Ежа неси и не беси

– Шаст, я умоляю. Сережа стоит у порога с очень проникновенным лицом, ещё чуть-чуть – и настоящий закос под Кота в сапогах. У него через несколько часов самолёт, вечером какой-то там симпозиум, и… пятилетний ребёнок в машине. Пятилетний Арсений в машине. Тот самый Арсений, который “Антон, ваш опыт был бы очень ценен для моей диссертации” и “Я буду очень благодарен, если смогу понаблюдать за тем, как вы работаете” и даже “У вас пальцы ювелира, Антон”. – Всего несколько денёчков. Оксана возвращается в пятницу, он спокойный, надо просто проследить, чтобы ел там три раза в сутки, спал нормально, не убился ни обо что. Антону хочется сказать, что с последним Сережа как-то просчитался, учитывая то, в чью квартиру он хочет притащить ребенка. Но Сережа и сам обводит взглядом комнату, увешанную кучей амулетов и заставленную на любой вкус и цвет артефактами и инструментами колюще-режуще-придавливающе-удлиняюще-пилюще-расплавительного толка, и слегка кривится. – Я помогу всё спрятать. Просто второй вариант – Заяц и Олеся, а им самим нянька бы не помешала. Или Бебур, но вампиры, сам знаешь… Арсения он, конечно, не выпьет, но это как коту мышь на сохранение дать. – Варнава? Друг глядит осуждающе. Кажется, в этом городе известно чуть ли не каждому, что между магами вражда того толка, что непонятно, то ли убьют друг друга, то ли засосутся. Скорее всего и то, и то рано или поздно. – Крайний вариант. Если не будешь справляться, звони ей. Скажешь, я попросил. Сережа морщит лицо в куриную попу, и Антон со смешком решает сказать в конце, что всё-таки просил её о помощи. Просто для забавы. – Тащи сюда своего Арсения. Идея всё ещё кажется сомнительной, но отдавать детеныша в руки Бебура правда не хочется. Не потому, что ему самому нужен Арсений, а потому что оказаться в руках Бебура… ещё и будучи маленьким. Брр. Хотя у него даже есть свои дети вроде. Опыт, получается. У Антона есть опыт кормления кошек у свалки, чуханья хомяка Эда, злых гляделок с вороном Кати и покупок шоколадных сфер детям Поза. А, ещё он по молодости оживил пластикового робота, который целых два часа до утраты искры ходил за ним по пятам. Бедолага… Пока Сережа уходит, Антон сгребает всё более-менее опасное в кладовку, запирает её всеми возможными заклинаниями и ключом для верности, сооружает из кресла подобие детской кровати и критическим взглядом оглядывает квартиру. И ну… если Тени будут к ним благосклонны, никто не умрёт. Друг возвращается, и заметить, что он не один, можно только по торчащей из-за штанины детской ручонки. Арсений прячется за Сережкину ногу и выходить оттуда, кажется, не намерен. – Арс, Арсенька, ну. Дядя Антон очень добрый. У него есть классные игрушки. Тебе же понравился лягушонок в университете, у дяди Антона такие же есть. Арсения это не трогает от слова совсем. Антон переглядывается с другом, пока ребенок бросает на него недоверчивые взгляды. – Я поеду туда, где будет очень много взрослых дяденек и тётенек, и не смогу за тобой следить. А ты пока поиграй с дядей Антоном, хорошо? Ага, хуй там плэвэл. Вот так эти мужики, вначале “у вас пальцы ювелирные”, а потом за штанины друзей прячутся. Антон садится на корточки. С полминуты они с Арсением просто друг на друга смотрят, после чего Шаст встаёт. – Если Арсений не хочет, то не будем его заставлять, – Сережа хмурится, пока детские глаза глядят удивлённо из-под чуть неровной чёлочки. – Раз он боится… – Я не боюсь, – тоненько, но твердо мяукают снизу. Вот так, дорогой, молодчина. Прямиком в капкан. Ребетёнок опасливо, но встаёт с ним на одну сторону, пусть и чуть поодаль, и глядит теперь на Серёжку. Серьезно так глядит, прям будущий профессор. – Пока, дядя Сиёжа. Дядя Сиёжа удивлённо крякает что-то про эти ваши штучки, машет им обоим рукой и со словами “Ну, удачи, Шаст” уходит. Без напутствий, мол, “веди себя хорошо” для Арсения или “не оставляй его один на один со своими шайтан-изобретениями” для Антона. Видимо, устал и слишком рад сплавить груз. Настолько ему доверяет? Когда Антон отмирает, ребёнка рядом уже нет. Стоит у книжной полки, рассматривая корешки его немногочисленной коллекции. – Ты читать умеешь, что ли? Смотрят на него как на идиота. Хотя Антон точно помнит, что сам учился читать по старинке, в восемь лет, до этого все книжки ему заботливо на разноголосье читала мама. Арсений, быстро потеряв интерес к его книгам, уходит к рабочему столу, пока Антон неловко ходит за ним, не уверенный, что ему стоит делать. Чайник поставить, что ли. Превратить часть барахла в детские игрушки. Загуглить, как там с детьми его возраста обращаться. Дать в руки что-нибудь интересное и заняться своими делами, да. *** Просчитался, но где. План занять чертёнка чем-нибудь и спокойно заниматься своими делами, держа его в поле видимости, рушится ещё в зародыше. Арсений каким-то чудом (без шуток, Шаст сам так не умеет) создаёт воздушную 3D-модель по его чертежам, пока Антон заваривает чай. Та тут же начинает со свистом перерабатывать воздух, пугая привыкшего к тишине дома Антона. Хорошо хоть модель упрощённая и не впитала в себя всю магию из тщедушного детского тельца. Арсений кажется довольным собой и уже занимается вторым чертежом. Который по плану портал-ловушка, раскидывающий жертву по разным уголкам страны, и какой эффект будет у модельки, Антон предсказать не может. Потом чертёнок зачем-то выливает в унитаз все его шампуни (они, видите ли, грустные и устали быть в бутылках). Рисует на стене боевые сражения пирата (похожего на сосиску) и космо-полицейских (похожих на оранжевых сосисок в погонах), становится невидимым и прячется от него по углам, пока Антон передвигается по дому медленными осторожными шагами, опасаясь сшибить его ногами. Арсений при этом пугающе серьёзен и тих, не капризничает, не плачет и не шумит, так что узнать, что что-то идёт не так, можно, только если непосредственно за этим наблюдаешь. – Арс, ну выходи, я не буду ругаться, – капитан Сосиска со стены криво улыбается и почему-то не исчезает с обоев стандартными чистящими заклинаниями. Со стороны кладовки что-то тихонечко шуршит, и Антон в лучших традициях ниндзя движется в ту сторону. Неуловимые колебания воздуха проходят совсем-совсем рядом, и, наугад проводя рукой по воздуху, он тут же мягко перехватывает ребенка за торс. Опускается на коленки рядом и шепчет в невидимую макушку: – Попался. Мелкий замирает и, кажется, даже не дышит. Не проявляется и вообще не подаёт никаких признаков жизни. – Арсений? – тело дёргается в попытке бегства, но Антон не планирует снова полчаса блуждать по квартире. – Тише ты. Не бойся. Можно было бы проявить его самостоятельно, но воздействовать магически на детей не то чтобы очень полезно. Из-за того что дети стихийники и не контролируют силу, как отреагирует их организм на внешнюю магию – угадать всегда сложно, а учитывая ситуацию Арса и воздействие сверху ещё то ли зелья, то ли заклятия… В общем, было бы здорово, если бы он сам стал снова видимым. – Я тебя отпущу, а ты… постарайся не чудесить. Дам тебе артефакты и... можешь делать с ними что хочешь. И на стенах можешь рисовать. И книги любые брать, – Антон вспоминает заклинания из этих книг, поджимает губы, поняв, что поторопился, и решает просто скрыть те, что поопаснее, – Хорошо? Макушка спустя пару секунд слегка движется в неуверенном кивке, и Шаст тут же освобождает пленника, надеясь, что тот не унесётся с визгами. Мальчишка остаётся на месте. Всё ещё невидимый, но стоит рядом, пока он отпирает кладовку и выискивает хоть что-нибудь, что потенциально не может убить. Вываливает на пол кучу охранных безделушек, поисковые штуки, парочку предупреждающих об опасности, ботинки, создающие легкую невесомость (дай Тьма, он не разобьёт голову о потолок), глушилку звуков, мозаичный