Family ties

Тем временем Отабек, с трясущимися от яда руками, но с холодной яростью в глазах, строил логические цепочки. — Он пеший. Испуган. Не поедет в центр. Он будет прятаться в спальных районах, в промзонах. Ищет укрытие. Пока они с Гошей объезжали вокзалы, проверяли камеры вокруг всех станций метро на востоке города. Работали с картой, вычленяя самые грязные, самые заброшенные места, куда мог бы податься напуганный подросток. Виктор звонил «своим» людям, раскидывая низовую сеть: «Ищем пацана, рост метр шестьдесят пять, глаза зелёные, в худаке чёрном, за вознаграждение, конечно». Они чувствовали, как время уходит. Каждая минута увеличивала шансы, что Юру всё же найдут сначала не они. Или что с ним что-то случится просто так, от голода, холода и неадекватных решений. К утру они уже обшарили несколько подобных районов. Гоша, еще более бледный и небритый, с горящими глазами, вёл машину, безостановочно сканируя тротуары. — Он где-то тут, Отабек. Чую. Он уже на изломе. Надо его найти, пока он не натворил глупостей. Или пока за ним не приехали другие. — Они ехали по мокрым от дождя улицам спального района, и их взгляды, как сканеры, выхватывали из утренней толпы каждого подростка в тёмной одежде и с капюшоном на голове. Гоша и Отабек нашли его, наконец-то нашли, в том самом полуразрушенном коттедже. Его выдал случайный патруль «низовых» ребят, которых подключил Никифоров. Парни заметили свежие следы на пыльном полу и позвонили уже подъезжающему авто. За ними тут же дернулся Виктор, он не мог не понаблюдать это. Алтын с Поповичем ворвались внутрь первыми. Юра сидел, прижавшись в углу на втором этаже, на том самом куске брезента. Он не спал. Его глаза были огромными, тёмными кругами боли и страха. Увидев их, он не закричал. Он просто съёжился ещё сильнее, словно ожидая удара. Но они не собирались его ругать, лишь следили глазами за его целостностью. Приказ Якова: даже если Юру найдут и его жизни ничего не будет угрожать, никто, кроме Виктора, не имеет права трогать Юру. Никифоров, не говоря ни слова, перешагнул через груду мусора и грубо схватил Плисецкого за плечо, подняв его на ноги. — А ну пошли, ебучая историчка! — его голос хрипел от натуги и сдерживаемой ярости. — Нагулялся? Деду, гад, насрал на всё, а теперь в говне сидишь? Юра попытался вырваться, слабо, безрезультатно. — Отстань от меня! — его голос сорвался на визгливый, истеричный шёпот. — Я не поеду! Они убьют! Вы все… Вы все их приведёте! — Да ты ахуел совсем! — Гоша, психованный, подошёл ближе, он ебался с этой проблемой сутки. Лучше бы его вырубили, чем пытались отвести в машину. — Кто тебя, сопляка, убьёт? Мы тебя сейчас здесь сами прибьём, сука, за такие фокусы! Отабек молча наблюдал, его лицо было каменной маской. Даже если ему было жалко Юру — грязного, бледного, с дикими глазами. Всё равно даже Алтын злился на этот побег. Юра на другом краю Москвы, в четырёх часах езды от дома! Но Юру всё равно было жалко, его красная губа дрожала, а глаза наполнены слезами, добивал он его сильнее угроз Вадика. Они с Гошей впихнули его на заднее сиденье служебной иномарки. Гоша сел рядом с Виктором, Алтын приземлился на заднее, не выпуская Юру из своей цепкой хватки. Машина тронулась. Он гладил его ледяные дрожащие пальцы, а Юра неосознанно прижимался к его плечу. Отабек не будет на него орать за побег, не будет, он только распирает ладонями тепло его плеча. — Прости, — на ухо Юре сказал ему Алтын, когда Виктор снова разродился гневом. — Ты вообще понимаешь, что натворил? — Виктор не унимался. — Твой дед… У него, блять, чуть сердечный приступ не случился! Вся Москва на ушах стоит! Из-за тебя, щенка! Из-за твоей истерики! — У меня истерика? — Юра вдруг выдавил из себя смешок, похожий на стон. — Меня чуть не убили! На моих глазах Беке укол всадили! А вы… Вы как будто ничего не случилось! — Ничего не случилось? — Гоша оскалился. — Для тебя, падаль, сейчас самое пиздатое в жизни только начинается! Думаешь, мы тебя домой, к Милочке повезём? Хрен! Мы тебя к нему везём. К Дедуле. И он с тобой, засранец, поговорит по-взрослому. Без сюсюканий. Юра замолк, сжавшись в комок. Эти слова подействовали на него сильнее, чем крик. Страх перед дедом, перед его молчаливым, тяжёлым гневом, всегда витал в доме. А сейчас…

***

Машина въехала в ворота частной территории. Дома, больше похожего на крепость. Юру вывели из машины и почти протащили через двор. В гостиной, в своём огромном кожаном кресле, сидел дед. Он был неподвижен. Лицо — серое, как пепел. Но глаза… Глаза горели холодным, сконцентрированным огнём. Виктор грубо подтолкнул Юру вперёд, не переставая опасно улыбаться всем присутствующим. Яков стоял позади Николая, но молчал, впервые в жизни Якову было нечего сказать по поводу ситуации. — Нашёл, Николай Дмитриевич. Жив, цел. Немного пошмонался, но в целом… в порядке. — Дед медленно перевёл взгляд с Виктора на внука. Комната замерла. — Выйдите, — тихо сказал Плисецкий. Его тихий, хриплый голос прозвучал громче любого крика. Гоша и Вик, не говоря ни слова, развернулись и вышли, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. яков дернулся за ним даже он в этой ситуации будет лишним. — Алтына мне на ковер, я сам разберусь с ним. — пробормотал чуть тише Фельцман, Никифоров согласно кивнул, тут же дернулся к комнатам персонала. Юра ведь остался стоять один посреди огромной комнаты, под прицелом этого взгляда. Он смотрел в пол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Разглядывал для уверенности ковёр. — Подойди, — сказал дед. И Юра, повинуясь древнему инстинкту, сделал шаг. Потом ещё один. Он подошёл почти вплотную к креслу. Дед медленно, с трудом поднял свою узловатую, покрытую старческими пятнами руку и… положил её ему на голову. Рука была тяжёлой и тёплой, как в детстве. — Испугался? — спросил Николай. И в его голосе не было ни капли гнева. Только усталая, бесконечная грусть. Юра не выдержал. Всё, что копилось сутки — страх, паника, унижение, злость — вырвалось наружу глухими, разрывающими душу рыданиями. Он рухнул на колени перед креслом и уткнулся лицом в дедовы колени, сотрясаясь от беззвучных, страшных слёз. Дед не гладил его, не утешал. Он просто оставил свою руку на его голове, как печать. Как защиту. И как приговор. — Всё, — тихо сказал старик, глядя поверх головы внука в пустоту. — С игрищами покончено. Ты сделал свой выбор. Теперь будешь жить по-моему. Понял? Внук не ответил. Он просто плакал, понимая, что его побег закончился. Не тогда, когда его нашли. А прямо сейчас. В этой комнате. И началось что-то новое. Что-то, отчего на душе стало ещё холоднее и страшнее, чем в том заброшенном строении. Он променял свободу на безопасность. И теперь принадлежал деду и его миру полностью. Без права на истерики. Без права на слабость. Навсегда.