Глава 10. Шаг в пропасть
7 января 2026 г., 20:48
Рассвет застал Гермиону за рабочим столом, заваленным исписанными листами пергамента. Последние строки письма пожилой колдунье из Марокко давались ей с трудом — не из-за плохого знания языка, а из-за тяжести ноши, которую она невольно взвалила на себя. Одно дело ещё самой страдать от разлуки с родителями, другое — так вероломно сначала украсть их воспоминания, а потом не мочь вернуть. И неважно, что это было сделано для их же блага, никто не давал ей права распоряжаться чужими жизнями!..
Она подробно, до мельчайших деталей, описала всё, что увидела в Омуте Памяти под чутким руководством профессора Макгонагалл. Каждую изменённую фотографию, каждый подменённый предмет, каждое вшитое ложное воспоминание. А в конце, дрогнувшей рукой, добавила леденящие душу предположения директора: «Есть основания полагать, что на исходное заклинание могло быть наложено ещё одно, возможно, враждебного характера…»
Конверт, запечатанный сургучом с её личной печатью лицензированного переводчика, унёс в предрассветную мглу почтовый филин. Гермиона наблюдала, как его тень растворяется в сером небе Лондона, и почувствовала странную пустоту. Делать больше было нечего. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что где-то за морями та марокканская колдунья разума сможет распутать этот магический узел, который она сама когда-то завязала в спешке и отчаянии.
Тревога, однако, не отпускала. Мысли о том, что над её родителями мог кто-то мог таким образом поиздеваться, чтобы отомстить ей, что их пустые глаза — результат не её ошибки, а чьего-то злого умысла, не покидали её голову. И ей было даже страшно представить, что злоумышленник вполне мог перед наложением заклинания вдоволь удовлетворить свои садистские наклонности и испытать на Грейнджерах Круциатус.
От этой мысли становилось уж совсем плохо.
Но размышлять об этом подробно, погружаться в пучину паранойи и самобичевания, времени не было. Совсем.
Едва Гермиона попыталась заставить себя заняться утренними процедурами, расчесать спутавшуюся шерсть Живоглота и просмотреть накопившиеся заказы на переводы, как в окно врезалась министерская сова с конвертом. В нём был официальный министерский свиток с печатью Отдела магического правопорядка.
«Гермионе Джин Грейнджер. Настоящим Вам предписывается явиться в Отдел магического правопорядка (Аврорат), кабинет 304, сегодня в 10:00 для дачи объяснений по факту возможного нарушения Закона о магической безопасности образовательных учреждений. В случае неявки будут применены принудительные меры».
Объяснений.
Какое деликатное слово для описания допроса. А внизу, мелким шрифтом: «Основание: анонимное обращение о незаконном проникновении на охраняемую территорию Школы чародейства и волшебства «Хогвартс».
Всё внутри Гермионы похолодело, а затем вспыхнуло яростным огнём. Анонимное обращение. «Кто-то». В её голове немедленно возникло бледное, надменное лицо с холодными глазами и платиновыми волосами.
Люциус Малфой. Кто же ещё?..
Это была его месть. Месть за то, что Макгонагалл осадила его. Месть за её, Гермионы, дерзость присутствовать там, где ему не хотелось её видеть. Месть просто потому, что он мог ей отомстить, в очередной раз подгадить за то выступление в суде.
Паника на миг сжала горло, но её быстро сменила знакомая, жгучая решимость. Она не позволит этому напыщенному павлину испортить всё. Не позволит ему отвлечь её от помощи Джинни, от поиска способа вернуть родителей. Не позволит ему бросить тень на профессора Макгонагалл.
Она быстро оделась, выбрав строгий, деловой костюм под мантию.
«Главное, — думала она, застёгивая пуговицы, — Чтобы он не решил отыграться на самой Минерве. Чтобы эта выходка не стоила ей места или репутации».
С этими мыслями, со смесью гнева и тревоги, ровно в десять она переступила порог зловеще тихого «кабинета № 304» в Аврорате, где её уже ждал молодой, скучающий аврор с самым обычным маггловским блокнотом в руках.
— И вы утверждаете, что ваше присутствие в Хогвартсе ограничилось лишь личным визитом к директору Макгонагалл? — в очередной раз переспросил он, не поднимая глаз от своих записей.