сейф, кучу разряженных колец, способных разве что служить фонариками, блокноты для связи, говорящее зеркало и охапку очков. Очки просто красивые. Вылавливает за ворот рубашки чертёнка, пытающегося прошмыгнуть в кладовку, и снова запирает её. Невидимый Арсений дует губы (Антон натягивает очки-тепловизоры), но послушно забирает новые игрушки и удаляется в комнату к чертежам. Предварительно стертых с видавшего виды пергамента – Антон не дурак повторять те же ошибки. И, пока Арсений тихо ковыряется в безделушках, Шаст подчищает книги, забирает одну себе и устраивается с ней в кровати. В целом, жить как будто даже можно. Работа над заказами отодвигается, но, во-первых, есть ночь, а во-вторых, некритично, потому что срочного у Шаста ничего нет, а остальное подождёт. Создание артефактов дело такое. Многие заказы уникальны, и, чтобы совместить разные виды магии, зачастую требуется достаточно много экспериментов. Ещё заказов много, и все об этом знают, так что на быстроту рассчитывают, только если это заранее обговорено. А ребенок умнее, чем, кажется, положено в пять лет, и идёт на переговоры, так что возможно.. возможно, все будет хорошо. – Ты совсем не помнишь, что было, да? Арсений поднимает голову, прекращая расколупывать железного жука. – Когда я был взлослым? – Антон кивает, удивляясь: пацан знает, что случилось. – Помню, что ты плиходил в смешных штанах в нувилситет. Ага. Значит всё-таки кое-что. – А про дядю Серёжу что помнишь? – Секлет. Даже какое-то понятие чести у пятилетки, видимо, имеется. – А про себя? – Я умный, – вот уж сам себя не похвалишь… Хотя справедливости ради, профессорами просто так в самом деле не становятся. – А как случилось, что ты стал маленьким? Арсений хмурит бровки и выглядит достаточно забавно в своей серьезности, но выдает странное: – Я хотел разоблаться. Хм.. возможно неудачно вскрыл временной стазис любого формата. Хотя нет, тогда скорее бы зациклился, чем отмотал время назад. Неправильно сваренное зелье омоложения? Антон не разбирался в травках, но как будто так далеко они не молодят. В общем, чудеса. Было бы интересно узнать, как он так. Под вечер, когда глаза уже в кучу собираются от мелкого шрифта, а в животе урчит, они решают выйти на улицу. Во-первых, детям вроде как полезно дышать. Во-вторых, из еды дома только яблоки и укроп. Арсений сосредоточенно надевает ботиночки с медвежатами и лёгкую куртку (интересно, где Сережа взял детскую одежду. Она настоящая, не переколдованная из других вещей). И так же сосредоточенно берёт его за руку, вызывая какое-то странное ощущение… такое, будто тебе дуло пистолета под рёбра приставили. Антон мужественно с этим справляется. Они идут в супермаркет под удивленный взгляд соседки, наверняка решившей, что Шаст украл пацанёнка, чтобы ставить над ним эксперименты (Антон её даже не осуждает после всего того, свидетелем чему она была). Заслужил, ничего не скажешь. А магазине пацаненок не утрачивает своей сосредоточенной серьёзности. На вопрос, что они будут есть, выбирает капусту, картофель и гречку, и Антон понятия не имеет, объяснять это жизненными ценностями взрослого профессора или просто детской сознательностью. Антон на всякий случай кидает хлопья с динозаврами и клубничное молоко ко всем этим правильным овощам-крупам-консервам. Домой возвращаются длинной дорогой через детскую площадку. Мелкий немного лазает по лианам (Антон на кончике пальца держит левитацию на случай падения пацана), подходит знакомиться к девочкам на качелях (те почему-то начинают плакать спустя пару минут), задумчиво сидит у цветочков цикория рядом с бордюром и возвращается назад, кажется, чем-то расстроенный. Молча тянет его с площадки и так же молча идёт, совсем уж становясь похожим на хмурую тучку. – Не грузись, Арс. Это девчонки, они.. такие. – Я, кажется, их обидел. Антон косится на Арсения, не уверенный, стоит ли говорить, что он точно их обидел. – Но ты не планировал? Пацан качает головой. – Значит, все хорошо. Так бывает. – Как когда дядя Селёжа сказал, что ты мог бы вытащить голову из задницы и… – Да, – поспешно гаркает Антон, сворачивая тему. – Да, Арсений. Мелкий пристально на него пялится, видимо, что-то обдумывая. Интересно... память фрагментарно сохранилась, но регрессия психики все равно произошла, объясняя прошлое очень обрывочно и неполно. Наверное, первоначально пацан вообще был в шоке и понятия не имел, кто он и куда он. Или память восстанавливается постепенно? – Пошли домой. “Домой” от человека, который пробыл в этом самом доме от силы часов пять, ощущалось странно, но... кажется, хорошо. По крайней мере, радовало, что Арс не паниковал и не требовал вернуть его обратно к Серёже. Прохладная маленькая ладошка в его руке ощущалась примерно так же. *** Арсений становится молчаливее. Он и до этого не то чтобы много разговаривал, но после случая на площадке совсем уходит в себя. Шаст пытается выяснить, что тот хочет на ужин, и в итоге варит им гороховый суп, не добившись ответа. Пытается расспрашивать про прошлое и университет, но если поначалу Арсений вяло и неохотно что-то отвечает, то потом тот просто начинает его игнорировать. Шаст пытается растормошить его, начиная сам рассказывать кое-что понемногу, но на это Мелкий не реагирует. В общем, беда. Он оставляет пацана в покое, так что они молча ужинают, а затем тот снова уходит колупаться в магических побрякушках. Шаст не отвлекает. Снова берётся за книгу и практически забывает о существовании пацана, пока тот не переносит к кровати Шаста все свои сокровища, устраиваясь у него в ногах. – Эй, ты чё, мелочь? – Арсений всё ещё молчит, игнорируя любые обращения, прижимается спиной к ноге, разбирая на части шкатулку. Антон хмурится. Может, это норм у детей и ему просто надо дать пространство. Подумаешь, не хочет разговаривать, если бы взрослым в обществе тоже можно было бы так игнорировать других без всякого осуждения, Шаст может даже и рад был бы. Или он что-то не так сделал? Допытываться пацана, чтобы вылезал из скорлупы, или отвалить и не теребить? Шастун с кряхтением переползает на пол так, чтобы оказаться позади мальчишки и тот продолжал прижиматься к его лодыжке спиной. Ну… вроде показали, что против его компании ничего не имеют. Да и то, что Антон открыт к разговорам, он вроде тоже обозначил. Ага, а тот самый момент, когда гаркнул при воспоминании о сережкиных словах. Психолог года, чтоб его. Книжка перекочевывает в одну руку, а ребетёныш ёрзает и ещё сильнее откидывается на шастову ногу, держа в ладошках железного жука и шкатулку с двойным дном. – Ты тупой жук, ты ничего не умеешь! – шкатулка нападает на бедолагу, сносящего град ударов деревянного корпуса. – Ты только всё портишь! – Я не специально, – голос у Жука расстроенный и почти плаксивый, – я не хотел! – Ты всегда не хочешь, и всегда всё получается ужасно! Лучше бы тебя не было! – Жук падает, убитый смертоносным ударом, с ним падает и ладошка Арсения, ударяясь о пол тыльной частью. Шкатулка же дьяволически – насколько это способен реализовать детский голос – смеётся и радостно уходит к другим игрушкам. Ого, какие страсти… Антон осторожно и медленно, ожидая запрета каждую секунду, берет оттуда кольцо-печатку. – О нет, дорогой Жук… – голос хрипит поначалу, но выходит правда грустным. Печатка “подходит” вплотную к лежащей ладошке, – как же я буду без своего друга. Мне нужно ему помочь! Арсений на действо никак не реагирует, но следит внимательно. Из толпы выбирается стальная запонка на роль лекаря. – Я могу помочь! Я умею лечить любые раны! Тут Арсений оживает и двигает шкатулкой. – Его нельзя лечить, он плохой. – Он ошибся, но это не делает его плохим, – говорит запонка уверенно. – Все ошибаются. Шкатулка молчит. – Он делает очень много хорошего, – добавляет печатка. – Он помог мне.. построить