Ссыльные девицы. Любовь и бунт

Новый выход в свет удался на славу! Публика, огни, шелест платьев — все было прекрасно. Юная Саша Пушкина, та самая, единственная и неповторимая, давно мечтала об этом театре. Ее подруги, Иванка с Катей, уже прекратили свои скандалы и теперь предпочитали сидеть тише воды. Но не Саша! Ее девизом было: «Риск — благородное дело, особенно если на тебя смотрят». Сам господин Жуковский дал добро, так что сомнений не оставалось — надо сиять. И вот, в антракте, когда дамы скромно перешептывались, Саша, сияя улыбкой во весь рот, с портретом в руках, ринулась на штурм самого высокого ряда. Вид у неё был такой, будто она несет не изображение, а выигрышный билет. Княгиня Голицына, наблюдая за этим марш-броском, смотрела на происходящее с тем самым выражением лица, с каким смотрят на котенка, решившего поиграть с хрустальной вазой. — Александра, что это у вас? — спросила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Лувель! Убийца наследника французского престола! — радостно возвестила Саша с таким видом, будто ей подарили не портрет убийцы, а вечный запас чернил и пергамента. В воздухе повисла пауза, которую, кажется, можно было потрогать. Жуковский, пытаясь вернуть ситуацию в хоть какое-то литературное русло, с надеждой в голосе спросил: — Александра, а когда же вы допишете «Руслана»? Ответ прозвучал громко, четко и без тени сомнения, на радость всем окружающим сплетникам: — Никогдааааа! И можно было не сомневаться — этот вечер в театре запомнится надолго. Жандармы Дмитрий Кудрин, Никита Миронов и Анна Рылеева, слегка скучая, сидели в партере, вслушиваясь в разговоры окружающих о прекрасной игре актеров, кто-то говорил про банальность пьесы очень заумным и слегка нудным голосом знатока. — Опять какой-то очень модный и очень одаренный критик, — вздохнул Кудрин, отмечая, что сюжет действительно был не самым замысловатым — Зато крамолы не пишет, — ответил ему Миронов, раздумывая о чем-то своем, далеком — Тише, мои друзья… — шикнула на них Анна, поправляя складки платья Их обычные, трудовые и жандармские будни. Наступил антракт, шепот гостей театра стал громче, а разговоры все дальше и дальше уходили от постановки. Каждый говорил о своем: кто о детях, кто сплетничал, кто все же не унимался с банальностью пьесы… Никакой крамолы, никакой глубокой мысли, одна житейская суета. Вдруг послышался топот молодого и очень резвого слоника, жандармы как по команде посмотрели на этого нарушителя всеобщей посредственной суеты — Кудри, — сказал Никита, вглядываясь — Портрет, кажется, Лувеля… — тихо сказала Анна — Пушкина, — завершил Кудрин Жандармы тут же достали записные книжки и стали внимательно наблюдать за происходящим. А чем дальше заходила Пушкина, тем бледнее становились жандармы. — Бенкендорф ей устроит… — прошептал Кудрин — Да тут к гадалке не ходи, — закатила на это глаза Анна. Тишина была звенящей. Даже вопрос Жуковского не поменял атмосферы. Долго задерживаться там трио жандармов не стало, всего полчаса и они отчитываются перед начальством, что слушало их, не меняя выражения лица. Когда Анна закончила рассказ тишина стояла еще более напряженная чем в театре. Их сердца замерли. — Значит, Лувель, — тихо сказал Бенкендорф, — наблюдайте за ней дальше. — дал он короткий приказ и углубился в какие-то бумаги А в душе Бенкендорфа царила буря. Лувель?! Глупая девица. Но ничего. Совсем скоро Бенкендорф научит ее этикету, манерам и любви к государю. За окном моросил дождь. Дорога домой после Сашиной выходки выдалась молчаливой и напряженной. В карете не слышно было ни смеха, ни шуток, никто не толкался и не дурачился. Саша сидела усталая, Иванка — погруженная в тяжелые думы, а Катя безмолвно наблюдала за мелькающими за окном улицами. Важный разговор начался лишь тогда, когда они уже вышли у дома. — Саша, так больше продолжаться не может! Тебе нельзя скакать по театру с портретом Лувеля! — Ну, я же вас не заставляю, в самом-то деле! Не хотите — и не скачите… Иванка резко замолкла, выпрямилась и отвернулась к окну. Наконец-то они оказались дома. Пушкина всю дорогу не могла отогнать тревожные мысли: вот войдут они в квартиру, а там ждет злой крокодил! Что тогда он им устроит — страшно и представить… А тут еще Катя обмолвилась, что в театре на них пристально смотрели жандармы в черном. Но в квартире их никто не ждал. Кроме пятерых кошек. Премилые, кстати, создания! Служанки исправно убирали за ними и пообещали спрятать, если вдруг нагрянет месье жандарм. Кошек этих вынесли из дома Трубецких, а вслед за ними оттуда же таинственно исчезли две гончие, три пуделя, шестерых волнистых попугайчиков, пони и львенок. Все это пушистое и пернатое сообщество подруги уже разместили в загородном поместье Данзас.