— Да, — сквозь зубы процедила Гермиона. Если в начале разговора она ещё проявляла терпение и понимание по отношению к аврору, ведь прекрасно знала, он лишь выполняет свою работу, то сейчас её нервы уже не выдерживали. Не то чтобы её нервы вообще были крепкими. — Мы пили чай. Обсуждали мои переводы. Она интересовалась моей жизнью во Франции. На этом всё.
— И никуда более на территории школы вы не заходили? Не посещали, к примеру, библиотеку? Зал трофеев? Не пытались проникнуть в ученические спальни?
— Нет, — её голос дрогнул от возмущения. — А кто, собственно, подал эту жалобу? Я имею право знать, кто мой обвинитель! — честно говоря, она уже не в первый раз за последние два часа задавала этот вопрос, но её то игнорировали, то отвечали дежурными фразами.
Аврор наконец поднял на неё взгляд, в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости, смешанной с раздражением.
— Жалоба поступила анонимно, мисс Грейнджер. Не могу раскрыть источник.
И вот снова то же самое.
«Малфой! — мысленно закричала Гермиона. — Просто признай, что это Малфой! Ему не понравилось, как Макгонагалл поставила его на место. И он решил отыграться на мне».
В этот момент дверь в кабинет приоткрылась, и в щель просунулась голова другого аврора. Он что-то быстро прошептал допрашивающему. Тот кивнул, собрал свои бумаги и, бросив на Гермиону неловкий прощальный взгляд, вышел, оставив её одну.
Тишина в комнате стала гулкой и давящей. Было ясно, что на комнату наложены всевозможные шумоподавляющие и скрывающие звук чары во избежание подслушивания допросов. Гермиона попыталась успокоить дыхание, мысленно повторяя, что ей не в чём признаваться, ничего противозаконного она не сделала, что Макгонагалл её прикрыла, чтобы всякие чистокровные бывшие Пожиратели не вынюхали, что она пытается решить проблему, оставшуюся со времён войны, что всё будет хорошо. Но тревога, поселившаяся в груди после разговора с директором, никуда не делась. Кто-то мог вмешаться в память её родителей. Кто-то мог следить за ней тогда. А теперь кто-то, вероятно Люциус, пытается её подставить.
Дверь снова открылась — на этот раз широко, с глухим стуком. И в проёме возникла фигура, от которой у Гермионы похолодела кровь.
Антонин Долохов вошёл в комнату не как тот уставший, слегка саркастичный человек, с которым они обсуждали меню и пили кофе. Он вошёл в допросную как Глава Аврората. Его рабочая мантия была застёгнута на все пуговицы, поза — прямая, словно в спине у него не позвоночник, а железный штырь, а лицо — каменная маска беспристрастной суровости. Его глаза, чёрные и холодные опустились на неё, и в них не было ни намёка на шаткое перемирие, на тот почти-поцелуй в его кабинете. В них был лишь ледяной, оценивающий взгляд следователя. Цепного пса… Министерства.
Гермиона непроизвольно съёжилась, вжавшись в спинку стула. Вся та странная, противоречивая тяга, что зародилась в ней той ночью, мгновенно испарилась, сгорела в адреналиновом всплеске первобытного страха. Перед ней был не Антонин. Перед ней был Пожиратель Смерти, правая рука Волдеморта. Тот, кто умел выбивать информацию для своего хозяина.
Он сел напротив, отложив папку на стол. Звук был негромким, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел.
— Мисс Грейнджер, — его голос был низким, ровным и лишённым всяких эмоций. — Давайте пройдёмся ещё раз. С самого начала.
И эта пытка с вопросами возобновилась. Он не повышал голоса, не кричал. Он давил. Методично, неумолимо, выискивая малейшие нестыковки в её уже не спутанном, как в самом начале, а уже чётко сформулированном рассказе.
— Вы говорите, обсуждали переводы. Какие именно? Названия статей, имена авторов.
— Вы утверждаете, что не заходили в библиотеку. А как насчёт коридора на втором этаже, ведущего в Северное крыло? Там тоже есть книги.
— Директор Макгонагалл — занятая женщина. Не кажется ли вам странным, что она выделила целый час на светскую беседу с бывшей ученицей, пусть и любимой?