новый дом. И… собрать клубнику в саду. И спас собаку от разбойников. Антон несёт околесицу, придумывая на ходу и надеясь, что все делает правильно. – Он очень хороший друг. И мы его любим. А что он иногда говорит обидные вещи, он правда не специально. И он потихоньку учится. Это нормально – чего-то не уметь. Арсений отчего-то бросает шкатулку и подтягивает коленки к груди, утыкаясь в них носом. Сердце замирает. Он напортачил? Антон замирает над сжавшимся мальчонкой, ощущая, как нехило так сжимается что-то в районе сердца. А когда из коленочного убежища доносится всхлип и Арсений начинает плакать в голос, становится совсем плохо. Антон сидит в полной растерянности, не зная, что предпринимать, и на каких-то напуганных недо-инстинктах решает осторожно Арсения приобнять. Тихонько так, опасаясь, что сделает только хуже, но Арс разворачивается и вцепляется в футболку ладошками так, что, будь он сильнее, на коже бы остались отметины. Прячет лицо в подмышке, оставляя мокрые следы на футболке. Плачет навзрыд, как будто держал в себе всё напряжение мира целый год и только сейчас прорвало. Антон, перестав сомневаться, держит его крепко, прижимая к себе и позволяя проплакаться. *** Он абсолютный идиот. Арсу сколько, пять? В этом возрасте он от мамы отходил, только если знал, что она в двух шагах и если он повернет голову, то увидит ее. А пацаненка оторвали от привычного дядьки, заставили сменить место жительства, к которому он более-менее привык, оставили наедине с незнакомцем, это ещё не считая того, что ты резко оказываешься в непонятных обстоятельствах с непонятной памятью абсолютно беспомощным. И ему пять. Антон вдруг с чего-то решил, что, раз он такой рассудительный и тихий, значит, в целом можно относиться к нему, как ну.. к взрослому. Вымотавшись истерикой, Арс засыпает прямо там, у него в руках, лобешником в ключицу. И только так, обнимая это крохотное зарёванное и вспотевшее от собственных слез существо, до Антона наконец доходит, что у него на руках р е б е н о к. Абсолютно малюсенький комок плоти, которого держать-то страшно, не боясь переломить. И всё вот это трогательное хрупкое существо абсолютно точно не рассчитано на то, чтобы справляться с хуйней, с которой приходится почему-то справляться. Решить в пять лет, что ты не достоин жизни, потому что всем причиняешь боль, это, конечно... Ебать. Антон на это не подписывался. И, что-то ему подсказывает, Арсений – тоже. Антон относит его в кровать, накрывая одеялом и решая не переодевать, чтобы ненароком не разбудить. Смотрит на покрасневшее лицо, ещё не просохшие дорожки слез и залегшие тени под глазами и снова с полнейшим ахуем осознает, кого ему сбагрил Сережа. Нести ответственность за это полупрозрачное щемящее сердце существо? Да пиздец нахуй. Ему даже комнатное растение нельзя доверять, алло, какой ребенок. Хочется прямо сейчас позвонить Сергею и сказать, братан, ты крепко обосрался, приезжай, ёбанный в рот, твой симпозиум не стоит даже волоска с головы этой мелочи. Какой нахуй симпозиум, Сережа, ты ёбу дал? Антон находит себя уже минут десять кусающим ногти над детской кроваткой и усилием воли заставляет себя уйти на кухню, выключив свет. Пиздец, надо всё-таки отдать паренька кому-то более умному. Просто тихонько дожить до момента, когда приезжает Оксана. Всего пара дней, он справится. Да. Всё будет хорошо. Надо просто быть мягче. И не таким… ну, чурбаном неотёсанным. Ему ещё в самом деле повезло, что Арсений такой осознанный для своих лет. Антон закрывает дверь и уходит на кухню. Завтра позвонит маме и спросит, чего куда. Вообще как вариант взять Арсения подмышку и поехать к маме с ним – она явно лучше справится. А сейчас идти спать, а завтра что-нибудь придумается. Завтра придумывается, что Арсений подтянулся за ночь и выглядит теперь на целых семь. Просыпается, осоловело глядя вокруг и пытаясь понять, что происходит, находит его взглядом и, кажется, успокаивается. По крайней мере, приподнятые плечи опускаются, а лицо становится более спокойным. Сам Шаст спит вполглаза, опасаясь, что пацан проснется и учудит чего, просыпается рано и разваливается со вчерашней книжкой. Давно он так много не читал, всегда как будто дела поважнее находились. А тут делать что-то другое, потеряв из вида пацаненка, ощущается пугающим. – Антон! – Арсений жмурится в робкой улыбке и тут же принимается рассказывать, – мне приснилось, что дядю Серёжу украли инопланетяне. И мы с тобой полетели его спасать. Прям в шлемах, в космолёте. И там были монстры жвачные, розовые такие, они пузырились, и ты их мечом такой, – Арс машет сцепленными руками, показывая, как он их мечом, – а они только липли на меч и тянулись. Ты чуть не погиб. Но я тебя спас, не боись. Голос Арса звучит гордостью, и сердце почему-то снова наполняется чем-то горячительным. Как вчера, только ощущения пистолета под ребрами уже нет. – Не боюсь. – Да, и вот я их всех сжевал с помощью огромной лягушки. И в пузыри мы потом грабителей сажали, – пацану их сновиденческая смекалка явно нравится. И он начал немного смешно с крохоткой пробуксовкой проговаривать “р”, вызывая у Шаста глупую улыбку, будто он сам всю ночь учил ребенка правильной артикуляции. – В общем, мы спасли дядю Серёжу и полетели вместе назад. – Ему повезло с таким спасателем. И мне, – Арсений щурит глаза, будто пытаясь уловить в его словах насмешку. Но Антон искренен и просто по-человечески рад, что пацанёнок чувствует себя хорошо. Ещё и, кажется, оставил все вчерашние метания на тему собственной ужасности. – Спасибо, – тихо, почти на грани слышимости произносит Арс, комкая одеяло. Антон встаёт, пока тот снова не нашел повод, чтобы загнаться. – Пойдем завтракать, чемпион. Силачам нужны силы, чтобы всех спасать, ты в курсах? Арсений улыбается. Антон умирает. Они идут в парк аттракционов. Спустя пять лет с момента открытия Антон там всё ещё не был, так что программа направлена не только на Арса, но и на самого Шастуна (которому, впрочем, отлично жилось и без крутящихся машин-убийц, от одного взгляда на которые начинало мутить). Арсения в силу роста на них не пускали, чему Шастун был почти до слёз рад. Ловить левитацией ребенка на детской площадке и на американских горках – это всё-таки два разных “ловить ребенка”. Арсений не печалится. Ему нравится радужная сахарная вата, нравятся смешные ростовые куклы детских персонажей, нравится стрелять в тире по шарикам, пока Антон держит его на весу, чтобы обеспечить обзор. Зеркальный лабиринт и кататься на лодке по бутафорским туннелям тоже нравится. В общем, то ли он просто был впечатлительным радостным ребёнком, то ли Сережа держал его в университете и не выводил на прогулки, то ли в целом Арсений отвык себя радовать за годы научной работы и преподавания. Антону тоже нравится. В основном то, как всё нравится Арсению. Ну и нелепая змея, которую они выиграли в тире (прицел чуть-чуть корректировался Шастом магически в полете. Самую малость.) тоже была забавной. Домой Арсений возвращается с липким лицом и голубым сахарным красителем на щеках, наоравшийся, набегавшийся, пропотевший и обнимающий смешную лупоглазую змею, как главное сокровище планеты. Антон тихонько над ним посмеивается, отправляя дурилку в душ с охапкой чистой одежды (Серёжка снарядил пацана рюкзаком, в котором пространственно сжато оказался упакован комплект вещей разных размеров на все случаи жизни). Успешно кормит пацана едой посерьёзнее, чем сахарная вата и шипучки (Антон, они взрываются во рту, попробуй!), и отпускает возиться со вчерашними игрушками. Маме звонит только под вечер. Мама как всегда тихим и добрым голосом говорит, что он поступил правильно и что она им гордится, что они могут приехать в любое время дня и ночи и что она верит в его чуткое сердце, которое всегда знает, как поступать. Из