***

Бенкендорф, когда жандармы ушли из его мрачного и темного кабинета, а его первоначальное желание поехать в ту квартиру и устроить разнос Пушкиной улеглось, стал разбирать бумаги и дела осужденных. От образованных вольнодумцев, среди которых было и дело Пушкиной, которое еще не было очень толстым, но все же уже страниц двадцать прегрешений набиралось, до всяких уголовных преступников, чья вина была намного больше, чем вольная мысль: кто из них ограбил лавку, кто соседа зарубил, кто еще что-то такое вытворил… Вдруг в дверь постучали, Бенкендорф откинулся на кресло и, размяв усталые от долгой работы с бумаги глаза, сказал короткое «войдите», дверь открылась, и в кабинет вошел немного бледный лакей, работу которого Бенкендорф определил по аккуратному и глаженному сюртуку черного цвета, лакей был суховатый старичок, с не очень пышными усами и седой головой. — Ваше благородие, от князей Трубецких, — сказал с поклоном лакей и протянул письмо с фамильной печатью Трубецких Мужчина, слегка нахмурившись, распечатал письмо и от прочитанного присвистнул. Пропал целый зоопарк у Трубецких, Бенкендорф конечно полагал, что семейство богатое, но чтобы настолько, а вот после легкого шока пришла рациональная мысль, что надо найти похитителей и заняться этим как можно скорее — Токаревых и Миронова ко мне! — крикнул Бенкендорф секретарю, — а вы передайте своим господам, чтобы те были покойны, животные найдутся. Лакей с поклоном быстро удалился, видно атмосфера этого мрачного, пропитанного страхом места давила на старика. Но мозг Бенкендорфа лихорадочно работал. Кто мог совершить настолько дерзкий поступок? Зачем? То, что украли не для продажи Бенкендорф сразу понял, ведь иначе на ярмарках Москвы и Петербурга появились бы диковатые зверушки. Тогда кто? Кто так сильно любил животных, что мог бы такое сделать? Ответ на ум пришел сам. Кое-кто кудрявый, кое-кто наглый, кое-кто размахивающий портретом убийц наследников. Пушкина. Александр Христофорович Бенкендорф, вернувшийся от аудиенции с гневным государем, который уже прослышал про дерзкие выходки Пушкиной и требовал решить эту проблему, иначе Александр Павлович сам примет решение и отправит ее в далекую и холодную Сибирь, смотрел на личное дело Пушкиной, где были подробно описаны каждая выходка, каждое дерзкое слово, каждый крамольный взгляд ее глаз. «Допрыгалась», — подумал Бенкендорф и холодно усмехнулся. Он ждал этого момента, когда Пушкина оступится настолько, что сам государь будет взбешен, теперь то он накажет эту дерзкую девицу так, как требует его долг. Уже через минуту в его кабинете выстроились по струнке четверо крепких жандармов, готовые исполнять любые приказы начальства — Пушкину найти, арестовать и немедленно доставить ко мне, — четко сказал Бенкендорф ледяным тоном — Так точно! — отозвались они и тут же ретировались исполнять приказ.

