Family ties

Четверг, 17:00 — сольфеджио. Кабинет маленький, заставленный стопками нот. Пахнет пылью и старым деревом рояля. Репетитор, Лариса Викторовна, — худая, энергичная женщина с цепкими пальцами пианистки. Она — фанатик своего дела, и она требует от него полной отдачи. Юре пришлось сюда прийти, познакомился так же быстро, как его усадили за стол. Теперь это новая обязанность, от которой он не сможет отвернуться. — Юра, спой гамму. До мажор. И слушай себя! — ее голос звенит, как камертон. Он стоит у рояля, чувствуя себя голым. Он открывает рот, и из горла вырывается неуверенный, плоский звук. Он не слышит его чистоту или фальшь. Он слышит только собственную скованность. Пение — это выворачивание наружу. А что выворачивать, когда внутри — скомканный комок тишины? Яков поселился в их доме, теперь каждое утро похоже на предыдущее, только в дороге и ночью Юра мог поговорить с Отабеком. Но тот такой уставший, коротко отвечал ему. — Фальшивишь! — Лариса Викторовна хлопает по клавишам. — Середину «ля» тянешь вниз! Опять! Дыши диафрагмой! Она подходит и нажимает ладонью ему на живот. Он вздрагивает от неожиданного прикосновения. Ей нужно, чтобы он «выпустил» звук, «наполнил» его. А он хочет одного — сжаться, съежиться, чтобы его не было слышно. Отабек такой неподходящий, но сильный и красивый уже третью неделю борется взглядом с Яковом и каждый раз если не побеждает, то точно не проигрывает. — Интервал! — она играет две ноты. — Повтори! Его связки напрягаются. Он поёт ужасно, поёт Юра за то, что голоса у него нет, он лебедь. Всегда был лебедем, сначала гадким утенком, а потом и взаправду обернулся белой птицей. Но лебеди лишь красивые, они нежно скользят по ледяным озерам, а голоса бог им не послал. — Ну что это такое? — она смотрит на него не с гневом, а с недоумением. — У тебя слух есть. Я знаю, что есть! Но ты не работаешь. Ты не отдаешься процессу! — Только и был у Юры лишь один слух, он был фигуристом был. Его ноги могли чувствовать лёд, и он прыгал четвёртой сальхов высоко, будто взлетая над землёй. Он слышал музыку и настроения, и был в этом так хорош, что, окутанный завистью и обидами, сломал ноги. Авария отобрала у него семью, и маму, и папу, она оставила его в живых, но так напрасно, неверно. Юра ведь не хотел потом жить, какой фигурист с переклеенными ногами, со штырями в мясе. Он всё ещё слышал музыку, но чудом было лишь хождение. После сольфеджио шли уроки фортепиано. Теперь он сидит на жёстком табурете перед массивным, молчаливым инструментом. Та же Лариса Викторовна сидит рядом, её внимание — как луч прожектора. Она отрабатывает каждую копейку, уплаченную Яковом за эти уроки. — Гамму до мажор, четыре октавы, ровно, — говорит она. И у Юры глаза лезут на лоб. Весной и летом, особенно в Англии, он сильно скучал по льду. За окном цвела сирень, и если Отабек не украдёт ему фиолетовых цветов, то всё это бессмысленно. Юра поднимает руки. Пальцы кажутся деревянными, неуклюжими. Он опускает их на клавиши. Первые ноты звучат резко, слишком громко. — Тише! — её голос острый, как булавка. — Ты не деревья топором рубишь! Ты прикасаешься. Слушай, что получается. — Он пытается играть тише, но тогда паузы между нотами становятся рваными, гамма распадается. Каждая ошибка — это крик его собственной неуверенности, застывший в звуке. — Остановись. Юра, дыши. Юра не может больше терпеть эту женщину, он замирает, положив руки на колени. Те уже давно слегка дрожат. — Сейчас ты играл ноты, — говорит Лариса Викторовна, и в её голосе усталое недоумение. — А где музыка? Где фраза? Где дыхание? Эта гамма — как рассказ. Начинается тихо, приходит к кульминации и уходит. А у тебя — просто набор звуков. Она играет сама. Её пальцы скользят по клавишам легко, и та же самая гамма вдруг оживает. Она поёт, в ней есть свет и тень. Он слушает и понимает пропасть. Он может сыграть все ноты, но не может извлечь из них жизнь. Пианино не даёт спрятаться. Юра либо рождает звук, либо нет. И этот звук безжалостно отражает всё, что у него внутри: скованность, страх, эту вечную готовность к обороне. Иногда, совсем редко, когда он уже устал бороться, пальцы будто начинают жить своей жизнью. Они не просто бьют по клавишам, а гладят их. И музыка на секунду рождается. Лариса Викторовна замирает. — Вот! Лови это ощущение! Запомни его! — Но Юра уже напрягается, пытаясь его «запомнить», и оно ускользает. Пальцы снова становятся деревянными. Он напоминает себе, это всё для деда, всё для его улыбки. Урок заканчивается. Он закрывает крышку пианино. Руки устали, как после драки. Не от физической нагрузки, а от постоянного нервного усилия — заставить себя чувствовать, когда всё, что он хочет, — это онеметь.