Каждый его вопрос заставлял её внутренне сжиматься. Она повторяла свою версию, всё чётче, всё суше, стараясь не дрогнуть голосом. Про Омут Памяти — ни слова. Мысль о том, чтобы раскрыть эту тайну ему, казалась абсурдной. Теперь казалась абсурдной, потому как от пусть и немного мрачного, но доброжелательного Антонина, подарившего её коту игрушку, а ей — довольно дорогой артефакт, не осталось ни следа.
Но Гермионе не привыкать лгать и гнуть свою линию под давлением. Беллатрикс Лестрейндж она не выдала Гарри даже под пытками. И тем более не выдаст Долохову самую сокровенную, самую болезненную свою тайну, да даже прокляни он её прямо сейчас!
— Мне нечего добавить, — сказала она в очередной раз, глядя куда-то поверх его плеча. — Я была у профессора Макгонагалл как гостья, как давняя подруга.
Долохов откинулся на спинку стула, его пальцы сложились в замок на столе. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах читалась не злость, а какая-то холодная вселенская усталость.
— Понимаете, мисс Грейнджер, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучал хоть какой-то намёк на эмоции. — Директор Макгонагалл уже дала показания. И подтвердила каждое ваше слово.
Гермиона вздохнула с облегчением, которое тут же сменилось новой волной ярости.
— Тогда зачем весь этот цирк?! — вырвалось у неё, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец проступили на глазах — не от страха, а от бессильной злости. — Зачем вы меня допрашивали, как… как последнюю преступницу, если всё уже известно?!
Долохов тяжело вздохнул, и на мгновение в его позе появилось что-то от того Антонина, которого она узнала за последний месяц в Новой Магической Британии.
— Директор Макгонагалл — заинтересованная сторона. Она могла приврать ради любимой ученицы, — его голос стал тише. — А правила требуют, чтобы мы проверили всё и со всех сторон. Эти правила были написаны кровью. И вы ещё не знаете, мисс Грейнджер, как допрашивают настоящих преступников.
Её слёзы мгновенно высохли, уступив место леденящему, яростному спокойствию. Она подняла на него, такого спокойного и равнодушного, взгляд, и её глаза в мгновение вспыхнули.
— Конечно, — произнесла она ровно, подчёркивая каждое слово. — Вам это известно гораздо лучше.
Тишина в комнате буквально завибрировала от напряжения между Гермионой и Антонином. Оба понимали: она не говорила о его работе аврором. Она говорила о его преступном прошлом.
Лицо Долохова на миг стало совершенно пустым, а затем на нём отразилось шокированное, почти что оскорблённое выражение. Но вместо эмоционального взрыва, которого она, возможно, подсознательно ждала, его губы дрогнули, а в глазах вспыхнула странная, хитрая искорка. Он подозрительно прищурился.
— Вот как, — протянул он, и в его голосе зазвучала какая-то новая, опасная нотка. — Что ж, согласен. Справедливое замечание!
Его признание, такое спокойное и прямое, обезоружило её сильнее, чем любая вспышка злости. Она ожидала гнева, отрицания, очередной словесной атаки. Но не этого. Не этой почти что… отдающей горечью честности.
Гермиона встала, её спина была прямее, чем когда-либо.
— Очень смело с вашей стороны не отрицать очевидного, — почти с малфоевской надменностью ответила она.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью с таким удовлетворяющим её задетое допросом эго грохотом, на какой только была способна. Её шаги гулко отдавались по каменному коридору Аврората.
Она почти бежала, желая поскорее оказаться у каминов в Атриуме, уйти из этого места, вырваться из этой атмосферы подозрений и политических игр. И вот, повернув за угол в одном из широких министерских коридоров, она наткнулась на него.
Люциус Малфой стоял, невозмутимо беседуя с каким-то чиновником. Увидев её, он слегка склонил голову, и на его тонких губах расплылась та самая елейная, ядовитая улыбка.
Вся ярость, весь страх, всё унижение последних часов вырвались наружу. Гермиона остановилась прямо перед ним, не обращая внимания на его собеседника.
— Вы! — её голос прозвучал низко и хрипло, почти как рык. — Вы мерзавец!
