Ссыльные девицы. Любовь и бунт

— «Прими с улыбкою, мой друг, свободной музы подношенье». «Кавказский пленник» — чудная вещица. Елисей Браницкий отложил рукопись и снял очки. За окном его крошечной комнаты в доме графа Воронцова шумела жаркая Одесса, но он сейчас слышал только собственное сердце, которое почему-то колотилось быстрее обычного. И перечитал эти строки в пятый раз. В них было нечто, от чего хотелось смотреть на море, писать письма и верить в чудеса. А он, секретарь его превосходительства, давно уже ни во что не верил — только в цифры, отчеты и графскую немилость, которая могла обрушиться в любую минуту. Но эта поэтесса, странная, дерзкая особа, которую граф велел «привечать, но не баловать», умудрялась каким-то чудом переворачивать в нем все вверх дном. Неделю назад Александра Пушкина явилась в кабинет Воронцова с прошением о выезде за границу — как будто ссылка была досадным недоразумением, а не императорской немилостью. Граф, разумеется, отказал. Вспыхнув, она наговорила дерзостей и вылетела вон, оставив после себя запах легких духов. Елисей, присутствовавший при этой сцене, перехватил ее уже в коридоре. — Мадемуазель Пушкина, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — граф — человек вспыльчивый, но отходчивый. Если вы позволите, я поговорю с ним завтра и, возможно, удастся смягчить его решение. Александра обернулась. В ее глазах еще догорал гнев, но уже загоралось любопытство. — Вы и правда сможете? — спросила она озадаченно, разглядывая его очки, скромный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и руки, в которых он сжимал перчатку. — К вашим услугам, — поклонился мужчина. — Хорошо, — она хитро усмехнулась, — поговорите. А если у вас не получится, я… напишу стихи о вашем графе. Короткие и очень злые — называются эпиграммы. Не знаю, видели ли вы что-нибудь из них в моем исполнении… И ушла, оставив его стоять посреди коридора с мечтательной улыбкой на лице. С тех пор Елисей жил в каком-то странном, сладком тумане. Каждый день приносил что-то новое — то записку, засунутую в книгу по садоводству, то намек на приеме, то просто взгляд через всю комнату, от которого у него подкашивались колени. А теперь — стихи. Она дала ему «Кавказского пленника» с просьбой «прочитать и высказать честное мнение, без лести». И он честно высказал — короткой запиской, которую сунул в корзину с яблоками, стоявшую в приемной. «Мадемуазель Пушкина, Вы пишете так, будто сами были в плену или будто сами бежали. И то, и другое — одинаково прекрасно. Ваш Е.К». Ответ пришел на следующий день. Елисей обнаружил ее в той самой книге по садоводству — маленький, аккуратно сложенный листок, пахнущий знакомыми духами. «Елисей! (Можно на «ты»? Мне кажется, мы уже достаточно взрослые для этих церемоний). Вы пишете комплименты лучше, чем иные поэты — стихи. Разовьем этот талант? Ваша А.П». Он рассмеялся — прямо в пустом кабинете, где никто не мог его видеть, потом сел к столу, взял перо и написал: «Александра, На «ты» — так на «ты», но имейте в виду: я человек опасный. Зачитав однажды до дыр том ваших стихов, теперь я ношу его в портфеле, чтобы перечитывать в минуты графского гнева. Это лечит. Продолжим переписку? У нас, кажется, появилась целая система тайных знаков: дупло, книга по садоводству, корзина с яблоками. Что дальше — голубиная почта? Ваш Е». Дальше была корзина с яблоками — раз, другой и третий. Их переписка росла, как южные виноградники под жарким солнцем. Она писала ему о стихах, о скуке, о графе, который «весьма забавен в гневе, но утомителен в милости». Он же писал ей о книгах, о море, о том, как однажды ночью видел падающую звезду и загадал желание. «Какое желание?» — спросила она в следующей записке. «Не скажу, иначе не сбудется», — ответил он. «Тогда я сама догадаюсь. Вы хотите, чтобы граф отправил вас в Петербург с важным поручением?» «Нет». «Чтобы вам повысили жалованье?» «Нет». «Чтобы я прочитала вам свои новые стихи?» «Ближе, но не то». «Тогда не знаю». Он спрятал записку в карман и до вечера ходил с загадочной улыбкой, которую не могли стереть даже выговоры графа. В это время менялась и Александра — стала тише, хоть и не теряла своей дерзости. Раньше она направляла ее против всех, а теперь эта дерзость была совсем иной — только против тех, кто ее заслуживал. — Барышня, — однажды Дарья посмотрела на нее с подозрением, — неужто вы влюбились? — В Одессу, — парировала Пушкина. — Нельзя не влюбиться в море. — И в господина Браницкого? — коварно улыбнулась служанка, но допытываться больше не стала. Впервые в жизни покраснев, Александра Пушкина промолчала.

