Шрам на сердце

      Флешбэк. Министерство Магии, зал суда. Июль 1998 года.       Воздух в зале суда был густым и спёртым, пропитанным запахом страха, пота и старого дерева. Всего месяц назад здесь царил хаос и торжествовало зло в лице Пожирателей смерти их последователей, так и не удостоенных метки. Теперь же на возвышении, где обычно восседал председатель Визенгамота, сидел Кингсли Бруствер, его могучая фигура и спокойное лицо внушали ощущение хоть какой-то стабильности в этом безумном мире.       Но стабильность эта была хрупкой, как лёд ранней весной.       На «скамье» подсудимых сидели трое Малфоев. Они были прикованы к стульям в центре зала не только магией, но и самыми настоящими цепями. Люциус, некогда гордый и надменный, казался тенью себя прежнего. Его длинные волосы были тусклыми, лицо осунулось, а пальцы нервно теребили подлокотники, в которым были намертво привязаны. Нарцисса, бледная как полотно, сидела с гордо поднятой головой, но в её глазах читалась бесконечная усталость. Драко, совсем ещё мальчик, казался даже моложе своих лет из-за взъерошенных волос и болезненной худобы. Он застыл в оцепенении, его взгляд был прикован к полу, а обезвоженные губы дрожали.       Первым со стороны обвинения выступил Рон Уизли. Он стоял прямо, его руки были сжаты в кулаки, но голос был удивительно ровным и холодным, без тени привычной горячности.       — Они лгали, — начал Рон, и его слова падали в гробовой тишине зала, как камни. — Они лгали, утверждая, что служили Лорду Волан-де-Морту под Империусом. Люциус Малфой добровольно отдал ему свой дом, и ещё в Первую Магическую — свои связи, свои деньги. Он лично подкинул моей одиннадцатилетней сестре дневник, который чуть не стоил ей жизни. Их поместье стало штаб-квартирой Пожирателей Смерти. Он долгое время укрывал их всех, вёл двойную игру в Министерстве, помогая своему хозяину набирать сторонников. А после смерти Дамблдора, его мэнор стал перевалочным пунктом, куда егеря свозили пойманных магглорождённых, — его голос дрогнул на мгновение, но он взял себя в руки, — чтобы сначала показать Беллатрикс Лестрейндж для... развлечения, и лишь потом отправить в Министерство на казнь.       Рон не кричал, не жестикулировал. Он просто констатировал факты, и от этой ледяной объективности становилось ещё страшнее. В его глазах, устремлённых на Люциуса, горела не детская злость, а взрослая, лютая ненависть. Но он держался и не срывался на крик, не бросался с кулаками на Малфоев, не стучал рукой по столу, он… будто бы не был собой.       — Однако, — продолжил Рон, переведя взгляд на Нарциссу, — Я не считаю миссис Малфой виновной в той же мере. Она действовала под давлением мужа и в рамках, продиктованных ей обществом, семьёй. И в конечном счёте именно её ложь Лорду Волдеморту спасла жизнь Гарри и позволила ему… нам одержать победу.       Рон кивнул Кингсли и отошёл. Люциус даже не взглянул на него, погружённый в собственное отчаяние. Но Драко и Нарцисса с лёгким, едва заметным облегчением выдохнули. Их, конечно, огорчало, что Рон выступил в пользу лишь Нарциссы, обойдя стороной Драко, но лучше уж так, чем Уизли бы сорвался и отыгрался на школьном недруге за все их перепалки в Хогвартсе, забыв, что намеривался защищать его в суде.       Следующей была Гермиона. Она вышла вперёд, её прямая спина и собранное выражение лица также резко контрастировали с её буйной натурой и изнеможденным лицом. Была ли смертельная усталость, смешанная со скорбью, причиной её холодности, никому из присутствующих (за исключением Гарри и Рона) было не дано узнать.       — Я полностью поддерживаю Рона в его оценке роли Нарциссы Малфой, — начала она чётко. — Во время нашего плена в подвале её поместья она не только не подняла на нас палочку, но и не стала нас задерживать, хотя имела все возможности. Что касается Драко... — Гермиона перевела взгляд на младшего Малфоя, и он невольно встретился с ней глазами, застыв в немом ожидании. — Он был ребёнком, воспитанным в проклятых идеалах своего отца. Он был заложником ситуации, которую не мог контролировать. Я не держу на него зла. И… выступаю в его защиту.       