Чиновник смущённо откашлялся и поспешил ретироваться. Люциус лишь поднял бровь.
— Мисс Грейнджер, я не понимаю, о чём вы. Вы выглядите расстроенной.
— Вы знаете, как Джинни сейчас нужна моя поддержка! — перебила она его, не желая даже слушать его лживые заискивающие речи. — Но вам плевать! Вам важнее потешить своё эго, кинуть меня за решётку и лишить Джинни поддержки, лишь бы показать, кто тут хозяин!
Вокруг уже начали собираться любопытные зеваки. Шёпот пробежал по коридору. Люциус не моргнул и глазом, видимо, даже довольный тем, какой переполох устроила Грейнджер прямо в Министерстве.
— Я всё ещё не понимаю, о чём вы, мисс Грейнджер. Но если вам нужна помощь…
— Ага, конечно, вы «не знаете», — с ядовитой усмешкой бросила Гермиона. Она сделала шаг вперёд, понизив голос до угрожающего шёпота, который, однако, был отлично слышен в повисшей тишине. — Учтите, мистер Малфой. Вам это просто так с рук не сойдёт.
Она увидела, как в его ледяных глазах на мгновение промелькнуло что-то — раздражение? Злорадство? Отвращение? Но его лицо осталось бесстрастным.
Гермиона, осознав, что вокруг них уже собралась небольшая толпа зевак, стиснула зубы. Дать ему последнее слово означало проиграть. Она резко развернулась и зашагала прочь, чувствуя на спине его тяжёлый, неотрывный взгляд и слыша за спиной нарастающий гул перешёптываний.
Её сердце бешено колотилось, а в ушах стоял звон. Она не просто поссорилась с Люциусом Малфоем на глазах у половины Министерства. Она объявила ему войну. И теперь ей нужно было понять, каким будет его следующий ход. И успеет ли она подготовить ответный.
Главное, думала она, подходя к камину и хватая горсть пороха, чтобы он не решил отыграться на Минерве. Эта мысль заставила её похолодеть. Но отступать было уже некуда. Напыщенный павлин сам начал эту игру. Теперь ей придётся её заканчивать.
Что насчёт Антонина…
Жаль. Очень жаль, что он выбрал сторону старых друзей, а не справедливости.
А она-то уж было подумала, что… Впрочем, неважно.
***
Возвращение домой не принесло покоя. Живоглот, почуяв её расстройство, мяукал и тёрся о ноги, но даже его мурлыканье не могло разогнать холодный ком ярости, засевший под рёбрами. Гермиона механически налила себе чаю, но пить не стала, лишь смотрела, как пар поднимается над кружкой и растворяется в воздухе, такой же неосязаемый, как её надежды на перемирие с Долоховым. Её размышления прервал неожиданный стук в окно. На подоконнике, стуча клювом в стекло, сидел рыжий, слегка облезлый филин, принадлежащий семейству Уизли. Гермиона открыла окно, птица влетела, бросила на стол записку и тут же устремилась обратно, будто спешила по важным делам. «Гермиона, дорогая. Срочно нужно встретиться. Сегодня, в три, в том парке, где ещё рядом то метро, в которое вы меня с Гарри водили. Дело важное. Артур.» Сердце ёкнуло. Неужели что-то случилось с Джинни? Или с Молли? Она уже была женщиной немолодой, и что, если из-за ссоры с дочерью, ей стало плохо? Гермиона взглянула на часы. До трёх оставался час. Достаточно, чтобы привести себя в порядок и прогнать с лица следы утреннего издевательства от Аврората и Долохова лично. В парке пахло влажной землёй и опавшей листвой, которые менее чем через месяц покроются слоем снега и льда. Артур Уизли ждал её на скамейке у качелей, с какой-то вселенской тоской поглядывая на веселящихся маленьких детей. Он сидел, сгорбившись, и крутил в руках какой-то странный маггловский гаечный ключ — явно новый свой трофей из мира магглов. Увидев Гермиону, он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и усталой. — Гермиона, спасибо, что пришла, — сказал он, подвинувшись, чтобы дать ей место. — Всё в порядке, мистер Уизли? Что-то случилось? Или Джинни нужна помощь?.. — С Джинни всё… насколько может быть всё в порядке в такой ситуации, — вздохнул Артур. Он положил гаечный ключ на скамейку и потёр переносицу. — Дело не в ней. Вернее, не только. Гермиона, это мне нужна твоя помощь. Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом выпалил: — Мне нужно ехать в Малфой-мэнор. Обсуждать… детали свадьбы. Финансовые, организационные. Нарцисса прислала мне приглашение на чай. Но… Люциус тоже будет там, сама понимаешь. Гермиона недоумённо посмотрела на него. — Вы сказали, что вам прислали приглашение. Значит, миссис Уизли всё ещё… она с вами не пойдёт? — Молли, — голос Артура дрогнул, — Молли сказала, что скорее поцелует гиппогрифа, чем переступит порог этого дома. И я её понимаю. Я сам… — он сжал кулаки. — Я сам, Гермиона, боюсь туда идти. Не потому, что страшно. А потому что я знаю себя и я знаю его. Люциус будет улыбаться, говорить сквозь зубы, отпускать свои ядовитые шуточки про «магглов» и «магглолюбов». А я… — Артур провёл рукой по лицу, — Я не ручаюсь, что не схвачу его за эти его напудренные воротнички и не попробую на прочность его нос. Всё тянется ещё со школы, понимаешь? Это не просто презрение к магглорождённым и «предателям крови», как они нас называют. Это личное… Но не будем об этом. Сейчас, когда он породнится с моей девочкой… я могу не сдержаться. А драка на пороге у будущих родственников — это не то, чего Джинни ждёт от меня. Он посмотрел на Гермиону умоляюще. — Ты уже имеешь с ними дело как свидетельница. Может, ты… сопроводишь меня? Чтобы я не натворил глупостей? Если что одёрнешь меня и приведёшь в чувства. Разрешаю даже подзатыльник дать. Гермиона почувствовала, как у неё похолодело внутри. Идея добровольно отправиться в логово Малфоев, особенно после сегодняшнего утра, казалась ей равносильной предложению прыгнуть в клетку к разъярённому дромарогу. — Мистер Уизли… — осторожно начала она. — Я не думаю, что я подходящий вариант для сопровождающего. Во-первых, я всё ещё магглорождённая. Моё присутствие может только разозлить Малфоя-старшего ещё сильнее. А во-вторых… — она сглотнула. — Я почти уверена, что это именно Люциус написал на меня ту анонимную жалобу в Аврорат. Он явно питает ко мне особую… неприязнь. Артур сокрушённо вздохнул, его плечи опустились ещё ниже. — Я понимаю, понимаю. Просто… мне больше некого позвать. Фред и Джордж? Да они только будут подначивать меня ударить его. Рон?.. В последнее время с ним просто невозможно разговаривать! Раздражительность Лаванды словно и ему передаётся, как бы он сам не влез в драку! Джинни… она и так на нервах, она не сможет меня остановить, да и не должна, это мой крест. Гарри… — он горько усмехнулся. — Гарри вряд ли согласится помогать с организацией свадьбы своей бывшей девушки. В его голосе звучали такие беспомощность и отчаяние, что у Гермионы сжалось сердце. Она смотрела на этого доброго, неловкого человека, который всегда был для неё почти отцом в мире волшебства, и не могла ему отказать в помощи. Но и лично вести его на заклание к Малфою она тоже не могла. И тут её осенило. — Римус! — вырвалось у неё. — Почему бы не позвать Римуса? Артур поднял на неё удивлённый взгляд. — Римус? Но он… он же такой тихий, мягкий… — С виду — да, — живо подхватила Гермиона, чувствуя, как идея обретает форму. — Но в душе он — настоящий Мародёр. Он умеет быть твёрдым и даже более язвительным, чем Малфой, когда нужно. И он… — она немного запнулась, — У него есть опыт общения с Малфоями. Через Тонкс. Андромеда всё же пыталась помириться с Нарциссой, они иногда пересекались на семейных… или почти семейных мероприятиях. Он знает, как вести себя с ними. И он точно не полезет в драку, но и не даст вас спровоцировать. Он умеет быть дипломатичным. Надежда зажглась в глазах Артура. — Ты думаешь, он согласится? — Я лично с ним договорюсь, — твёрдо пообещала Гермиона, уже ощущая облегчение от того, что нашёлся выход. — Считайте, дело сделано. Артур улыбнулся, на этот