***

Саша Пушкина была пьяна. Очень сильно. Настолько, что после очередных веселых танцев и прочих столичных радостей в виде ухаживаний сразу тремя кавалерами, двое из которых чуть не вызвали друг друга на дуэль, Сашу буквально тащили на себе Иванка и Катя. Причем не домой и не к Беранже, а она проголодалась, пока плясала, а куда-то дальше. И вид у них был странный. Так смотрят красивые заговорщики на баррикадах из книг о французской революции. — Вы чего удумали, девочки? — спросила она кокетливо с пьяной улыбкой. — Идем к гадалке, — сообщила Катя, решив приоткрыть карты. — Я вчера договорилась. — А это зачем? — сбивчиво пробормотала Пушкина, с трудом переставляя ноги. — Все известные люди в Петербурге обращаются к госпоже Киргхоф, — объяснила Иванка, — а ты тоже стала известной. — Я? — поразилась Саша, хлопая ресницами. — А… ну да… В салоне гадалки было прохладно и сумрачно, это отрезвило девушку. Она даже запела фривольную песенку. — Я люблю… понемногу… Навстречу им прянула княгиня Голицына с мокрыми глазами. Посмотрела на троицу, расправила плечи и ушла со скорбным видом. — А нам точно надо туда? — усомнилась Саша. Но Катя, питающая слабость к суевериям и гаданиям, уже никого не слушала. Затащила Сашу в комнату, усадила на стул и высокопарно произнесла: — Великая Пушкина желает развеять туман над грядущим! В комнате было довольно дымно, все имело какой-то странный цвет, везде были расставлены свечи с восковыми потеками, в середине комнаты стоял стол, на краю которого сидела гадалка и курила что-то… — Великая ваша утром ничего не вспомнит, — усмехнулась гадалка. — А мы на что? — не сдалась Данзас, и вручила Иванке бумагу и чернильный карандаш. — Иван Иванович, просим записывать все… Она была вся будто не от мира сего, бледная кожа с худым лицом, большие почти черные глаза, огромная копна растрепанных, местами спутанных кудрей. От нее веяло грузом будущего, от нее веяло какой-то странной, почти жуткой силой. Никто от нее не уходил счастливым, все приходили в какой-то веселой эйфории, а уходили, кто весь в слезах, кто нахмуренный, но все равно возвращались, все равно желали знать грядущее, их будто тянуло туда необъяснимой энергией. Но подруги Великой Пушкины уверили Кирхгоф, что все запишут и запомнят, тогда гадалка засмеялась. — Великая Пушкина, дар и вправду есть, — начала она, кидая что-то в миску с огнем, тот сильно разгорелся, — дикий, непокорный дух, а где он там и опасность, — продолжала она полностью увлеченная своей работой, — и долгий путь, далекий не всегда желанный, страданий много, — почти прошептала она, рассыпав по столу белый порошок, она взялась за карты. — Мужчина — брат? Друг? Муж? Мужчина всевидящий, — слегка усмехнулась Кирхгоф, будто впадая в некий транс, она продолжила доставать карты из колоды. — Кто-то уйдет: сестра, мать, а может подруга? Да, подруга. — выразительно та посмотрела на Пущину, — Навсегда, надолго, вернется ли? Скорее всего, — прошептала та, окна задрожали от ветра так, будто в них кто-то бился. — Счастье? Сильно позже или смерть и вечность… Сможешь выбрать? — сказала та, смотря на Пушкину исподлобья. Вдруг Кирхгоф замерла на секунду и резко прижала к себе Пушкину, быстро шепча ей на ухо: — Белок глаз, кровавый узор сосудов. Бойся белого цвета. Белой лошади. Белой гривы, белой головы. Данзас усадила очень пьяную Пушкину, осоловело хлопающую глазами, на стул напротив Шарлотты Киргхоф, и почтительно улыбнулась своей наставнице. Гадание прошло быстро, громко, мрачно. Под конец Саша утомилась настолько, что чуть не уснула, но Катя взяла ее под руку, подняла, поблагодарила гадалку и вместе с подругами вышла за дверь. Здесь гулял ветер, было хорошо и прохладно, уже не тянуло тленом из будущего, от которого хотелось зябко передернуть плечами или вовсе сбежать. Госпожа Киргхоф уверяла, что разговоры о смерти — часть любого гадания, если прорицатель не шарлатан, но именно понимание этого давалось Данзас тяжелее всего. — Опасность, — читала между тем Иванка, когда они выходили из салона. Долгий нежеланный путь. Страдания. Муж… — Сочувствую, бедная Сашенька, — вздохнула Данзас. — Уход подруги… — Этого не дождешься, — объявила Катя, и хорошенько тряхнула Пушкину, чтобы та пришла в себя. Никакой реакции. — Потом счастье или смерть и вечность, — продолжала Иванка. — Бойся белой лошади, гривы или головы… Тащить стало тяжело. В надежде разбудить подругу Данзас принялась шлепать ее по щекам. — Саша! Саша! Саша! — Ай! Хватит лупить! — Саша мгновенно протрезвела и легко вырвалась из дружеских объятий, потерла правую щеку. — Мы едем есть пирог?! — обиженно воскликнула она, с трудом, но все-таки трезвея. И в подтверждения серьезности своих намерений неровной походкой зашагала вперед. Иванка застенчиво улыбнулась, на ее порозовевшем лице появилось неловкое выражение, говорившее что-то вроде: «Ну вот такая у нас Саша». — К Беранже! — воскликнула ей вслед Данзас и побежала догонять. Ночь обещала бурное продолжение! Но у выхода из салона подруги резко остановились. Слегка покачиваясь под воздействием шампанского, растерянно смотрели вперед. Александра Пушкина отчаянно моргала, пытаясь сфокусироваться.