советов последовало только уметь слушать, потому что люди всегда говорят, как им помочь, даже если это не на поверхности. Под конец он чуть не расплакался, сказал, что любит её, и сбросил звонок под мягкий смех и ответное “и я тебя, котёнок”. Хотелось обнять весь мир. – Ты говорил с мамой? – Арс возник на пороге кухни бесшумно, и было совершенно непонятно, как долго он там стоял. – Угу, – Арсений потерянно на него глядел, словно Шаст сказал, что убивает котят. – Арс, ты чё? – Ничего, – во взгляде пацана как будто даже страх промелькнул. – Все хорошо. Как убедительно свое “все хорошо” мяучит. Сейчас же клешнями не вытянешь, что не так… Антон кивает все ещё пялящемуся на него ребятёнку и идёт в их комнату, надеясь, что, если дать пространство, это сработает, как вчера. Когда Арсений захочет, он сам скажет. Арс снова усаживается к нему в ноги, Антон снова сползает на пол. – Почитай мне? Шастун, остановившийся на “теории симпатической гибели”, связывающей смерть создателя и/или владельца артефакта и артефакт, и рассудивший, что для семи лет это как будто не очень подходит, призывает с полки Фрая. Недетское, конечно, но хотя бы художественное. – Книга про колдунов. Подходит? – макушка шевелится в кивке, и Антон, устроившись поудобнее, начинает, стараясь читать медленно и выразительно. Арсений слушает внимательно. Даже вопросов не задаёт поначалу. Потом, когда директор издательского дома признается сотруднице, что хотел бы украсть у нее кота, так этот кот ему нравится, спрашивает: – А где их родители? Антон, уже подпривыкший к странной детской логике, отвечает: – Наверное, где-то живут. Счастливо и радостно, тут просто не написано. – А почему не приходят за детьми? – Потому что дети уже большие, – Антон начинает подозревать, что что-то не так, и прикусывает губу, понимая, что надо лучше обдумывать фразы. Арсений смолкает, видимо делая какие-то выводы. – За мной не приходят, потому что я уже был большим? – Арсений… – Я им не нужен? – пугающе серьезно спрашивает пацан. – Я плохо себя вёл? – Арс, эй, эй, притормози, ковбой. Арсений поворачивает к нему лицо, и Антон замечает спокойную уверенность в слишком взрослом взгляде. Не обиду и не страх, а прям твердую убежденность. Арсений с его лёгкой руки перекочевывает ему на бедро, усаживаясь боком, так, чтобы Антон мог глядеть ему в лицо. – Ты самый хороший мальчик на свете, – Арсения это вообще не устраивает, он хмурится и явно не верит, – и я правда не знаю ничего про твоих родителей. Знаю только, что ты-взрослый, скорее всего, не захотел им сообщать. Может, потому что ты их бережешь и не хочешь, чтобы они переживали. – Но ты рассказал маме, что не справляешься… – тихо и непонимающе уличает детский голос. – Рассказал, – спокойно произносит Шаст. – Потому что просить помощь – это нормально. И тебе не надо справляться со всем самому. Нужно только… уметь выбирать, у кого ты просишь помощь. – А я-взрослый решил справиться сам? – Наверное. Но дядя Серёжа был рядом, так что хорошие люди всегда вокруг тебя, котёнок, – обращение вылетает быстрее, чем он его обдумывает, и Шаст снова кусает губу, ощущая, как щиплет в носу уже у него. Ууу, блин, он суровый матёрый артефактолог, он скала, он кирпич, он… – А если бы я маме позвонил, она бы помогла? Шаст замирает. Он понятия не имеет о семейных делах Попова, его отношениях с кем бы то ни было, он даже не уверен, что тот не сирота. – Я не знаю, Арс. Но знаю, что иногда люди не могут помочь, не потому что мы плохие, а потому что они сами пока не могут. А если бы могли, обязательно бы помогли. – Даже мама? – Даже мама. Как будто наводит на какие-то мысли. Мысли грустные, но Шаст не для того тут усиленно разговоры разговаривал, чтобы ребетёнок начал загоняться, а значит и ему не следует. Арс шмыгает носом и опускает взгляд. – У тебя добрая мама. – Угу. – Ты тоже добрый. Антон моргает, неуверенный, что на это отвечать. Обнимает крепче этого воробушка, взявшего в привычку вечерами устраивать эмоциональные качели. – Я хочу, чтобы ты меня любил. Антон всё-таки тоже шмыгает носом, смаргивая что-то там из глаза. Наверное, попала пылюка; сидят тут на полу, трогают всё грязными руками. – Я тебя люблю, – он говорит это так мягко и уверенно, как только может. Даже если это будет актуально всего пару дней, даже если взрослого Арсения придётся потом избегать до конца жизни, во-первых, сейчас это правда, а во-вторых, эти слова должен слышать каждый маленький человек, просто чтобы вырасти чуточку счастливее. Пусть и не от родителей, хоть от кого-нибудь взрослого. Антон готов этим взрослым побыть, помня, как повезло ему слышать эти слова каждый день своего детства. И не только детства. Арсений, кажется, снова тихонько плачет, потому что футболка мокнет там, куда тот зарылся лицом, и Антон снова осторожно гладит его по острым лопаткам, прижимая к себе, как самое ценное сокровище. Засыпает Арс снова истощенным и заплаканным. Антон идёт курить на балкон. *** Арсений будит его часов в шесть утра, залезая в его кровать и осторожно копошась под боком. Приснилось что-то, наверное. Антон только двигается ближе к стене, освобождая пацану место, но тот ползет за ним, укладываясь вплотную. Оба через пару мгновений уже спят. Когда Шаст просыпается второй раз, Арсения в комнате уже нет, зато отчётливо пахнет горелым. К счастью, горелой едой, а не пожаром, так что паника не успевает разрастись и на кухню он заглядывает уже умывшимся. – Всё сжёг, ковбой? – улыбка прокрадывается в голос, заставая подросшего паценёнка врасплох. Тот таращит глаза, пойманный с поличным, шкодливо кусает губу и кивает. – Я хотел тебя порадовать. Ты меня вкусно кормишь, – Антон внутренне теплеет, довольный похвалой, и подходит ближе, оглядывая результаты кулинарных изысканий. В целом… В целом как будто можно даже попробовать. – Давай сюда свой чудо-завтрак, кот, – обращение ложится уже естественно, без опаски. Арсений спешно выкладывает всё на тарелку и настороженно следит за ним, ожидая вердикта. Оказывается совсем неплохо. Подгорело, конечно, но не супер-сильно, и приправ было ровно столько, сколько Шасту нравилось. Это спасло даже овощи с поджаркой. – Сам-то поел? – Арсений кивает болванчиком, заставляя прищурить глаза: не обманывает? Но вроде на столешнице лежит порезанный хлеб, намекая на бутеры, да и в сковородке было не так уж много. – Ты гляди, сегодня одиннадцать лет, завтра тридцать, если не хватит материала, чтобы тело подросло, будешь тощим Кощеем. – А ты меня будешь любить Кощеем? – Антон подвисает, не донеся вилку до рта. Вот те нате, хрен в томате. Арсений вырастет и, возможно, испепелит его за это в порошок. Но сейчас. Сейчас… – Буду. С Арсеньевского лица тут же пропадает уже залегшее недоверие и страх. Он неуверенно кусает губу и кивает так серьезно, что Антон ни на секунду не жалеет о сказанном. Шаст благодарит его за завтрак и моет посуду, решая, ехать ли к маме или всё-таки они сами тут как-нибудь. С одной стороны, квест явно усложняется. С другой, Антон уже не вывозит, и боже поможи. С третьей стороны, “алло, мам, мы выезжаем”. Он бросает в дорожную сумку томик “Ловцов книг”, который начал читать Арсу, и свою “Методологию восстановления и резервации заброшенных артефактов”, сгребает все охранные амулеты, по-быстрому собирает всякие мелочи вроде шнуров, наушников и прочей шушеры, берет Арса с его смешным рюкзачком в охапку и садится в машину. Порталы дело энергозатратное, довольно опасное и без всяких ловушек, и Арс всё ещё остаётся нестабильным элементом. Так что потихоньку, по старинке доберутся до маминой деревеньки. А там дача, абрикосы прям с дерева, баня вечером может быть… Тишина и благодать. Давно надо было выбраться, засел в своем доме, света белого не видел. – А твоя мама не будет злиться, что я