раз искренне, и схватил её за руку. — Спасибо, Гермиона. Ты, как всегда, находишь решение для любой ситуации! Через час, предварительно отправив короткую записку через камин («Срочно нужна помощь, приду через полчаса»), Гермиона вывалилась из камина в уютной гостиной Люпинов. Воздух пахло печеньем и чем-то хвойным — видимо, Тедди притащил с прогулки очередную понравившуюся палку (называемую им не иначе как «мечом Гриффиндора»). — Гермиона! — радостно крикнула Тонкс. Её волосы сегодня были ярко-розовыми и собраны в беспорядочный пучок. Она стремительно пересекла комнату и сжала Гермиону в объятиях. — Наконец-то! Мы уже начали думать, что случилось что-то плохое. — Здравствуй, Тонкс, — улыбнулась Гермиона, слегка оглушённая её энергией. — А где Тедди? И Римус? — О, Тедди! — Тонкс махнула рукой, но что-то в её движении показалось Гермионе неестественно быстрым, почти нервным. — Он… наверное, во дворе. А Римус тоже где-то тут. Но сначала — чай! У меня получился просто волшебный чай с имбирём и мёдом! Пойдём скорее на кухню! Мальчики позже к нам присоединятся! И, не дав Гермионе опомниться, Тонкс взяла её под руку и почти потащила на кухню. Её поведение было даже для неё чересчур навязчивым. — Тонкс, я только на минутку, мне нужно… — Ничего, ничего, успеешь! Чай — дело пяти минут! На кухне Тонкс суетливо налила в кружку ароматный янтарный напиток и сунула её Гермионе в руки. — Пей! Я сейчас… мне нужно на секунду во двор, гномы опять с грядками воюют!.. И Тедди с Римусом позову! Сиди тут, не уходи! Протараторив всё это на одном дыхании, она выскочила через заднюю дверь, оглушительно хлопнув ею за собой. Гермиона стояла с кружкой в руках, совершенно озадаченная. «Chto za hren’?» Она отсчитала мысленно десять секунд, поставила нетронутый чай на стол и осторожно выглянула во двор. И застыла, будто в неё прилетело как минимум «Петрификусом». Во дворе, под старым дубом, стояли трое взрослых. Римус Люпин, пытавшийся сохранять спокойное выражение лица, но всё же выглядящий мрачным. Тонкс, что-то быстро и взволнованно говорившая ему и другому собеседнику. И… Рудольфус Лестрейндж. Он был в простых, но дорогих брюках и пальто, без мантии, и на его руках, смеясь и дёргая его за длинные тёмные волосы, сидел Тедди Люпин. Мир Гермионы на мгновение остановился, а затем резко перевернулся с ног на голову. Она моргнула. Лестрейндж, к сожалению, никуда не исчез. Он всё также стоял во дворе Люпинов с их сыном на руках. Тонкс первой заметила её. Её волосы стремительно побледнели, затем приобрели болотный оттенок и, наконец, застыли грязно-малиновым пятном — верный признак крайнего смущения и паники. Римус увидел Гермиону и слабо, виновато улыбнулся, покраснев до кончиков ушей. Рудольфус тоже обратил на неё внимание и как-то неестественно икнул, вздрагивая. Первым пришёл в себя Рудольфус. Аккуратно спустив Тедди на землю (волосы мальчика, к слову, моментально стали густыми каштановыми кудрями, точь-в-точь как у Гермионы), он мягко направил его в сторону гостьи и сам последовал за ним. Тедди с визгом бросился к Гермионе. — Крёстная! Гермиона машинально подхватила его, прижала к себе, но её взгляд был прикован к приближающемуся Лестрейнджу. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. Рудольфус остановился в нескольких шагах от неё, его лицо было спокойным, даже дружелюбным. — Мисс Грейнджер, — сказал он, и его голос, обычно такой надменный и холодный, звучал ровно и… почти тепло. — Наконец-то мы встретились при менее драматичных обстоятельствах. Позвольте представиться — Рудольфус Лестрейндж. И, пожалуйста, просто Рудольфус. Давно мечтал познакомиться, мне о вас много рассказывали. Гермиона молча, чисто механически кивнула. Она могла только глупо пялиться на него, чувствуя, как её разум медленно, но верно отключается от перегрузки. — Тедди, дорогой, — мягко