***

Выяснить, где же пропадает Пушкина было легко и просто, ведь они всесильные, всемогущие, всевидящие жандармы, которые находятся в личном отряде начальника тайной полиции Александра Христофоровича Бенкендорфа, вот их темная арестантская карета остановилась напротив салона Кирхгоф. Они достаточно быстро вышли и увидели у самого входа три фигуры, которые о чем-то таком говорили, а впереди них, слегка пошатываясь и чему-то возмущаясь, шла одна кудрявая особа. Пушкина. Они быстро преодолели расстояние между ними и уже совсем скоро трое друзей смотрели на них, пытаясь понять, что же такое происходит — Госпожа Пушкина. Вы арестованы, — сказал максимально строго Антон В ответ на это кучерявая рассмеялась, но вот жандармы совсем не изменили свои строгие выражения лиц, даже обычно добрый и веселый Миронов смотрел как-то более холодно Услышав это, Саша Пушкина застыла в растерянности. Ее взгляд забегал по сторонам — словно вот-вот из-за угла появится гномик-адвокат и срочно нашепчет ей пару спасительных фраз. Но гномика, увы, поблизости не наблюдалось, а в голове крутилась лишь одна, дурацкая мысль: «Это какой-то глупый розыгрыш». Почти одновременно взрыв громкого хохота разорвал тишину за её спиной. Катя с Иванкой тоже не выдержали. Им стало чертовски весело — что еще оставалось делать? Какой, в конце концов, может быть арест Пушкиной? Да за что?! — Вас Кюхля подослала? — сквозь смех, давясь слезами веселья, выдавила Данзас и театрально склонилась в поклоне. — Передайте ей, что мы преклоняемся! Саша, впрочем, нашлась. — Вы такое нам корчите злое лицо, ну а сами боитесь свободных певцов! — важно изрекла она, и на ее лице расплылась широкая, беззаботная улыбка. От лишнего движения мир вокруг поплыл, и она едва не рухнула на землю, охваченная пьяным головокружением. — Александра Сергеевна, мы серьезны, — строго сказал Сергей Токарев, выходя чуть вперед Миронов смотрел на Пушкину и вспомнил тот самый день, когда впервые вместе с Анной и Дмитрием из Царскосельского лицея, то как она уснула в карете. «Эх, Пушкина, вот говорили же тебе все, не надо такой дорожкой вольнодумной идти», — подумал Миронов, в его взгляде промелькнула жалость к ней, он едва заметно покачал головой, наблюдая, как Виктор Токарев мягко, но неотвратимо схватил Пушкину за плечо и повел к арестантской карете, отчасти, чтобы та не упала, отчасти, чтобы не пыталась сбежать — Александра Сергеевна, не стоит сейчас смеяться, — начал Миронов с тенью сожаления, — вспомните как было, когда в Царскосельском лицее я вам арестовывал, пройдите в карету, хорошо? — посмотрел он в ее сторону ясными голубыми глазами в надежде, что она его помнит Сергей подошел к Пушкиной с другой стороны и взял ее под руку, чтобы шла она быстрее, им ведь всем потом возвращаться к семьям и хотелось побыстрее закончить это дело. — Я цилиндр забыла! — Пушкина попыталась оглянуться, но ее стали удерживать крепче, а на нетвердых ногах не очень-то далеко уйдешь. Раз — и Александра в темной арестантской карете. Два — жандармы залезли следом. Три — карета покатилась по Петербургу. Как закрыли дверцы, девушка уже не помнила, только хлопала глазами и смотрела с пьяной улыбкой на жандармов и радостно смеялась. До конца в происходящее Саша не верила. Вот сейчас ее привезут к дому, где живет Виолетта, лицейская подруга обнимет ее, получит подзатыльник, и они вместе пойдут пить чай с пирожными. Или с вареньем. В еде Саша вообще неприхотлива. За темными окошками ничего не видно, но она чувствовала, что едут совсем не на улицу, где жила Кюхельбекер, а совсем в другую сторону. И она горько смеялась над своей судьбой. Когда глаза немного привыкли к темноте, она всмотрелась в улицы, мимо которых проезжала карета. Город из веселого и шумного стал серым, жутким, пугающим. Куда ее везут? И что будет дальше…