***

— Общество и английский, — Юра пробормотал тихо в машине, когда Алтын снова пристегнул его и вернулся на переднее сидение. — Что? — завтра первый экзамен, а Юра не готовился к ним ни дня. — Ну на ОГЭ что буду сдавать, ты спросил тогда, помнишь? — Юре почему-то сильно хотелось, чтобы Отабек вспомнил, за эти дни они не очень сильно сблизились, точнее, Юра хотел с ним проводить больше времени, но телохранитель должен быть занят не только вечной опорой Юры, а и общей охраной дома и имущества, да и время ему собственное полагалось, которое тот тратил на общение с Милой. Милой… — А, да. Ну как, уверен в себе? — Отабек стал водить более спокойно на дороге, превратился в вежливого водителя, чтобы снова не попасться на камеры. — Это просто ОГЭ ни на что в жизни не влияет, — отмахнулся Юра. Он бы признался, что ему сильно страшно, что он боится получить плохую оценку, но Отабек отстранён. Он вообще похолодел за последние дни. Возможно, усталость так на нём сказалась, а может, Плисецкий заебал. — Тогда хорошо, — Юра не знал, как разговаривать с Алтыном, не знал, что и думать, он просто исполнял свои обязанности, пока Юра исполнял свои.

***

— Подпишись в дневнике? — в комнате его ждала Мила, она печатала на его принтере шпаргалки для завтрашнего экзамена. В её интересах было, чтобы Юра сдал экзамены хорошо, хотя бы сдал их. Она не только сиделка для деда, ещё и что-то вроде няни для Юры. Раньше, до отъезда его в Великобританию, она целиком посвящала себя Юре, помогала с уроками и даже ходила с ним на каток. Сейчас она уже менее вовлечена в его учёбу, но всё же продолжает исполнять некоторые обязанности, подписывает бумаги, ходит на родительские собрания и вообще отражает всё то, что делает Юра, через призму себя. — Да, конечно, — она берет его дневник, листает пустые страницы, ставит одну и ту же подпись внизу. Классный сказал, что без участия старших их не допустят до экзаменов, потому Юра и потащил ей не заполненный дневник в надежде, что от одной проблемы его точно избавят. Ее подпись размашиста, красива, в центре фигурная буква М с несколькими рядами завитков. Девушка очень внимательно искала хоть что-то, что бы дало понять, как Юра себя ощущает, но дневник пустой, как и взгляд Плисецкого. — Я написала в родительском чате, что ты не пойдёшь на выпускной, — на последний звонок Юра тоже не пошёл, потому что Мила отпросила его. Потому что для Юры этот звонок будет точно не последний, да и в вальсе он не участвовал, что ему делать с мелкими школьниками на одном празднике. Напиться он мог и дома. — Спасибо, — только сказал Юра и открыл сайт с вопросами. Мила легла рядом, но Юра слегка отодвинулся от нее, и она увидела лёгкое пренебрежение, все же не стала помогать с вариантами. — Там главное сочинение толковое написать, — вставила все же свои пять копеек девушка и, увидев в дверном проеме Алтына, резко встала, поправляя волосы. Отабек смотрел только на нее, Юры будто не существовало. — Что писать на тему «Любовь»? — спросил старших Плисецкий, садясь с ноутбуком за стол. — Сначала расскажи, что это такое, — предложил ход решения Отабек, и Юра наклонился к листу. — Любовь — это чувство, которое не должно существовать, — написал Плисецкий начало сочинения. Согласился с словами автора и даже приложил два примера, один из книги, другой из жизни, выдумал что-то про любовь к русскому репу и отдал Миле на проверку. — У тебя красивый почерк, — телохранитель сидел на пуфике и смотрел в листок Юры, а Мила внимательно читала его опус. — Спасибо, — почему-то его похвала влияла на Юру дико. Он неосознанно краснел и отворачивался. — Ну на тройку сгодится, у тебя пара ошибок, ну если тест напишешь, четверку поставят. У тебя же четыре по русскому? — Юре не нужно было иметь красный аттестат, просто закончить эту глупую школу и забыть как страшный сон. — Ага, и пять по английскому, — после Милы сочинение проверил Отабек, но, взглянув на него черными глазами, тут же отвернулся. Наверное, Алтын никогда не ощущал такой тяги к русскому репу, какую испытывал Юра. — Я точно не на своем месте… — Что вы на меня так смотрите, у меня всего четыре класса церковно-приходской школы. — Мила засмеялась и слегка ударила Отабека в плечо худеньким кулачком. Юра не считал его шутку смешной, но вот реакция Милы только больше раздраконила его. — Участковый приходил, говорил, ты снова подрался, — сказала Мила, отворачивая лицо. — А я что, кого-то особенного побил? — Да, Юра на неделе снова влип, но это было пустяково для привлечения внимания. Для того, чтобы Отабек снова разнял школьников и подошел вытереть ему бледную каплю крови на щеке. — Да, зампрокурора сыночку, — Мила не ругалась, просто ждала реакции Юры. Пусть так он не чувствует себя виноватым, ведь и его неплохо так приложили за острый язык. — Ну я сказал, что мне их выпускной не всрался, они и напали, — пусть все было и не так, старшим стоило услышать лишь эту версию. Юра вообще хоть и человек хороший, какой-то непутевый, и сочинения у него типовые, и на пианино он брякает хреново, и с семьёй отношения так себе. Нигде он особо не нашел себе покоя с того самого дня, от него даже отобрали оружие, чтобы больше не стрелял, чтобы больше не гонял с охраной по злачным районам. При Якове жизнь вообще отстойная, так-то. — Вот, держи, я тебе определений накидала, если в сочинении трудно будет, а на этой стороне ударения, — Мила дала ему пачку маленьких шпор, склеенных, потому что на степлер металлоискатель запищит. Заботливая до тошноты, и Отабек вторит ей тоже, рассматривает шпоры, конспекты, вспоминает свои времена за партой и даже как-то вздыхает неправильно-добро. — Спасибо, — остаток дня Юра решал тесты, к сочинению больше не прикасался. Будет что будет, какая разница, ведь на уроках он почти не бывал, у репетитора по русскому так и не появился, и единственное, что он помнил наизусть из стихосложения русских авторов, так это весь альбом Фейса. На концерт которого его так никто не отпустил.