вмешался Римус, подходя. — Слезь с крёстной, ты уже большой, ей тяжело. Тедди нехотя спрыгнул, но тут же схватил Гермиону за руку и потащил во двор. — Пойдём, я тебе покажу кое-что! Руди научил меня новому трюку на метле! Он схватил свою детскую метлу, разбежался и лихо пролетел под низко висящими качелями, как под аркой в квиддиче. Гермиона силилась улыбнуться своему крестнику, но её губы не слушались. Всё её внимание было приковано к высокой фигуре, которая остановилась рядом. Рудольфус смотрел на проделки Тедди с одобрительной улыбкой, а затем перевёл взгляд на Гермиону. — Энергичный мальчик. Унаследовал материнскую живость, — заметил он. Потом его выражение стало чуть более серьёзным. — Я слышал, у вас сегодня были неприятности в Министерстве. Ложный донос, допрос, все эти выматывающие формальности… Повздорили с Люциусом, кажется? Гермиона всё также молча кивнула и передёрнула плечами, возвращая взгляд к Тедди. — Не обращайте внимания на такие выходки. Это… остаточная нервозность после войны, боюсь, она ещё долго не отпустит наше общество. Я уверен, что это какой-нибудь перепуганный родитель школьника написал заявление, когда получил от своего ребёнка письмо с восторженными описаниями того, как он увидел в школе своего кумира. Мало ли сколько негодяев под оборотным могут прокрасться в школу. А наши чиновники, вы знаете, любят перестраховаться… Гермиона перебила его. Её слова прозвучали резко, как удар плетью. — Да, они любят перестраховаться. Особенно когда нужно засадить в тюрьму кого-то невиновного вроде Хагрида или Сириуса, да? Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом от метлы Тедди, проделывающего различные трюки в воздухе. Римус тяжело вздохнул, отвернувшись. Волосы Тонкс мгновенно стали угольно-чёрными. Траурными, проще говоря. Лицо Рудольфуса стало каменным, все следы любезности испарились, обнажив стальную сущность, скрытую под ней. Но через мгновение он снова взял себя в руки, и в его глазах вспыхнула сложная смесь — солидарность, усталость и что-то ещё, что Гермиона не смогла определить. — Да, — тихо сказал он. — Вы правы. Система… часто подводила. И подводит, — он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Но вы здесь. Не в Азкабане. Значит, что-то всё же изменилось. Возможно, система под руководством… под новым руководством Аврората стала работать чуточку лучше. Он не оправдывался, нет. В его словах не было попытки обелить прошлое. Было лишь горькое, усталое признание прошлых ошибок и попытка зародить нечто новое. Знала бы Гермиона, с каким рвением он пытается забыть свою безумную чистокровную семейку с братом-садистом и ещё большей садисткой женой, которую ему ещё тридцать лет назад стоило придушить собственными руками (и то из Азкабана раньше бы вышел и зажил нормально), а не потакать её фашистским наклонностям. Но вряд ли она (даже если он вдруг решит открыть ей душу) поверит его словам. Никто уже никогда, кроме разве что Тони, не поверит в то, что он и Беллатрикс с Рабастаном — не одно и то же. И то, что его племяшка, пусть и по линии жены, согласилась дать ему шанс как члену семьи, уже огромный подарок для него. И если для его сохранения ему стоит всего лишь держать язык за зубами и мило улыбаться язвительной Грейнджер, то он с лёгкостью выдержит это.***