Драко смотрел на неё с таким изумлением, будто она резко перешла на парселтанг. Он видел её в своем доме, избитую, истерзанную его тётей, и вот она, спустя всего несколько месяцев, защищала его.       — Более того, — продолжила Гермиона, и в её голосе впервые прозвучала твёрдость, — В решающий момент битвы Драко Малфой проявил мужество. Он бросил Гарри Поттеру свою палочку, прекрасно понимая, что в случае проигрыша Гарри после такого поступка Волдеморт его точно не простит. Это говорит о многом.       Затем её взгляд, тяжёлый и неумолимый, упал на Люциуса. И если о Драко и Нарциссе она говорила как справедливый судья, то о нём — как прокурор, выносящий окончательный — смертельный — приговор.       — Люциус Малфой, однако, является причиной несчастий своей собственной семьи. Его чистокровные амбиции, его жажда власти и влияния привели к тому, что его дом был почти разрушен, его семья чуть не погибла, а его сын был вынужден совершать поступки, к которым не был готов. Он не жертва. Он убийца. И он заслуживает самого тяжёлого наказания по всей строгости закона.       Люциус сжался, будто от удара. В его глазах не было ненависти к Гермионе — лишь тупой, животный ужас перед перспективой вернуться в Азкабан.       И тогда слово взял Гарри. Он вышел медленно, его лицо было усталым, а взгляд — отсутствующим, будто он видел сквозь стены зала что-то далёкое и страшное. Но когда он заговорил, его голос, тихий и хриплый, заставил всех замереть.       — Я подтверждаю слова Рона и Гермионы относительно Драко и Нарциссы Малфой, — сказал он. — Они были заложниками Волдеморта в своём же доме. Он помолчал, собираясь с мыслями, и все ждали, что он, как главный свидетель всего, обрушится на Люциуса с новой силой. Но Гарри сделал нечто, от чего у всех перехватило дыхание.       — Но я также хочу кое-что сказать о Люциусе Малфое, — Гарри посмотрел прямо на него, и в его взгляде не было ни ненависти, ни злорадства. Там царила всё та же безразличная холодность и пустота. — Я изучал историю семей Пожирателей. Я знаю, что Абраксас Малфой, отец Люциуса, учился в Хогвартсе в одно время с Томом Реддлом. И я знаю, что именно он привёл своего молодого, только окончившего школу сына к Реддлу на поклон. Именно он настоял на том, чтобы Люциус принял Тёмную Метку. В зале пронёсся удивлённый шёпот. Люциус поднял голову, в его потухших глазах вспыхнула искра чего-то невыразимого.       — Я не оправдываю его поступков, — голос Гарри стал твёрже. — Но я вижу здесь знакомую историю. Историю Регулуса Блэка. Молодой человек из знатной семьи, с детства впитавший определённые идеалы, под давлением могущественного отца и окружения делает роковой выбор. Выбор, последствия которого ему не под силу было осознать. Люциус Малфой был одним из первых, кого Том Реддл совратил своими обещаниями величия. И когда родился его собственный сын... — Гарри взглянул на Драко, — Он со страху, по глупости, повёл его по той же дороге. Драко принял Метку не потому, что горел идеями Тёмного Лорда, а потому, что это была ошибка, унаследованная от отца. И от деда. Гарри замолчал, давая своим словам проникнуть в сознание присутствующих.       — Я не прошу его оправдать. Я прошу учесть это обстоятельство. Он тоже, в какой-то мере, стал жертвой. Сначала — воли своего отца, а потом — тирана, тёмного волшебника, которому он поклялся в верности.       Настоящее время. Нора.       Запах домашнего рагу, свежеиспечённого хлеба и чего-то сладкого, томящегося в духовке, обычно действовал на Гермиону умиротворяюще. Но сегодня этот знакомый, согревающий душу аромат не приносил облегчения. Она сидела за кухонным столом Уизли, сжимая в руках кружку с чаем, который уже успел остыть. Воспоминания о суде над Малфоями витали в воздухе, густые и невесомые, как паутина. Они мешали ей сосредоточиться на праздном разговоре, который пытался поддержать Перси, расхваливая новые реформы в Министерстве и свой вклад в них. Обычно его напыщенность раздражала бы всех, но сейчас семья, казалось, готова была слушать что угодно, лишь бы не говорить о главном.       — А твоя кузина, Татьяна, говорила что-нибудь про применение маггловских технологий в русском магическом сообществе? — пытался перевести стрелки Артур, с надеждой глядя на Гермиону. — Я слышал, у них там целые исследовательские институты! — Я не могу сказать точно, мистер Уизли, — отозвалась Гермиона, заставляя себя улыбнуться. — Я не работала в их Министерстве. А Таня, как и я, магглорождённая. Но, по её словам и по словам её друзей, российские маги действительно более лояльны к маггловским изобретениям. Во многом это наследие… бурного двадцатого века. Им пришлось многому научиться у магглов, чтобы поднять страну и магическое общество с колен.       Она сделала глоток остывшего чая, чувствуя, как комок в горле растёт. Пора. Надо было пытаться снова.       — Знаете, Джинни очень переживает, — начала она осторожно, глядя на свои руки. — Она боится, что на её свадьбе… она будет совсем одна. В окружении чужих людей. Весь дом, казалось, на мгновение затих. Затем Молли с силой поставила свою кружку на стол, так что чай расплескался и обрызгал свежевыглаженную рубашку сидящего рядом Перси.       — Это был её выбор, Гермиона, — прозвучало резко и бескомпромиссно. — Она сделала его, прекрасно зная наши чувства и прекрасно зная, что последует за её выбором. Артур досадливо поджал губы, глядя куда-то в сторону буфета.       — Молли, дорогая… — начал он, но жена тут же его оборвала.       — Нет, Артур! Я не обязана присутствовать на этом… этом сборище Пожирателей Смерти и их прихвостней! — её голос дрожал от обиды и гнева.       — Миссис Уизли, я не совсем согласна с… — Гермиона замялась, комкая в руках салфетку, но та была тканевой, а не бумажной, и желанного удовлетворения это занятие не принесло. — Джинни не делала никакого выбора. Выбор сделало её сердце. А Драко… не такой плохой, как его отец. Правда.       — Ты ещё слишком молодая, Гермиона, и ничего не понимаешь, — сказала, как отрезала Молли. Она упёрла руки в боки и раздражённо тряхнула рыжей шевелюрой. Похожий жест упёртости Гермиона не раз замечала и у Джинни, что ещё раз наталкивало на мысль, что вся эта затея с уговорами — дохлый номер.       — Мистер Уизли, может, хотя бы вы согласитесь просто даже посетить свадьбу Джинни? Будет крайне неловко, если её некому будет отвести к алтарю… или это сделает Малфой-старший, — Гермиона невольно скривилась, вспоминая надменное и жестокое лицо бывшего Пожирателя и сжала кулаки под столом. От её последних слов Артур мгновенно вспыхнул от злости. Похоже, Люциус до сих пор оставался единственным человеком, способным вывести его из себя, и Артур уж точно не собирался позволять тому просто даже прикасаться к его дочери, не то, что вести к алтарю!.. Но всё по-прежнему зависело от решения миссис Уизли. Артур жалобно взглянул на жену, но та отрицательно замотала головой.       — Даже не думай, Артур! Это теперь не наша проблема! Пусть Джинни выкручивается сама со своей новой семьёй!.. И тут терпение Гермионы лопнуло. Она резко встала, и стул с грохотом отъехал назад.       — Вы думаете, я рада этому?! — выкрикнула она, и её собственный голос прозвучал для неё самой незнакомо, звонко и пронзительно. — Мне противно находиться в одной комнате с теми, кто пытал меня и моих друзей! Но я готова пожертвовать своим покоем ради Джинни, потому что она мне не просто подруга! Она — семья! А если для вас, миссис Уизли, семья ничего не значит, и вы можете так легко от неё отречься, то можете и дальше продолжать строить из себя саму обиженную женщину в мире, а я с радостью покину вас и больше сюда не вернусь!       В наступившей оглушительной тишине был слышен только тяжёлый, прерывистый вздох Молли и шуршание мантии Гермионы, когда она развернулась.       — Простите меня, мистер Уизли, — прошептала она, глядя на побелевшее лицо Артура. — Перси… Мне… мне пора.       Она не побежала, но её шаги были быстрыми и чёткими, когда она направилась к камину. Швырнув щепотку порошка в пламя, она чётко выкрикнула: «Дырявый Котёл!» — и исчезла в зелёном вихре, не оглядываясь.       Министерство Магии.       Сердце всё ещё бешено колотилось где-то в горле. Гнев и горечь от ссоры с Молли пылали на её щеках. Ей нужно было куда-то деть эту ярость, это чувство предательства. И в её воспалённом сознании возникла идея, одновременно бредовая и единственно возможная.       Долохов. Он хотел отчёта о её разговоре с Уизли. Что ж, burzhuy hrenov, он его получит. Во всей его неприглядной полноте. И пусть он станет той мишенью, на которую она выльет весь свой гнев. Лучше уж он, чем Джинни.       Накинув мантию с глубоким капюшоном, она прошла через залы Атриум, стараясь не привлекать внимания. Папарацци, вечно рыскавшие в поисках жареных фактов о героях войны, были последними, кого она хотела встретить.       Конечно, она могла прислать ему «отчёт» с совой, но Долохов всё равно просил встретиться с ним, чтобы обсудить организацию девичника и мальчишника. Двух разных мероприятий, которые, по иронии судьбы, им предстояло готовить вместе, потому как у Гермионы не было ни малейшего понятия, как устраивать девичник в магическом мире. Она долго отсутствовала, и помочь ей хотя бы советом могли её старые знакомые вроде Парвати и Лаванды, но… мысль о том, чтобы просить их о помощи, была для неё невыносимой.       И это — мягко выражаясь.       Подойдя к отделу Аврората, она услышала голос. Громкий. Яростный. Она замедлила шаг и осторожно заглянула за угол.       И застыла.       Антонин Долохов стоял посреди коридора, окружённый группой молодых, бледных авроров. Но это был не тот сдержанный, немного уставший мужчина, с которым она пила кофе. Это было воплощение её самых страшных кошмаров. Искривлённое гневом лицо пробудило в ней одни из самых худших её воспоминаний.       Его лицо было искажено яростью, скулы напряжены до предела, а глаза… глаза пылали таким холодным огнём, что по её спине пробежали мурашки. Он не кричал, он прямо-таки рычал! Его голос был низким, раскатистым, как гром, и каждое слово, обрушивавшееся на дрожащих подчинённых, било точно в цель, оставляя кровоточащие раны.       — …Безмозглые недоноски! — гремел он. — Из-за вашего разгильдяйства у нас на руках три трупа! Вы что, думаете, тёмные маги будут играть с вами?! Они заавадят вас, chtob vy vse sebe nogi perelomali, mrazi!       Гермионе показалось, что она видит фиолетовые искры, вырывающиеся из сжатой в его руке палочки. Воздух вокруг него звенел от сконцентрированной магии и необузданной мощи. Это был тот самый Долохов. Тот, что без капли сомнения бросил в неё проклятие, с шансом в пятьдесят процентов оказывающееся смертельным, по словам колдомедиков. Тот, что навсегда оставил шрам на её теле. Шрам, который до сих пор беспокоил её холодными зимними ночами и вблизи тёмных чар.       Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело. Ком в горле сдавил дыхание. Она не помнила, как развернулась. Не помнила, как ноги сами понесли её прочь от этого кошмара, ставшего явью. Она просто бежала, глухая к звукам собственных шагов, с одной лишь мыслью — бежать.       Долохов, закончив разнос, резко обернулся, уловив движение краем глаза. Он увидел лишь мелькнувший край мантии и пышную шевелюру каштановых волос, исчезающую за поворотом. Его гнев мгновенно сменился чем-то другим — отчаянным и болезненным. Он бросился вслед, длинными шагами пересекая коридор.       Но когда он достиг поворота, то увидел лишь пустоту и угасающее зелёное пламя в одном из ближайших каминов. Она сбежала. Сбежала от него, как от призрака, вырвавшегося из прошлого.       Он медленно сжал кулаки, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя горький привкус и странное, непривычное чувство… досады.