***

Утром его ждала поглаженная белая рубашечка, которую Плисецкий не заправил, и под твёрдой накрахмаленной тканью сердце греет пачка шпор. Паспорт, чёрная ручка, начищенные лоферы и хвостик, чтобы волосы не скрывали уши. Ведь вдруг у него наушник, какой же будет скандал. Ну жених прям готовый, выпускник их московской богадельни. — Ты всё знаешь, — Мила ждала его у машины, дала холодную бутылку воды, день будет жаркий, и шоколадку вкусную из Швеции с сублимированной малиной и орехами. — Поешь, когда тупить начнёшь. — Мне главное на тройку написать, — ответил ей Юра и шлепнулся в машину, Отабек тут же привязал его, как неразумное дитя, и Мила вырвала его паспорт без обложки из рук. — Это загранник, дебил! — вопила Она, тут же побежала наверх. — Ты реально взял загранник на экзамен? — Отабек усмехнулся недобро, и Юра пнул его в спину. — Я взял паспорт, я что, виноват, что у меня их пять? — Юра тут же закрыл рот. Алтыну это знать было не надо. Не нужно даже мыслить, что у Юры больше одного удостоверения личности и что он гражданин не одной страны хотя бы на бумаге. — Достаточно было бы взять основной, — Мила прибежала с верным документом, проверила Юру, еще несколько раз погладила по голове, но он лишь отвернулся. Настроения никакого. В школе жарко, их долго досматривают, раскидывают по кабинетам, сажают, потом ещё тысячу лет печатают бланки, выдают, рассказывают какие-то простые истины. И все же оставляют толпу переживающих школьников наедине с бланками. Юра пишет изложение быстро, не проверяя, потом так же быстро садится за тесты, значительно тупит, выходит несколько раз в туалет. Почему он должен знать хоть что-либо из этого дурдома? Пишет кое-как, не очень красиво заносит в бланк ответов. Над сочинением пыхтит уже сорок минут, как назло ему досталась семья! Кому же, кроме него, могла выпасть эта бредятина? Но такое сочинение он писал уже не раз и быстро набросал какой-то тупой глупости, слезливой и мало похожей на честность. Юра просто хотел выйти из душного кабинета. Шоколадку прикончил быстро, воду тоже почти всю выпил, но все же сдал свою работу одним из первых. Учителя недобро на него посмотрели, но все же поставили внизу бланка большую букву Z. И отпустили его с богом на улицу. Машина Отабека уже стоит на парковке, будто он никуда не уезжал, а Юра уверен, Алтын только подкатил, потому что снова мотался по своим тупым делам. Юра ищет хоть одного одноклассника, чтобы обсудить варианты, но на улице никого, только какие-то левые ребята. Школа полная людей, но все еще пишут экзамен, и наступает чувство, что Юра сильно проебался. — Ну как всё пошло? — Алтын будто искренне интересуется, будто ему правда любопытно, но Юра знает всё, он передаст Миле и деду всё, всё до последнего слова. Потому что они могут хранить секреты только три или четыре дня, а потом обязательно всё рассказывают. С Алтыном в разведку ходить себе дороже. — Не знаю, еще три экзамена, потом только резы будут, — Юра не сел в машину, пошел до дома пешком, но Отабек не оставил его одного, побрел рядом. — Хочешь побыть один? — Да… — Юра, может, и хотел быть один, но вот так идти по залитой солнцем Москве, проходить по пешеходному переходу вдоль красивых улиц было каким-то чарующим удовольствием. — Нет… Ты останься, — Юра не скажет, но только рядом с Отабеком для него город не кажется страшным, не кажется ужасно тяжёлым. И город превращается В ГОРОД… Странное чувство. — А по ощущениям? — Я что, знаю? — Юра недоволен, экзамен был сложный, реально сложный. Он не привык так жёстко тупить на протяжении двух с половиной часов, а ведь это только начало. — Ну, может быть, ты уже видел слитые варианты, и кто-то их прорешал, — но Юра знал, что это только больше испортит его ощущения от прожитого экзамена. Знать, что кто-то уже решил его хорошо, это пугало. — Не