***

— Остаемся, остаемся, — проговорила чуть слышно Катя Данзас, удержав за локоть прянувшую вперед Иванку. Хотя на ее лице тоже застыло испуганное выражение «куда же забрали наше ненаглядное солнышко?». — Пока в квартиру не возвращайся, — Иванка быстро сообразила, что делать. — Мало ли, там устроили какую-то засаду. Иди к госпоже Шарлотте и жди вестей. Я скоро! Прежде чем Катя сумела что-то понять, Иванка подбежала к свободному извозчику.

***

Жандармы слегка косились на Пушкину, Сергей вздохнул, закатив глаза, а Виктор подавил смешок внутри себя под пристальным взглядом Антона, а Миронов смотрел в пол кареты, размышлявший над тем, как же так переплетаются такие хорошие люди и вольнодумство Токаревы устало вздохнули, Миронов задумчиво смотрел на дверь. Вдали послышалось очередное «я не виноват». Жандармы слегка косились на Пушкину, Сергей вздохнул, закатив глаза, а Виктор подавил смешок внутри себя под пристальным взглядом Антона, а Миронов смотрел в пол кареты, размышлявший над тем, как же так переплетаются такие хорошие люди и вольнодумство. — Интересно, мы, когда пьяны, такие же? — вдруг спросил Виктор Токарев. — Ты да, — усмехнулся Никита Миронов, который когда-то забирал с питейного троих братьев, а после этого зарекшийся забирать Токаревых оттуда — А ты откуда знаешь? — удивился Виктор, пытаясь вспомнить, когда же Никита мог видеть его пьяным — А в самом начале, когда я только пришел в жандармерию, вы отправились в питейное на сенной, а вдруг Бенкендорфу понадобились зачем-то, ну так он меня и отправил — улыбнувшись ответил Миронов, атмосфера напряженности и серьезности стала рассеиваться под этот легкий разговор, а дорога стала казаться более быстрой. — Господа. Серьезнее. Мы почти приехали, — осадил обоих Антон. Но, несмотря на замечание Токарева-старшего, дорога после завершения разговора казалась удивительно долгой, складывалось ощущение будто кучер специально налетает на все неровности дороги. Они наконец-то подъехали к тайной канцелярии и, взяв под руки Пушкину, повели ее в помещение, которое под покровом ночи казалось огромным и мрачным зданием, но жандармам было не привыкать, каждый день они входили в это здание. Внутри не было светлее, горели несколько свечей, туда-сюда ходили суровые жандармы, многие из которых кивали Токаревым и Миронову в приветствии. По пути в кабинет Бенкендорфа стояли камеры с заключенными в них преступниками, которые смеялись и кричали что-то словно сумасшедшие или которые кричали жандармам: «я не виноват!», их всех быстро затыкали грубым ударом в двери камер. Наконец они подошли ко двери со зловещей надписью «А. Х. Бенкендорф». Миронов открыл дверь, а Токаревы, которые вели на всем пути до кабинета кудрявую вольнодумку, почти втолкнули ее туда и захлопнули дверь, оставляя Пушкину тет-а-тет с Бенкендорфом. Токаревы устало вздохнули, Миронов задумчиво смотрел на дверь. Вдали послышалось очередное «я не виноват». — Ставлю пятьдесят рублей на то, что все-таки сошлет! — решительно, но шепотом заявил Виктор — А я ставлю на то, что Пушкина конечно же с первого раза не поедет в ссылку, — усмехнулся Миронов. Антон закатил глаза.