приехал? – Дурак, что ли? – Антон бросает взгляд на пацана и тут же осекается. – Нет, Арсений. Мама не будет злиться. Они покупают дыню и охапку цветочков и едут, обмениваясь дурацкими историями, наполовину выдуманными, наполовину перевранными. Смеются над какими-то глупостями, слушают Гарри Стайлза и Линду Рондстад (нет, Антону не стыдно), потом он включает аудиоверсию начатой вчера книги с телефона, и весь оставшийся путь проходит под рассказ о волшебном баре в Вильнюсе, воскресшем парне, приносящей удачу плечистой женщине, похожей одновременно и на ангела, и на начальницу женской колонии (при этом ангел явно мщения, а начальница – “нормальная тетка, вполне можно иметь дело”). В общем, доезжают с удовольствием и без приключений. Мама по случаю приезда делает борщ (у Антона желудок мученически сворачивается в трубу, когда он слышит его запах. Умирающего артефактолога спасет только глоток этой амброзии). Целует его в обе щеки, обнимая так крепко и так нежно, что сразу вспоминается, зачем вообще жить на белом свете. Арсений боязненно мнется в стороне, вцепившись в рюкзак до побеления костяшек, пока Шаст едва ли не силой тянет его знакомиться. – Мам, это Арсений. Мой… друг, – мальчонок выглядит так затравленно, словно готов чуть что сорваться и бежать не разбирая дороги. И мама глядит отчего-то очень понимающе и ласково, так, что Шаст снова начинает думать мысли (а это опасное состояние, он старается этого избегать, как может). Арс даёт ей себя обнять, но глазами при этом напуганно не отлипает от Антона, будто его сейчас пытать будут. Совсем беда… Может, не надо было привозить сюда пацаненка, раз уж он привык к дому. Лишний стресс получается…. Дома хорошо. Родные стены успокаивают лучше, чем все транквилизаторы и эйфоретики мира. После ужина они немного разговаривают с мамой, пока Арс обустраивается в антоновой комнате. Решили ночевать вместе, потому что вроде как привычно уже. Мама вопросов про пацана не задаёт, просто принимает тот факт, что сейчас он рядом с сыном, и, значит, так надо. Антон ей за это безумно благодарен. – Я затоплю баню, Антошенька. Мама треплет его по вихрам, сжимая напоследок плечо, и уходит, пока Шаст приводит в порядок стол после обеда. Арс дожидается его, стоя у порога и глядя на него своими огромными светлыми глазищами. – Всё подслушал, чертёнок? – кажется, удается даже смутить этого разбойника. Следует кивок, и Шаст мягко усмехается. – Много узнал? – Тебя любят. Антон кивает. А потом сгребает это недоразумение в охапку, с лёгкостью поднимая дай боже сорок килограмм. Арсений верещит и отбивается, хватается за футболку, как кот, которого пытаются отодрать от дивана, визжит, когда Шаст дует ему в живот, и вцепляется всеми руками, пряча лицо в солнечном сплетении, когда его наконец ставят на ноги. – Тебя тоже. – Правда? – Кривда, – Антон крепче обнимает паренька, потом садится на корточки, подхватывая того под бедра, – держись. Так и идут вершить великие дела. Арсений виснет на нём обезьянкой, радостно улыбаясь во весь рот. Таким макаром они умудряются поменять лампочку в прихожей (чуть не упав), притащить новый настил для теплицы (апчхии, тьма его задери!), потом совместными усилиями углубляют дренаж в огороде и чистят крышу и чердак от мха (“ого, Антон, как красиво… Точно надо его убирать?”). Шаст с опаской смотрит, как Арс замахивается топором на деревянный ящик, надеясь порубить тот на дрова. Но у пацана на удивление всё получается. Когда Антон берется выкорчевывать разросшиеся заросли шиповника, баня оказывается готовой. Мама идёт первой (как фанатка адского пекла по их совместной шутке), так что он ещё возится с лопатой под щебетание Арса, рассказывающего, какие красивые наряды он видел в детстве по телевизору у балерунов. К вечеру Антон успевает и устать, и извозиться в пыли, так что баня оказывается как нельзя кстати. Арсений идти туда в одиночку отказывается. Прицепляется репейником даже после полного инструктажа по использованию всех ковшиков-веников-кранов, и после недолгих переговоров (“Антон, в бане живут морокуны, я в книге читал! Я не пойду без тебя!”) Шаст всё-таки экипирует их полотенцами, чистой одеждой и сланцами, и они выдвигаются в боевой поход. В конце-концов оставлять паренька одного в самом деле не хочется. Надышится хвоей с непривычки, в приходе увидит своих морокунов, и убеждай его потом, что всё в порядке. Баня еще хорошо горячая, так что пацаненок выбегает подышать в предбанник каждые пять минут, пока Антон жойско откисает. Хочется разжижиться и никогда не собираться в человека обратно, что он успешно и начинает делать. Арсений же, когда возвращается, садится всё ближе, пока не оказывается совсем под бочком, делая вид, что так и было изначально. Расплющенный жаром Шаст мягко укладывает одну руку на острые плечи, и в этот раз мальчонок держится как будто даже не пять, а целых семь минут. – Устал? – активное отрицательное мотание головой. – Ну погнали мыться, что ли, пока совсем тут не раскиселились. Антон сам выходит подышать, потом они набирают два тазика чистой воды, в один из которых лягушонок помешается чуть ли не по самые уши. – Никаких морокунов нет, потому что нас двое. Они не могут сразу двоих одолеть, а когда человек один, то легко засыпает под банным мороком, дышит углекислым газом и отравливается. Отравли.. отравляется. – Ишь какой умный, – Шаст вспенивает гель на мягкой детской мочалке, – чего тогда маму мою пустил одну? – Она опытная, её все морокуны знают давно, – Арсений отмахивается, словно чушь услышал какую-то. – Они только неподготовленных усыпляют. Вот оно как. Антон осторожно начинает водить мочалкой по детской спине, усыпанной крошевом родинок. Он знает, что ни в одном фольклоре морокуны не связаны с банями. И догадывается, что лягушонку отчаянно не хватает тактильности, попросить о которой тот не может, так что воровато крадёт ее всеми возможными способами. Антон не слепой и не идиот, так что максимально бережно вытягивает чужие лапки, мягко держа за ладошки и проходясь со всех сторон травянисто пахнущей пеной. Старается не разрывать контакт, даже когда споласкивает мочалку и мылит её заново. Держит ладонь в половину мальчишечьей спины между лопаток, пока моет ему торс, и просит держаться за него, когда приступает к ногам. – Вот так, хороший. Такой ты у меня молодчина. Арсений таращится на него неверяще, прежде чем снова убежать в предбанник. Пока его нет, Антон успевает помыться сам, даже начинает мыть голову. Они вместе меняют воду в тазиках – честно, он не видит в них никакого смысла, после того как провел сюда полноценный водопровод и они с мамой перестали вести воду в бидоны по шлангу с самого дома. Но вайб эти железяки всё-таки создают, так что стоят тут, блестят своими эмалированными поверхностями. Пусть стоят. Как минимум, на одном из них смешная собака нарисована. – Порядок? – мальчишка кивает, отфыркиваясь от стекающей с волос воды, и Шаст усаживается рядом, начиная распределять по чуть волнующимся прядкам шампунь. – На самом деле, был тут один морокун лет десять назад. Только я его в капкан для нежити поймал. Арсений мычит, мол, продолжай, так что Антон рассказывает: – Я ведь не просто так артефактолог. В детстве моего кота утащил какой-то голодный полуночник. Я так расстроился, что решил, что научусь защищать себя и всех, кого люблю, – это, кстати, чистая правда. Арсений сидит, не двигаясь и покорно принимая лёгкие массажные движения у кожи головы. – Так я и стал изучать всякие охранные заклинания. Мне лет пятнадцать было. – Ого. – Угу. Они смывают мыльную пену вначале в тазу, потом прям под краном. Арсений снова фырчит ежом и жмурит глаза, боясь попадания воды, на что Антон только улыбается и как может ограждает его лицо ладонью. Пока Шаст занимается собственными волосами, Арсений