***

      Оставшиеся до вечера часы Гермиона провела в странном оцепенении. Она чисто механически пила успокоительное зелье, заедая его баранками, которые с заботливым упрёком прислала ей с совой Таня. Каждый раз, закрывая глаза, она снова видела искажённое яростью лицо Долохова, слышала его гневный рык. Стыд за свою панику смешивался с остатками первобытного страха.       На его короткую записку с беспокойством от того, что она не пришла в назначенный час, и просьбой о встрече она ответила столь же лаконично: «Появились срочные дела». Большего она выжать из себя не могла.       К семи часам, собрав волю в кулак, она отправилась в дом Люпинов. Встреча с крестником была заранее запланирована и стала тем самым лучиком света, за который она цеплялась в этот мрачный день.       Дверь ей открыла Тонкс, и с порога, не дав ей опомниться, сжала её в крепких медвежьих объятиях. Причём объятия и в прямом смысле можно было назвать медвежьими, ведь Тонкс специально трансформировала свои руки в волосатые бурые лапы. — Гермиона! Наконец-то!       Следом на неё с визгом набросился семилетний Тедди. На этот раз его волосы были густыми каштановыми кудрями, точь-в-точь как у неё самой.       — Kryostnaya! — закричал он, вцепляясь ей в ноги. Гермиона радостно засмеялась, одновременно испытывая счастье от долгожданной встречи и умиление оттого, как очаровательно Тедди копировал русское произношение.       Тонкс, отпуская Гермиону, заговорщицки подмигнула:       — Он ждал тебя с самого твоего приезда и поклялся не менять причёску, пока ты не придёшь.       В гостиной Римус обнял её с тёплой, чуть грустной улыбкой. Гарри редко его навещал, а Рон и вовсе ограничивался приветствием при редких случайных встречах в Косом переулке, поэтому Гермиона, по сути, осталась единственной ниточкой между Римусом и его прошлым, погибшими друзьями и их сыном.       Гермиона присела на диван, усаживая Тедди к себе на колени.       — Римус, ну что ты, — отмахнулась она от его ворчаний о том, что мальчик уже слишком взрослый и тяжёлый для этого, и принялась щекотать крестника, пока тот не заливался счастливым смехом.       Они болтали о пустяках — о работе, о делах, о том, когда Гермиона сможет, как это бывало каждый год, забрать Тедди «к себе» погостить на пару месяцев. Римус и Тонкс, обменявшись взглядом, пока что затруднялись с ответом. Они планировали следующем году отправиться в семейное путешествие по Европе, а в этом Гермиона всё равно оставалась в Британии, так что смысла ночевать Тедди у неё не было, она сама могла прийти к ним в любой момент.       Вскоре Римусу пришлось, несмотря на протесты сына, отправить Тедди умываться и готовиться ко сну, чтобы не нарушать режим. Оставшись наедине с Гермионой, Тонкс неловко улыбнулась.       — Мне… э-э-э… написал Билл.       Гермиона вздохнула. Так она и знала.       — Я не хотела ссориться, Тонкс. Но они… они отрекаются от собственной дочери! Я понимаю их обиду, их гнев на Малфоев, но Джинни…       — Я знаю, — мягко сказала Тонкс. — И я тебя понимаю. Но, Гермиона… — она присела рядом и положила руку ей на колено, — А не жестоко ли это по отношению к себе?                   Заставлять себя устраивать торжество для этой семьи… да ещё и в паре с Долоховым. Тонкс прекрасно помнила, в каком состоянии они забирали Гермиону (да и остальных друзей Гарри) тогда из Отдела Тайн. Гермиона стушевалась и потупила взгляд:       — Я…       Воспоминание о леденящем взгляде Долохова и его ярости в коридоре Аврората снова всплыло перед глазами. Но теперь, когда первая паника улеглась, поведение Долохова даже казалось ей глупыми и непрофессиональным. Кто в здравом уме кричит на подчинённых при всех? Разве это не нарушает Трудовой кодекс и рабочую этику? Или что-то в корне поменялось в правилах после её переезда?.. Делиться этими мыслями с Тонкс она, конечно же, не стала, решив не беспокоить её лишний раз. Лишь почувствовала облегчение, что Тонкс ушла из авроров после поимки всех оставшихся Пожирателей (тех, что, якобы, продолжали верить в идеи Волдеморта).       — Я привыкла переступать через себя ради друзей, — пожала плечами Гермиона, стараясь сделать вид, что всё в порядке.       Их разговор прервал серебристый Патронус, ворвавшийся в гостиную. Он принял форму хорька — новый Патронус Джинни — и выпалил взволнованным голосом:       — Гермиона, срочно аппарируй в мэнор! Тут такое!       Извинившись перед вернувшимся в пижаме Тедди и пообещав почитать ему в следующий раз, Гермиона попрощалась с Люпинами и, выйдя на улицу, спешно аппарировала.       Её встречал у ворот не домовой эльф и не сам Драко, а Антонин Долохов. И, к её величайшему изумлению, на его лице играла сдерживаемая, но явная улыбка. В сгущавшихся сумерках она не сразу поняла, в чём дело.       — Мисс Грейнджер, — кивнул он, жестом приглашая её пройти на территорию. — Думаю, вам стоит увидеть это своими глазами.       Когда они подошли к самому поместью, зажжённые люмосы на палочках Малфоев и Джинни освещали ослепительно-белую стену особняка. И на этой стене алела огромная, выполненная в ярко-оранжевых, почти рыжих тонах, надпись: «Джинни + хорёк = блюющий смайлик».       Гермиона не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок. «Неужели Фред и Джордж сами до этого додумались, или они уже подглядели смайлики у магглов?» — пронеслось у неё в голове.       На неё с нескрываемым недовольством посмотрели Люциус и Драко, но Джинни, не обращая на них внимания, бросилась к подруге.       — Гермиона! Не знаю, что ты там сказала маме с папой, но папа… папа согласился вести меня к алтарю! И, кажется, Фред с Джорджем тоже будут!       — Хоть дипломатические навыки мисс Грейнджер и оставляют желать лучшего, — язвительно вступил Люциус, — Но она частично справилась с задачей, — он выразительно посмотрел на исписанную хулиганской надписью стену.       Долохов с наигранной печалью вздохнул:       — В таком случае, Люциус, в следующий раз вести переговоры с вашей новой роднёй придётся мне. Раз кандидатура мисс Грейнджер вас не вполне устраивает.       — Мой муж несколько приуменьшил заслуги мисс Грейнджер, — мягко, но твёрдо вмешалась Нарцисса. — Она справилась великолепно, учитывая обстоятельства. Люциус фыркнул, но, поймав взгляд жены, сдался. Мисс Грейнджер определённо была лучшим вариантом, чем Долохов в плане дипломатии. Особенно когда дело касалось Уизли.       — Как гостеприимный хозяин, я обязан предложить поздним гостям остаться в мэноре. Уже стемнело.       — Благодарю за предложение, но я должна отказаться, — поспешно сказала Гермиона.       — Тогда я провожу вас, — тут же отозвался Долохов.       Отказаться, не показавшись грубой, было невозможно. Кивнув в ответ, она покинула вместе с ним территорию с антиаппарационным куполом, взяла его под руку, и с тихим хлопком они аппарировали к её дому.       Он молча проводил её до самой двери. И прежде, чем она успела скрыться за ней, его голос, на удивление мягкий, остановил её.       — Мисс Грейнджер.       Она обернулась.       — Пожалуйста, больше не убегайте от меня, — он смотрел на неё серьёзно, но его лицо в тени подъезда было лишено привычной суровости. — Я даю вам слово, что не причиню вам вреда. Как бы я ни вёл себя с другими. И… я приношу свои извинения. Вам не следовало видеть ту сцену с моими подчинёнными. Они здорово облажались, но мне не стоило так срываться в людном месте.       Гермиона смогла лишь кивнуть, слова застряли у неё в горле. Потом она быстро повернулась, вставила ключ в замок и скрылась в квартире, притворив за собой дверь с тихим, но оглушительным для них обоих щелчком. Прислонившись спиной к дереву, она закрыла глаза, пытаясь осмыслить этот бесконечно долгий и противоречивый день.