хочу! — Юра заметил впереди ресторан, поест сегодня тут. — У тебя моя сумка? — Она осталась в машине, — Алтын неуверенно пожал плечами. Движение в центре города было сильным, и возвращаться к Ауди путь неблизкий. Юра попробует расплатиться телефоном, но это очередная трудность, к которой он не готов. Школа вымотала его, и самое страшное, что когда всё закончится, наступит лето. Такое же шпарящее, долгое и под присмотром семьи. — Да чтоб тебя, — Плисецкий пошел вперед, перебигая парковку, только бы занять приятное место в тени летней веранды. Он точно закажет мохито со льдом и холодный салат. Отабеку тоже что-нибудь закажет, видно же, что тот нормально не пообедает сегодня с ним на поводке. Господи, какая же жара стояла над городом, будто тяжелое мокрое полотенце накинули на голову. Отабеку, видно, еще жарче в его-то извечно чёрном костюме, но Юре даже приятно видеть его слегка запыхавшуюся фигуру. — Юрий Ильич! — Отабек тут же крутанул головой куда-то не в ту сторону, Юра проследил взглядом, и прямо перед ним на непривычной для машинмест скорости неслась оранжевая кричащая ламба. Юру тут же толкнуло на капот другого «Мерседеса» не сильно, но так ощутимо, со скрипом и сильным хлопком. Плисецкий тряпичной куклой скатился на асфальт. Юра подумал только об одном русском слове. БЛЯДЬ! Крепко и знакомо. Плисецкий лежал на асфальте в пятидесяти сантиметрах от летней трассы и смотрел в голубое-голубое небо. Он не мог даже сделать вздоха, лёгкие будто устали держать воздух. Почему-то ему было так плевать, ведь он слышал голос Отабека. Только вот локоть болел и ноги тоже, а еще в ушах звенело и грустно было, так что на своих двоих он сегодня далеко не дойдёт. — Юра! Ты в порядке? Дыши. — Над ним стоял Алтын, проверял его глазами и на ощупь. — Руки, ноги целы? — В его глазах была уверенность, она буквально источала свой крепкий аромат. Он помог Юре подняться, придерживая того за талию. Тонкая струйка крови скатилась с локтя вдоль по запястью и окровила совсем целый айфон, хоть что-то уцелело во время этого дорожно-транспортного происшествия. Из тачки выскочила девушка, и вид ее был настолько продажный, что Юра даже не сдержал улыбки. Машинка точно подарочная. Девчонка бледная как лист сама перепугалась, но тут же нахмурилась и крикнула: — Ты что, совсем слепой?! — Ее голос срывался на фальцет. — Я же тебе сигналила: «Стоять надо!» Куда ты несёшься?! — Женщина, Вы на парковке, а не на трассе. Здесь пешеходы имеют приоритет. Всегда. Ваш «сигнал» не отменяет ПДД. И уж точно не отменяет адекватность. — Сказал Алтын, он, не повышая голос, бил в цель, холодно и тяжело. — Деда хотел подарить мне «Порш». А я даже пешком хуево хожу. — Юра не слушал криков девушки, не обращал внимания на скопившуюся толпу смотрящих, он только оперся спиной на «Мерседес» и продолжил разглядывать голубое небо. — Какую парковку?! Какие ПДД?! — Парировала курица, тыча пальцем в сторону Юры. — Он меня не видит, что ли? Он «Ламбу» не заметил? Пусть смотрит по сторонам, а не в облаках летает! — Я эти «Ламбы» каждый день вижу, — пробормотал Юра, но тихо так, почти бесшумно. Не было настроения орать на прохожих. Видно же, что у нее мозги вшиты в задницу. — По сторонам смотрят, когда переходят проезжую часть, а не парковочные ряды, — голос мужчины оставался ледяным. — Здесь приоритет у пешехода. Если вы не в состоянии управлять транспортным средством, чья мощность явно превосходит ваш интеллект, советую пересесть на самокат, и тот не электро. Для всеобщей безопасности. — Что сказать, в конфликте Алтын был прекрасен, Юра бы уже послал ее на хуй, а телохранитель терпеливо доносит до нее мысли. Но все прервалось, из ресторана вышел толстый мужик, он стоял чуть подальше и видел весь конфликт. Толстяк подошел ближе к Юре, и у него перехватило дыхание уже не от