рассказывает, что стал профессором, потому что дедушка был профессором, что у соседа была кошка, которая часто гуляла, и тогда он ее гладил, даже если она была пыльной, но потом это увидела мама и запретила ему, потому что уличные кошки больные и блохастые. Арсений как-то сникает, когда он вспоминает, и неясно, то ли это какой-то процесс загрузки новых воспоминаний, то ли ему просто не нравится, что выдает память. Шаст замачивает веник в горячей воде и сразу же, не давая ему настояться, легонько шлёпает паренька по икрам, выдергивая того из сумрака мыслей. – Ай! – Бэй, – шутливо глядит на него, мол, как тебе? – Попаришь меня? Тот соглашается, жуя губу. Они всё-таки дают венику пропитаться влагой, Антон кряхтя раскладывается на скамейке, и Арсений, стараясь так, что высовывается язык, всеми своими мощами лупасит Шаста по спине и ногам (впрочем, Шаст эти мощи ощущает как лёгкую щекотку, о чем пацану тактично не сообщает). Но даже так – хорошо. Из бани они вываливаются разгоряченные и абсолютно собой довольные. Арсений, закутанный гусеничкой в огромное полотенце, убегает в их комнату и разваливается на кровати звездой, размазанный перепадом температур. Баня будто прибавляет жизненных сил, и Шаст ощущает в себе силы сворачивать горы, но тоже падает на разложенный на полу матрас, вдыхая запах чистого постельного белья. Благодать. Спят они оба как убитые. Наутро Арсений снова оказывается у него под боком. *** Самое злое зло в этом мире – просыпаться, когда ты к этому не готов. Будильники вообще главный враг рода человеческого. Все самые опасные артефакты мира не сгубили столько людей, сколько необходимость вставать рано, Антон в этом уверен. Впрочем, в этот раз виноват не бездушный механизм, который хоть и злое зло, но хотя бы подчиняется твоей воле. Виноват человек, которого Антон искренне считает другом! Тьма его задери. В трубке радостный голос Серёжи, не догадывающегося обо всех проклятиях, летящих в его сторону, радостно сообщает, что вечером прилетает Оксана, и если он хочет, то можно сплавить пацана в надёжные женские руки. Хочется рявкнуть, куда тот может деть эти самые руки, но рядышком тихо посапывают, пуская ниточку слюны на подушку, так что все крики и разбирательства откладываются. Чтоб ему там на своих симпозиумах… Серый, видимо, списывает всё невнятное мычание на усталость и обещает сейчас же скинуть Оксанин адрес и телефон. Ужас осознания подкрадывается незаметно: они всего несколько дней пробыли рядом, а Шаст уже готов держать крепостную оборону, хотя никто и не нападает. Никого никуда везти он, конечно, не планирует. То ли перфекционизм проснулся под сраку лет, то ли обострённая ответственность за это бледное недоразумение, но не-а, нихренашечки, всё, теперь это кощейское сокровище охраняет самый жадный дракон во вселенной. Оксана, поглядите-ка. Да и он и сам отличная Оксана. Мать. Пать. Брать. Короче, сами с усами. Оторви пацана от очередного временного опекуна – и его психика вообще с ума сойдёт. Не дело это. На кухню он выползает взъерошенный и невыспавшийся. Мама смеётся и ставит чайник, пока Антон клюёт носом в стол. – Если он будет расти по два-три года в день, ему понадобится ещё две недели. И профессор снова будет в строю, – чашка чая его бубнёж покорно принимает, испуская горячий пар. – И он пойдёт по своим умным профессорским делам. У него, оказывается, изданные книги есть, прикинь? Что-то там про какие-то составы, влияние семо-квази-психо-чего-то там. Я даже точно не уверен, что он преподаёт. Мама слушает, не прерывая его речь. – Он вообще жесть. Такой… – Антон поднимает на неё глаза, складывая ладошки вместе лодочками. – Маленький. Как он там в своем университете? Докторскую защищает. Они одновременно улыбаются, подумав про колбасу. – Бегает своими ножками-палочками по коридорам, глядит синими глазищами на студентов. И нос этот его располовиненный. – Он взрослый, дорогой, – мягко произносит мама. Антон со стоном роняет голову на стол. – Я знаю, что ты чувствуешь. И это не исчезнет, когда он вырастет. Она снова улыбается слишком понимающе, и Шаст с ужасом ловит какую-то мысль на краю сознания, но, как говорится, он убегал быстрее. – Всё будет хорошо, сладкий. От родного голоса становится спокойнее, так что чай он уже допивает как подобие человека, а не как инфернальная сущность гномика. Арсений спит долго. Антон, решивший, что психика восстанавливается от того, что в очередной раз не дала ёбу, его не трогает, доделывая в огороде то, что осталось со вчерашнего дня. Днём они с Арсом сгребают свои хилые пожитки, прощаются с тёть Майей, обещают приехать ещё , Шаст забирает всученные закрутки-соленья-варенья, и под всё тот же кантри-рок (тейк ми хоооум, ту зэ плееейс я белооонг) они улепётывают назад. Арсению четырнадцать, и он как будто становится на порядок серьезнее. Или, к чему больше склоняется Антон, это снова видимость, как было с пятилетним возрастом. Дома он забирает Антонов старый плеер и уходит гулять, обещая быть на связи. Отпускать его страшновато, но Арсу уже четырнадцать, и практически безвылазно находиться рядом с другим, тем более малознакомым, человеком правда может ощущаться тяжело. Так что Антон настраивает связь на тоненькой цепочке, призванной сообщить ему местоположение пацана, если тот попадёт в беду, и отпускает. Внезапно одинокая квартира практически осязаемо гудит тишиной на малых герцах. Антон стоит посреди комнаты в компании пирата и полицейского-сосиски, довольно глупо залипает в стену и в конце концов решает взяться за работу. Всё равно делать нечего, а заказы простаивают. Странно даже, что за эти дни никто новый не приходил. Амулеты начиняются под завязку магией, подогреваемой Антоновыми смешанными чувствами: ещё неделю назад он и представить не мог, что в его жизни появится какой-то ребёнок. Подросток уже получается. Ещё пара дней – и ему стукнет двадцать, а там уже и в универ возвращаться можно. Не преподавать, конечно, но всё равно знания какие-то точно вспомнятся. И всё. Конец истории. Антон проваливается в артефакты, чтобы прекратить думать, не замечая хода времени и погружаясь в свой персональный вакуум. Внешний мир практически перестает существовать. Монотонно гудит настольная лампа, периодически умиротворяюще клацают плоскогубцы и резцы. Один заговоренный кинжал. Серьги, закрывающие ментал от прощупывания. Боевые шпильки с усугублением ранения. Начинает темнеть. Арсений возвращается, когда Шаст уже сам вываливается с изнанки, встаёт, гремя конечностями и осознавая себя телом из плоти и крови, и они стоят и пялятся друг на друга, как инопланетяне. Арсений.. пиздец. На Арсении рваные джинсы и белая майка (уходил он точно в другом), зелёная прядка в тёмных подстриженных волосах и проколотая бровь. Черт. Красиво. – Тебе.. идёт, – голос хрипит спустя часы молчания. – Очень красиво. Тот вдруг счастливо улыбается и оттаивает, превращаясь в уже знакомого лягушонка. – Спасибо! – крутится вокруг своей оси, демонстрируя (явно от слова “демон”) цепи на шлевках, низкую посадку и кислотно зелёные кеды. – Мне тоже нравится. – Самое главное. Кхм. Арс со скоростью пылесоса уплетает наскоро пожаренную картошечку, рассказывает, что ещё хотел сделать черный маникюр, потом маникюр с котятами, потом металлик, но ему сказали, что придется долго сидеть, а он измаялся, пока только одну прядку красили, так что решил это оставить на потом. А бровь совсем не больно прокалывать. А мастер такой красивый был и модный, в чёрно-красном кимоно, как у самурая, это он ему сказал, что рваные джинсы Арсению подойдут по стилю. Тут Арс бросает на него цепкий взгляд, значение которого Антон расшифровать не может, и будто ждёт комментария, так что Шаст соглашается с мастером, радуется, что Арсению самому нравится, что мастер был