***

Самая опасная записка пришла в среду. «Елисей, сегодня ночью, в беседке у моря, где мы гуляли в прошлую субботу. Приходите, я буду ждать. А». Он прочитал ее три раза, потом сжег в камине — на всякий случай. Всю вторую половину дня Елисей сидел, перебирая бумаги, и не видел ни строчки. Граф, который зашел подписать какие-то счета, заметил его рассеянность. — Вы больны, Браницкий? — Нет, ваше сиятельство, просто задумался. — Подумаете дома — рабочий день окончен. Елисей поклонился и вышел. На улице уже темнело — одесские сумерки были короткими, но такими густыми, что в них можно было утонуть. И к морю он почти бежал, пока не опомнился и не перешел на ровный шаг, но его все равно выдавали румянец на щеках и учащенное дыхание Беседка была старой, полуразрушенной, увитой диким виноградом. Над водой поднималась луна, и ее свет дробился на волнах, превращая море в живое серебро. Александра ждала: стояла у перил, опершись на них локтями, и смотрела на горизонт. Ветер играл ее кудрями, платье — легкое, белое, почти прозрачное — облегало фигуру, и Елисей вдруг понял, что не сможет дышать, пока не подойдет. — Вы пришли, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы ведь позвали, — ответил он, останавливаясь в шаге. — Да, — она повернулась, тепло глядя на мужчину. — Ты боишься? — Чего? — Что граф узнает. — Я боюсь только, что ты исчезнешь, — сказал он, сделав шаг вперед, — как забытые строки или как сегодняшний ветер. — Не исчезну, — Саша мягко усмехнулась. — А стихи останутся, даже когда нас не будет. Браницкий взял ее за руку — ее пальцы оказались замерзшими, и он осторожно согрел их. — Знаешь, — сказал он тихо, — никогда не думал, что служба приведет меня к подобному. — К чему? — она смотрела на него, и в ее взгляде не было привычной дерзости — только что-то совсем другое, уязвимое, почти детское. — К тому, что я буду ждать записок в корзине с яблоками, загадывать желания на падающие звезды и бояться, что утром все это окажется сном. — Это не сон, — она коснулась его щеки. — В Одессе даже иллюзии обретают четкую форму. Он поцеловал ее — впервые, осторожно, будто пробуя на вкус. Она ответила — и в этот миг волны зашумели громче, луна поднялась выше, а весь мир сузился до этой беседки, до их рук, до их дыхания. Потом они сидели на скамейке, пили вино из одной бутылки и говорили — обо всем и ни о чем. — Сегодня меня спросили, не влюблена ли, — промолвила Александра, — и я ответила, что влюблена в море. — А я? — усмехнулся Елисей. — А ты — мое море, — она посмотрела на него, и в ее глазах плясали лунные блики. — Теплое, бесконечное, прекрасное. Он не нашелся, что ответить, просто обнял ее и просидел так до самого рассвета, слушая, как она дышит, как море шепчет им что-то на своем языке, как зарождается новый день — и, может быть, новая жизнь.

***

Утром они вернулись в город. Она — в свою комнату, он — в кабинет графа. Никто ничего не заметил и не заподозрил. Но в дупле старого платана, в книге по садоводству, в корзине с яблоками продолжали появляться записки, и каждая из них была маленьким чудом — островком тепла в холодном мире чинов, отчетов и графской немилости. «Елисей, Сегодня ночью мне приснилось море и ты. Мы плыли куда-то далеко-далеко, и волны были теплыми, как твои руки. А когда я проснулась, то поняла, что это не сон, а будущее. Твоя А». «Александра, «Если будущее будет хотя бы наполовину таким, как эта ночь, я согласен на любые приключения. Но пока останемся здесь — в Одессе и в нашей беседке. Твой Е». Она прятала его письма в шкатулку, которую никто бы не открыл. Он носил ее стихи в портфеле, рядом с графскими счетами, и перечитывал на ночь, когда никто не видел. Александра и Елисей были невероятно разными: она — поэтесса и ссыльная бунтовщица, а он — секретарь без чинов, но с хорошими задатками. Его сестру прочили в невесты губернатора, оттого Елисей и держался на этом месте, и ему обещали в будущем неплохую для человека его сословия карьеру. Но их записки были сплетены из одних предложений и написаны одним языком, полным простой, беззаботной нежности. И пока этого было достаточно.

***

В конце месяца граф Воронцов, подписывая очередную бумагу, поднял глаза на секретаря. — Браницкий, вы сегодня какой-то… просветленный. Влюбились, что ли? Елисей, который как раз думал о том, как бы незаметно положить в корзину с яблоками новую записку, поднял на графа совершенно невозмутимый взгляд. — Нет, ваше сиятельство. Просто в Одессе хорошая погода. Граф хмыкнул, но ничего не сказал. А вечером, когда Елисей шел к морю, он нащупал в кармане сюртука маленький, аккуратно сложенный листок. Развернул уже в беседке, при свете луны. «Елисей, ты спросил однажды, чего я боюсь. Так вот, я боюсь не графа, ссылки или сплетен, но что однажды утром проснусь и пойму, что все было сном, а ты — просто моим воображением. Оставайся моей действительностью, милый Елисей. Приходи сегодня — я буду ждать. А». Он поднял глаза к морю — волны шептали что-то успокаивающее, звезды мерцали на бесконечном небе — одна за другой, а душа молодого человека пела и смеялась, несмотря на темневшее где-то в ее глубине тревожное предчувствие. — Обязательно приду, mon amour, — тихо сказал он, ожидая услышать позади быстрые шаги, — и буду приходить каждый вечер, чтобы увидеть вас. Елисей скучал по Александре Пушкиной, по ее веселому, быстрому говору, по кудрявым волосам и теплым искоркам в серых глазах. Но провидение подсказывало молодому человеку, что столь щедрые дары судьбы не будут с ними так долго, как хотелось бы. Однажды действительность окажется суровее, чем они ожидают, и чудный мир цветущих цветов и белых волн треснет, обнажая неприглядную картину. Но именно эту зловещую мысль Елисей и старался гнать от себя прочь.