падения. Он наконец-то понял, кто хозяин этой «Ламбы». — А ты кто такой вообще?! Суфлер местный? Иди свои проблемы решай! — Она сделала шаг вперед, пытаясь подавить Юру физическим присутствием. Алтын не отступил ни на шаг. Мужик подбежал, слегка пыхтя. — Лиза! Что ты сделала? — Она ткнула наменюренным пальцем в Юру, а Алтын не сдержался, подошел к мужику. — Я — человек, который видит, как очередная дура на папиковой игрушке пытается вину за свою бездарность переложить на того, кого она только что сбила. У вас есть страховка? Водительское удостоверение? Или они прилагались к ключам в салоне? — Мужик слушал и не понимал, но вовремя увидел кровь на локте Юры, его уставшие глаза и связал все воедино. — Да как ты смеешь… — Девушка взорвалась, но ее крик потонул в новом, резком голосе. — Лиза, заткнись уже! Ты человека сбила! — Юра все же двинулся в сторону кафе, сел за стол. Пусть с этим говном разбирается Отабек. — Чей это ресторан? Его? — Юра кивнул в сторону толстяка, и подбежавший к Плисецкому с пачкой влажных салфеток официант тревожно кивнул головой. — Тогда скажи, что гайцов не надо, я прощаю за шикарный обед тут и прям сейчас. Алтын обернулся на Юру, решавшего проблему, и увидел, как тот уже пьёт холодный махито. Телохранитель вздохнул, глубоко сглотнул выступившую слюнку. — Извините, она идиотка последняя. Все уладим. Вызовем ГИБДД, страховка покроет. Лиза, прекращай позориться. — Мужик, видно, нормальный, просил Алтына взглянуть на ситуацию, но тот не отрывал взгляда от Юры. Плисецкий смотрел на всю эту какофонию из голосов возмущения и комментариев людей, девушка оправдывалась, мужик просил взглянуть на себя. Такая странная ситуация, и Юра вроде даже цел, ну, кроме этой небольшой раны, да и та, старая, просто зарастающая кожа после драки слезла, когда он упал на «Мерседес». Это стечение обстоятельств, одно из таких, к каким Юра уже привык. Не все его травмы были виной бандитских дележек, не все его боли были невыносимыми.

***

Юра не хозяин собственной жизни, особенно в такие моменты спектаклей. И он точно повторится не единожды. Главное было лишь то, что Отабек не смог его защитить, что прибежал слишком поздно, что Юра решил ситуацию мирно и даже наелся, что спокойно принял извинения мужика и на такси один доехал до дома. — Ты точно на экзамене по русскому был? — Домой Плисецкий вернулся вновь помятый и грязный, но опять победителем. Отабек приедет позже, да и нахуй его, и без этого красавца проблем хватает. — Ага. — Юра испуганно дернулся наверх, только бы не говорить с Яковом, но тот схватил его за раненную руку. — Я знаю про рыжую «Ламборгини». — Откуда-то Яков знал о каждом грязном деле Юры, о том, о чем он не стал бы говорить с дедушкой, чтобы не тревожить старика. — А я знаю, что у вас контракт с японцами сорвался, а вы всем говорите, что все получилось. — Юра впервые огрызнулся на крестного, впервые нашел силы сказать о информации, которую смог нарыть на Фельцмана. О многих своих финансовых успехах старик просто врал. — Не будет больше у нас деталек для «Ниссанчиков». — Ты врёшь! Я заключил выгодный договор и уже принял две поставки. — Яков расправил плечи, а Юра сжался. — Виктор уговорил японскую сторону, в отличие от тебя, от парня толк есть. А ты даже до дома целым в состоянии дойти не можешь. — Юра забыл, что у них в семье есть Виктор, человек, способный развести кого угодно на что угодно. Значит, контракт все же есть, значит, Плисецкий вновь провалился. — В следующий раз, когда будешь рыть на меня, проверь датировку, в нашем бизнесе за час может измениться больше, чем все, что ты, мальчик, делаешь годами. — Юра отвернулся, стыд залил его лицо. Яков говорил правду, и оттого казался еще более устрашающим, этот человек всемогущ, а Юра может лишь договориться о мохито, и то, растратив на это свою кровь.