красивый, что маникюр не случился, что прокол случился, короче просто радуется за егозу, которому осознание собственной красоты очень-очень идёт на пользу. – И вот тогда я, короче, решил, что всё, и пошел домой, – на одном дыхании заканчивает свою тираду подросток, залпом выпивая кружку чая. – Очень вкусно, Антон! Спасибо! Арсений своим несломавшимся голосом почти кричит ему в ухо, явно взбудораженный всеми событиями дня, и уносится в комнату, пока Шаст заканчивает на кухне, улыбаясь самому себе. Кажется, открыт рецепт счастья тинейджеров. Цепи, эксперименты со стилем, маникюр с котятами… Когда Антон возвращается, Арсений валяется на его кровати с книжкой в руках. Шаст косится на арсову кровать, в которой тот спал, ещё будучи десятилетним, тут же увеличивая ее в размерах до своей собственной. – Почитаешь мне? Арсений глядит удивлённо, чуть закусывает губу и кивает, пока Антон устраивается у подножия собственной оккупированной кровати. Арсова рука тут же зарывается в макушку, почесывая его как пушистого пса. Тот прокашливается и устраивается поудобнее, чтобы полноценно гладить Шаста по голове. – Слухи о том, что Ловцы – любители приключений, немного преувеличены. То есть они-то, конечно, любители. Но не всех подряд… Антон, сморённый монотонной работой, уже через четверть часа не открывает веки и едва ли не похрапывает, после чего уползает на арсеньеву кровать, пока ещё может, и почти сразу же вырубается. Когда он просыпается, дома никого нет. Ни в комнате, ни в квартире. На холодильнике – смешной рисунок кривоватого кота с подписью “не теряй”, так что завтракает он в одиночестве, волтузя кукурузу по тарелке и придумывая себе план дня. Связаться с заказчиками, которым он вчера успел сделать их заказы. Начать… Хлопает входная дверь, и на пороге возникает молодой юноша лет восемнадцати с охапкой васильков. – Шаст! – голос уже сформированный, но не грубый. Наоборот, бархатный, мягкий. И сам Арсений… Арсений красивый, безумно красивый, Антон это ещё в самую первую их встречу заметил. Но красота красотой, конечно, за свои года Антон привык глядеть куда-то сквозь неё. Восхитительности Арсения эта привычка никак не умаляла. Тот уже вовсю хозяйничает на кухне, не дождавшись ответа от подстанции “Шастун-1”. Достает вазу, споласкивает её, набирает воду. Васильки тоже смерть какие красивые. Под синющий цвет глаз лягушонка. – Красивое, – каркает Антон, имея в виду одновременно всё на свете. – Это тебе. Мозг троит. В каком это смысле? – Тебе. Цветы. Купил, – Арс отводит глаза, но при этом улыбается так ярко, что помогает это не особо. – Захотел. Ты тут возился со мной все эти дни. Могу я?.. Хоть что-то приятное сделать. Хочется одновременно и расплакаться, и рассмеяться. – Ого! Арс кивает и двигает вазочку чуть ближе к нему. Антон наклоняется к ней под чутким взглядом и нюхает. Смотрит попеременно то на цветочки, то на Арса (подозревает, что на обоих как на сокровище). Выдыхает тихое “спасибо”. Арсения, кажется, всё устраивает. – Поедем в университет? Сегодня с утра Сережа должен был вернуться. Посмотреть бы этому пройдохе в глаза, взял лучшего друга, – Арс трясет в воздухе щепоткой пальцев на итальянский манер, – сбагрил на бедного ничего не понимающего приятеля. Антон полупьяно улыбается, наблюдая за таким Арсением, повзрослевшим и уверенным в себе, но при этом все ещё звеняще-юным. Арсением, который ярко эмоционирует и с жемчужным смехом рассказывает ему что-то из жизни. Тут же приходит осознание, что это последние разы или даже раз, когда тот стоит на его кухне вот так и они просто общаются ни о чем. Он закажет себе огромный стазис времени и будет прокручивать это воспоминание, пока не сроднится с ним. – Антон? Антон, прием? – Арс всё ещё улыбается, глядя в его абсолютно хмельные глаза. Почему-то начинает улыбаться ещё сильнее. – Антон, я люблю тебя. Мозг снова троит, и Шаст с очень глупым выражением лица замирает, уверенный, что ему послышалось. Но парень мягко гаснет, не ожидая ответа и кажется совсем не расстраиваясь, берет его под локоть и лёгкими толчками подталкивает в сторону выхода из кухни. – Давай, Антонио, нас ждут великие дела! К университету они подъезжают через минут двадцать. Тот высится готическим зданием со шпилем, протыкающим небо, и кажется совсем не подходящим такому солнечному мягкому Арсу. Профессору, которого он встретил в первый раз в дорогом кашемировом костюме серого цвета – да. Но не Арсу, которого он знает сейчас. С тонкой сеточкой лучиков от уголков глаз, ямочками на щеках и крошкой родинок по телу. Хотя, конечно, это один и тот же Арсений. – Серге-е-ей Борисович, – Арс обнимает друга, как будто они не виделись двадцать лет (собственно, для него так и есть), и что-то в манерах парня есть не то от итальянцев, не то от испанцев. Волосы, кстати, за ночь успели отрасти и теперь лежали мягкой красивой волной почти по плечи. Зелёная прядка тоже исчезла. Разве что прокол остался. – Арсений Сергеевич, – Сережа снова выглядит таким довольным, будто сам всё в этом мире по своим местам расставил. Тьфу на него, – прекрасно выглядите. Антон Андреевич, а вы что же такой грустный? Бутерброд невкусный. – Не выспался, – Серёжа хмыкает и стреляет глазами в Арсения, будто обмениваясь ментальными репликами. Не нравится ему это. – Ладно, Арс, я… – Ты чего, Шаст, обиделся что ли? – Серый серьезнеет, подхватывая его за локоть. – Пойдем сейчас в деканат, попьем чай, безумно вкусный, привез из Португалии, не зря съездил. Шастун хмурится, осознавая, что его знакомство с Арсением для кого-то означает всего лишь привезённый чай. Арс следует за ними, явно ощущая себя более комфортно, чем Антон. В преподавательской атмосфера мягчеет. И Арс, и Сережа бросают разыгрывать из себя армянских родственников, расслабленно, но изредка перебрасываясь фразами – что-то про студентов, какой-то фестиваль, публикации и сережин симпозиум. Умные профессорские разговоры, короче. Когда все устраиваются за столом, Сергей спрашивает: – Как ты, Антон? Совсем тяжело было? На языке вертится Варнава и ложь про то, что он позвонил ей в первый же день, но отчего-то при Арсении истекать ехидством не хочется. Так что он качает отрицательно головой и просто рассказывает: – Все было в порядке. Даже не верится, что прошло от силы дней пять. По ощущениям, жизнь целая. Но чудесная жизнь, – он перехватывает взгляд Арса, в котором плещется столько.. тепла и признательности, что хочется добавить, что Арсений был самым чудесным, что таких детей вообще не существует, что он заслуживает всей любви этого мира и что Антон его тоже очень… – Мхм, – Сережа разливает чай по второму кругу в абсолютно мелкие чашечки, больше приближенные к напёрсткам, чем к нормальным чашкам. – Арс писал, что все хорошо. Прости, что у тебя не спрашивал. Решил, что если будет беда, у тебя в любом случае есть к кому идти. Антон кивает. Он даже и не ждал сообщений, хотя со стороны Серёжи правда было бы логично узнавать, не помер ли вообще-то его вообще-то лучший вообще-то друг. – Спасибо тебе, Антон. Серьезно, без тебя Арсения бы использовали в качестве экспериментальной базы под оккультные верования Олеси или, ещё хуже, Бебур бы занудно напичкал бы его рассказами об иерархии магов, житей и нежитей, людей и нелюдей в этом мире. – А я всего лишь чуть не убил его своими шайтан-устройствами, – Сережа усмехается в чашечку и выглядит как чертов гроссмейстер Дамблдор, спланировавший партию от начала до конца ещё с самого рождения Гарри Поттера. Ещё чуть-чуть – и начнет предлагать лимонные дольки. – Ты в курсе, что Арсений две недели прожил у меня и в университете и за это время с пятилетнего возраста не сдвинулся ни разу? Стоп. Как это ни разу. Антон теряется, со сложным лицом пытаясь сопоставить, что это значит. – Он рос каждый день вначале на два-три, а потом и на четыре года. – У тебя. Почему Сережу это не удивляет и при встрече он не орал “как ты это сделал?!”