***

Оказавшись в темном и мрачном кабинете, где от стен отдавало сыростью, Саша растерянно замерла. Голова все еще кружилась, а темноте казалось, будто все двоится перед глазами. Поэтому сначала почудилось, будто за столом сидят два человека. Два Бенкендора. Два крокодила. И оба одинаково пишут. Перо скрипело. Пушкина переминалась с ноги на ногу. Стол был завален бумагами, его хозяин продолжал что-то писать, так и не взглянув на Сашу. В каллиграфии, что ли, упражняется? Так и подмывало пошутить на эту тему, но девушка не могла подобрать подходящих слов. Но время шло, нервы были натянутыми, и она протянула, не удержавшись: — Да… я думала, что пользуюсь популярностью только у молодых людей… Она ждала, что эти слова хоть как-то расшевелят Бенкендорфа, но скрип пера продолжался. — Хорошо, шутки в сторону, — у арестованной певицы свободы уже нервно дергался глаз, но еще гуляло в крови сладкое вино. — Я верну Трубецкой ее кошек. Скрип пера резко стих, но головы Бенкендоф так и не поднял. — А еще львеночка, двух щенков, одну борзую, — Саша с задумчивым видом загибала пальцы, что-то соображая в пьяном уме, — и пони. Рыжую. Вроде бы на этом все. Молчание — гудящее, ледяное, жуткое. — Ладно, я все понимаю, — она шагнула ближе к столу, неловко улыбаясь. — Портрет Лувеля, обломки самовластья… Весело же было! Бенкендорф записывал рапорт императору о аресте Пушкиной с ледяным спокойствием. Вокруг него стояла эта атмосфера холодной ярости и ожидания. Когда Пушкину завели в кабинет, он даже не взглянул в ее глаза, а продолжил писать, наслаждаясь ее замешательством и попытками оправдаться, а когда она заявила о похищении животных, в его глазах читалось удовлетворение от того, что она сама созналась. Ему даже не пришлось ничего говорить ей. — Весело? Тогда я полагаю вы и в Сибири не заскучаете? — сказал Бенкендорф, подняв на нее глаза и слегка усмехнувшись. Бенкендорф продолжал буравить ее своим взглядом полным одновременно ярости и удовлетворения. Ссылка в Сибирь была предложена государем, как одна из мер, но почему-то сердце Бенкендорфа странно сжималось, как только он начинал представлять эту дерзкую, но невероятную девушку в холодном и далеком остроге… «Просто шалость юности», — уговаривал себя Бенкендорф, вспоминая все наглые проделки Пушкиной. Ее. В Сибирь. Сослать хотят. Сибирь… Эти слова прозвучали для Саши не как угроза, а как приговор, окончательный и бесповоротный. Белый, ледяной ад, в котором нет ни звука, ни света, ни надежды. В ужасе она пыталась выдавить хоть какой-то ответ, оправдаться любым способом, но бесполезно. Бессилие обрушилось на сознание всей огромной тяжестью. Кабинет поплыл перед глазами, потемнел. Перед глазами замелькали хаотичные алые всполохи, заглушая его пронзительный взгляд, в котором читалось что-то странное, непонятное… но было уже поздно. Девушка не услышала больше ни слова. Только звон, нарастающий в ушах, а потом — провал в бездонную, беспросветную темноту. И, не издав ни звука, Саша Пушкина безжизненно осела на пол, в глубоком обмороке, выронив из ослабевших пальцев носовой платок.