Вместо снега с горных верших под ногами — земля и поднимающиеся до небес пыль. Он вернулся. Его собственная катана с хрипом вонзилась в тело инфернала перед ним, после чего он падает на сырую и холодную землю, пока Катана поднимается, игнорируя всю осевшую пыль на его одежду и кровь, испачкавшая его белоснежный наряд, такой же, как первый снег. Он стоял на поле боя, один, в центре хаоса. А в ушах всё ещё звенела тишина гор и тихий голос. «Не хорони себя раньше времени» Хриплый вздох позади. Не человек, не зверь — что-то среднее, рождённое порчей Блэкрока, механизм, покорно выполняющий любые команды, которые ему скажут люди свыше. Катана развернулся на гэта, его тело среагировало раньше сознания, все ещё застрявшее меж реальностью и прошлым, столь приятным, но бьющим его под дых. Клинок, всё ещё окрашенный кровью от предыдущей жертвы, рассек воздух. Ещё одно тело рухнуло к его ногам. Он не чувствовал ничего. Ни триумфа, ни отвращения. Только оглушительную пустоту в груди, которую минутой ранее заполнял лаконичный голос учителя. Ещё один. Удар снизу вверх, вспарывающий плоть. Тёплая волна, чужой жизни, бьёт в него, разукрашивая одежду багряными мазками. Он — художник, чья палитра — грязь и кровь, а в качестве краски он использует ихор, эту древнюю, тёмную субстанцию, что течёт в нём самом после того чудовищного случая. Он не чувствует ни ярости, ни торжества. Только тяжесть взглядов — тысячи незримых жизней, что ждут его вердикта. Они молят о пощаде, которую он не может дать, ибо он больше не человек. Он — Безликий. И его приговор обретает форму. Не слово, не мысль, а движение. Боковой взмах, рождённый инерцией падения другого тела. Выпад вперёд, холодный и безошибочный, как закон физики. Сталь встречает кость, и конечность, отделяясь, описывает в воздухе дугу — последний, бессмысленный жест того, чья судьба только что была решена. Он не судья. Он — проявление безразличия вселенной. Безликий, ставший богом по чудовищной ошибке, и теперь вечно выносящий приговоры в чужой войне, ранее не имевший даже права голоса и намека на свободу от оков, сдерживающих его в пределах Затерянного Храма и культа. Он был воплощённой эффективностью, идеальным орудием. Тем, кем так хотел стать. Так почему же каждый взмах клинка отдавался в его душе эхом? Почему с каждым убитым чудовищем он чувствовал, как та самая невидимая маска, о которой говорил учитель, прирастает к его коже всё плотнее, а ремешок давил на череп еще сильнее? Рёв двигателя, резкий и близкий, вырвал его из ступора, и он мгновенно оглянулся через плечо, и сквозь толстый слой пыли увидел очертание инфернала, похожий на груду металла больше, чем на живое существо, и уже принял стойку, твердо упираясь ногами в землю и приподнимая катану для удара, как вдруг, почти перед самым его лицом, почти в упор, мелькнула вспышка, а затем - оглушающий грохот, и инфернал пал к его ногам, отчего он отшатнулся назад, не поворачивая голову, зная, что лишь одна живая душа обладала таким оружием. Тишина, наступившая следом, была гуще и оглушительнее любого взрыва. В ушах стоял звон, сквозь который едва пробивался тяжёлый, ровный гул — звук остывающего механизма Гиперлазера. Катана стоял, не двигаясь, всё ещё сжимая рукоять клинка. Пальцы затекли, слившись с холодной сталью в единое целое, и тело являлось его продолжением. Голова приподнимается, когда он наконец-то выпрямляется, ведь ему дали выбор, следовать за Гиперлазером или стоять здесь как истукан, вросший в землю, и он сделал выбор моментально, тело уже на автомате последовало за ним, как за тем, кому можно доверять. Они шли по улицам Блэкрока, и с каждым шагом адреналин в жилах Катаны сменялся свинцовой усталостью, которая распространялась на все тело, желая лишь мнимого покоя, но он наслаждается тем, что ему жизнь дала, других вариантов нет. Война отступала, оставляя после себя лишь неприятный, горький привкус пепла и пустоту в душе. Он шёл, не видя пути, просто следуя за спиной в броне, которая казалась единственным твёрдым ориентиром в этом распадающемся мире, который он не в силах собрать воедино, как и еще кое-что - себя. Дверь в квартиру Гиперлазера отворилась с тихим щелчком, впуская их в совершенно другой мир, в корне отличающийся от того, что позади него. Тишина. Не оглушающая, как на поле боя, а мягкая, почти осязаемая, нарушаемая неслышными шагами животного, которое в темноте он едва ли узнал, ведь слышал о ней лишь на словах. Воздух пах кровью, а старой пылью, металлом и... чем-то ещё. Чем-то домашним. Тем, что, как говорят, в каждом доме своё, уникальное и не похожее на всё остальное, только вот в большинстве своем это внушало ему недоверие, а здесь - совсем по другому. Кладя катану на тумбочку в прихожей, он стягивает гэта, опускаясь на корточки, ведь после включения света он смог разглядеть того, кого совсем не смущал запах, исходящий от него из-за грязной одежды, в которой он посмеял заявиться сюда, в остатки чистого и нетронутого мира, которого осталось критически мало. Он нарушил этот покой одним своим присутствием, хотя оба жителя этой квартиры считали наоборот. Беря Принцессу на руки, позволяя ей кусать его руки, пока он с игривостью, не присущей ему, будто щекочет её живот, а затем опускает обратно на пол, ведь нужно было её накормить, чем занялся не он. - Она больше похожа на котенка, нежели на взрослую кошку, - Катана с интересом глядит на животное, около ушей которого торчат крошечные рога, ведь даже она была напоминанием того, что ничего живого, не затронутого нынешней цивилизацией, не осталось. Бросая ей игрушку, звон которой отдавался в ушах, он берет чашечку, отливая сакэ для Гиперлазера, ведь наливать самому себе не принято, а традиции он соблюдает, даже в мире, где все позабыли нормы приличия. Он протягивает чашку в сторону Гиперлазера, но тот не сразу её принимает. Вместо зрячего взгляда — чуть заметный поворот головы, будто он ловит звук, понимая, откуда он исходит. Его рука поднимается не сразу к чашке, а сначала нащупывает край стола, находит ориентир, и лишь затем — уверенным, точным движением — принимает чашку с сакэ. Его пальцы касаются чашки раньше, чем Катана её отпускает, и на секунду их руки соприкасаются. Неловкий, но точный танец в темноте, который он оттанцевал тысячу раз в такие вечера, где тишину нарушает тихое мурлыканье кошки, разместившейся на коленях своего хозяина. Его взгляд упал на его катану, лежавшую на тумбочке. Лезвие, всё ещё заляпанное кровью и пылью, отражало тусклый свет лампы — не ослепительную белизну снежных вершин, а тёплый, домашний отсвет. Он никогда не снимет маску, не вымоет кровь с рук дочиста, не вернётся тем мальчиком с гор - эта дверь захлопнулась навсегда еще при его рождении, его судьба была давным-давно предначертана. Но есть и другие двери, например, в эту уютную квартиру на окраине Блэкрока, хозяин которой вовсе не против этих редких встреч в дни, когда они оба свободны от этой бесконечной борьбы за возможность прожить еще один день. Он поставил пустую чашку на стол. Тихий, но чёткий звук, поставивший точку. — Мне пора, — сказал он, и это не было бегством. Это было признанием, что у этого вечера есть конец, и что завтра снова будет бой, что они снова будут против всего мира, который и не скрывает, что у него есть зубы, готовые вгрызаться в шею любого, кто встанет на его пути. Катана вышел на улицы Блэкрока. Ночной ветер снова неприятно пах, ранил его легкие своим холодом. Он поправил маску, привычным жестом проверив рукоять катаны. Всё было на своих местах. Всё, кроме чего-то внутри, неприятно царапавшим его и без того израненную душу. Он был всё тем же Безликиим, орудием, тенью, главным героем всех страшилок среди детей, слышавших о воине в маске. Но теперь у этой тени был якорь. Тёплый огонёк в окне, вкус сакэ и память о том, что даже у него может быть передышка, у того, для кого отдых - бесполезная трата времени, которое можно потратить на более полезные вещи. И этого было достаточно, чтобы сделать ещё один шаг. И ещё один. И так до самого порога своего дома, который встречает его привычной тишиной. Не хоронить себя раньше времени? Возможно, он и не похоронил. Возможно, он просто научился носить этот гроб, прибитый к его спине, чуть легче.