? – Я типо какой-то катализатор? – Уж не знаю, чего ты там лизатор, – Сережа хмыкает и глядит с лёгкой насмешкой. – Но у тебя получилось заставить заклинание отступить. – Так это было заклинание? – Да, – в диалог вступает Арс, молчавший до этого. – Что-то вроде расширения сознания. Это тонкая ментальная работа, и её надо либо доверять ювелирным менталистам, либо пробовать на самом себе. Себе по-настоящему навредить очень сложно, работают вшитые предохранители. Заклинание направлено на преодоление барьеров – психика в сцепке с менталом, – должны были прощупаться самые смыслонесущие конструкции. Физика, в смысле тело, вообще не затрагивается по идее. Но то ли информация в моём источнике неполная, то ли магическое сообщество ещё само не до конца изучило триединство связки “тело-разум-душа”, но меня физически отбросило в возраст… травматизации, – Арс чуть сбивается и затихает на пару мгновений. – Мне очень повезло, что это было пять лет, а не несколько месяцев или - ещё хуже - пренатальный период. Вне утробы я бы просто умер. Повисает гробовое молчание, и по спине Шаста проходит волна страха. Этот придурок мог помереть, просто потому что ему, видите ли, захотелось расширить сознание. Тут же вспоминается, как он без всякой подстраховки лез расколупывать непонятные заклинания, чтобы понять, как они работают и куда их можно запихнуть, чтобы сделать артефакт. Так что… отчасти понимаемо. Отчасти. И от этого не менее страшно. – В общем, видимо что-то в твоём поведении меня… подтолкнуло. И ну… процесс пошел. Кхм. Арсений отводит взгляд, пока Антон неверяще рассматривает чуть тронутые краской щеки. Что он мог сделать? Любить? Арсения в эти щеки хочется расцеловать, сказать ему две сотни раз, что абсолютно ничего смущательного в этом нет, сказать ему, что он заслуживает… Боже. Сережа куда-то таинственным образом пропадает, только дверь слегка скрипит, обозначая его отсутствие, и Шаст в ту же секунду оказывается рядом, уже почти привычно плюхаясь на колени рядом с его ногами. – Арсений, Арсений, знал бы ты.. видел бы ты то, что видел я, ты бы, – бессвязно и заполошно, Антон утыкается лобешником в жёсткие коленки, обнимая Арса за икры. – Антон, я... Я чувствую. Я… спасибо тебе. Они сидят так какое время. Арсений гладит его по голове, пока в носу не перестает щипать и Шаст не ощущает себя готовым поднять голову. Черт. – Я привязался к тебе, – сказать это взрослому Арсению тяжелее, чем ребенку, но его рука съезжает с головы на щеку, едва ощутимо проводя большим пальцем под глазом. Становится легче. – Скажи мне это ещё раз, когда я вернусь в свой возраст, – шепчет Арс и мягко отнимает ладонь. Антону хочется уткнуться в его коленки и просидеть так ещё две сотни лет, но возвращается Сережа и поднимает какой-то кипиш, говорит, что кто-то сейчас должен прийти, что Арсению тут же куда-то надо идти и вообще у обоих прорва каких-то профессорских дел. Шастун уже через пять минут стоит у машины с сигаретой. Один. *** Больше Арс к нему домой не приходит. Антон снова берет заказы, снова сидит днями напролёт, скрючившись над очередным изделием, и всё как будто даже возвращается в свою колею. Разве что на полке теперь стоит железный жук. На стене заняты сражением пират и полицейский-сосиска. А во второй так и не развоплощённой обратно кровати лежит лупоглазая змея. Антон пару раз спал на ней, никак это действие в своей голове не оценивая. Спал и спал. Подумаешь. Когда, по его подсчётам, наступает день полного возвращения Арсения в настоящий возраст, Шаст подрывается с утра, как ужаленный, на таких энергиях, будто ночью его накачивали магией вдесятером. Отчего-то просто приехать в университет боязно, даже при том что банально спросить, как дела, ему никто не запрещал. Наоборот, Арсений вроде как.. показал, что не против.. Вроде. Если Антон правильно считал. И если тот не злится. Злиться, с одной стороны, как будто не на что, а с другой… Шаст вообще не воспитатель, черт его знает, как надо было и что он сделал правильно, а что неправильно. Что думает обо всем этом Арсений? Насколько это было ок? Насколько нарушало границы? На самом деле, Антон себе этими вопросами плешь проел, даже работа не помогала остановить поток сомнений. И появляться у Арсения на глазах было банально и совершенно по-идиотски страшно. Что если он за это время всё проанализировал и.. разозлился. И видеть его не хочет. Стал взрослым и понял, что Антон косячил? Не то чтобы от него кто-то чего-то требовал, да и, понятное дело, что сбагривать маленького Арса абсолютно дубовому в этих вопросах мужику было глупо, но это никак не мешало Антону загоняться. Так что формальный повод всё-таки увидеться был воспринят его мозгом как то самое “лучше хуёвый конец, чем бесконечная хуйня”. И ну… какая-то его часть всё-таки надеялась. Непонятно на что, но гнала его в хвост, заставляя двигаться, как электровеник. Антон думает о покупке цветов, но пугается собственных мыслей и решает отдать Арсу лупоглазую змею. Чуточку жалко, но пусть у него тоже останется что-нибудь памятное. Энергия переходит в мандраж, так что в здание Антон заходит ощущая, как потряхивает руки и сводит тревогой желудок. Этот предатель всегда реагирует на стресс одинаково, блин. Коридоры полупустые – лето всё-таки, но все равно ходят то ли студенты на дополнительные занятия, то ли молодые преподаватели, в общем, жизнь идёт, пусть и не в том потоке, в каком начнет идти с сентября. На него никто не обращает ровным счётом никакого внимания, так что Шаст по памяти бредёт в поисках нужного кабинета и натыкается на Арсения в коридоре. Точнее, на профессора Попова. В светлом льняном костюме, очках в тонкой оправе и с папкой в руках. Антон останавливается, чувствуя, как обрывается всё внутри. Выглядит он так, что Антон понятия не имеет, как не упал ему в ноги ещё при первой встрече. Возраст ему безумно идёт. Зачесанные назад мягкие пряди, едва уловимый парфюм, какая-то скрытая грация в движениях. Он безбожно залипает, пока Арс подходит ближе, совсем, кажется, не собираясь его убивать. Наоборот. Смотрит тепло и будто рад встрече. – Думал, не придёшь. – Дурак, что ли? – господи, как же очевидно он плывёт, помогите. – Я скучал. – А что раньше не пришел? – Трусил. – И кто дурак? – в его голосе звучит улыбка, и Антон окончательно разжижается. Помогите х2. – Тебе идёт... быть таким. – Старым? – Взрослым. – Было довольно весело вспомнить, каково это – быть не таким. Страшно и временами грустно, но всё-таки… Очень хорошо, – они заходят в аудиторию Арсения, – Благодаря тебе. – Я, если честно, думал, что облажался по полной. – Ну… – Что? Арс прикусывает губу, глядя очень насмешливо. – Ничего. Ничего. Поцеловать его в этот момент хочется смертельно, и Антон лезет в сумку, вытаскивая на свет божий плюшевую змею, просто чтобы отлепить взгляд от этого соблазна во плоти. – Боже. Какая же она чудна́я. Совсем нелепая. – По-моему, милая… Повисает молчание. – Шаст. – Арс, погнали в кино? – слова вылетают быстро и, как только Арсений чуть хмурится и собирается открыть рот, бесконтрольно вываливаются из него сплошным потоком. – Можно не в кино! Куда угодно. Хочешь, спрыгнем с парашютами? Или поедем автостопом до Зимбабве, или… На рот ложится ладошка, и Антон затихает, ощущая, как бухает сердце в грудине и шумит в ушах. Арсений смотрит внимательно и спокойно. – Шаст, тише. Всё хорошо. Хочу, – и улыбается, чертила, мягко и смешливо, бесконечно добро. Антону хочется поцеловать его в десять раз сильнее, и плакать тоже хочется, и обнимать Арсения, но тот наклоняется сам и едва ощутимо касается губами щеки чуть повыше собственной ладони. – Всего хочу. С тобой – всего. *** The end