На следующий день, в строгом, аскетичном кабинете главы Аврората Антонин Долохов сидел за столом, пытаясь вникнуть в отчёт об очередной попытке контрабанды запрещённых артефактов через магический Уэльс, но слова расплывались перед глазами. Перед ним всё стояло её лицо — бледное, с глазами, полными не страха, а холодной, яростной обиды. «Вам это известно гораздо лучше». Эти слова жгли его изнутри, словно зачарованный кинжал. Дверь открылась без стука, и в кабинет, привычно игнорируя все условности, вошёл Рудольфус Лейстрендж. Он выглядел необычно оживлённым, в его руках был свёрток, от которого вкусно пахло свежей выпечкой. — Принёс гостинцев от Люпинов, — объявил он, бросая свёрток на стол. — Ребёнок настоял. Говорит, дядя Тони выглядит грустным и его нужно покормить. Антонин лишь мрачно хмыкнул, отодвигая отчёт. Руди присел на край стола, развернул бумагу и достал два пирожка с вишней. — Кстати, учил вчера Тедди новому трюку на метле, и в гости к Люпинам как раз нагрянула, знаешь, кто? Твоя Грейнджер, — начал он с нарочитой небрежностью, откусывая пирожок. — Довольно остра на язык, скажу я тебе. Колючая вся, прямо железная леди. Но, кажется, сердце у неё на месте. Тедди её обожает, а он плохих людей чувствует сразу. — Она не «моя», — тут же, почти рыча, отрезал Долохов. Он даже не взглянул на пирожок. — И вообще, мне на неё плевать. Хватит уже эту тему мусолить. Руди перестал жевать и внимательно посмотрел на друга. Усталая горечь на лице Антонина, нехарактерная для его обычного угрюмого спокойствия, была слишком явной. — Что случилось? — спросил Руди, отложив еду. — Вчера после допроса ты был сам не свой, а сегодня вообще на призрака похож. Что, Маклагген опять на горизонте маячит рядом с Грейнджер? — При чём тут Маклагген? — Антонин раздражённо провёл рукой по лицу. — Всё кончено. Забудь. — Не верю ни единому слову! Говори, Тони. Или ты хочешь, чтобы я сам всё у Грейнджер выспросил? — пригрозил Руди, хотя сам отлично понимал, что вряд ли когда-нибудь их отношения с Грейнджер дойдут хотя бы до отметки «терпимо». Долохов молчал, сжав челюсти, его пальцы барабанили по столешнице. В кабинете повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем настенных часов. — Я… напортачил, — наконец выдохнул Антонин, не глядя на друга. — Вчера на допросе. Руди нахмурился. — Ты лично вёл допрос? — Да, сам вызвался. Специально. Я… — он замолчал, снова потёр переносицу, будто пытаясь стереть воспоминание. — Решил поиграть в «плохого полицейского». Решил побыть с ней не Антонином, а «Главой Аврората». Холодным, беспристрастным, жёстким. Думал, это… оттолкнёт её. — Оттолкнёт? — не понял Руди. — Ты хотел её оттолкнуть? Зачем, чёрт возьми? — Чтобы она наконец увидела во мне того, кем я был! — взорвался Долохов, вскакивая с места. Он зашагал по кабинету, его плащ развевался за ним. — Пожирателя Смерти! Убийцу, который чуть не отправил её на тот свет! Чтобы она снова начала меня бояться или ненавидеть, как и положено! Чтобы я сам наконец перестал думать о том, какая она… Он остановился, уперевшись руками в подоконник, и уставился в серое небо вечернего Лондона. Его спина была натянута, как тетива. — Я хотел убить в себе эту… тягу. Этот абсурдный интерес. Нас разделяет не просто война, Руди. Нас разделяют двадцать три года, проклятие, которое я на неё наложил, и её законное право желать видеть меня мёртвым. Что я могу ей предложить? Свою репутацию палача? Свои азкабанские татуировки? Свою тоску по прошлому, которого не вернуть? Это безумие. И я решил его прекратить. Раз и навсегда. Руди слушал его, и выражение на его лице менялось от изумления к досаде, а затем к глубокому разочарованию. Он медленно покачал головой. — Дурак, — тихо произнёс он. — Безнадёжный. Антонин резко обернулся, его глаза яростно сверкали. — Ты же сам говорил! «Не связывайся с ней»! И я тебя послушал! — Я не думал, что ты влипнешь по уши, болван! — огрызнулся Руди, тоже вставая. — Всю жизнь ты на женщин смотрел как на помеху или на инструмент. А тут бац — и пропал. Я думал, тебя просто задела её дерзость, что ли, интерес проснулся. Жалость эта твоя к ней как к девчонке, которую случайно чуть не угробил. А ты… ты решил самым идиотским способом от неё отгородиться — напугать! Ты думаешь, страх убивает чувства? Да они от страха только сильнее разгораются, особенно у таких, как она! Она же не испугалась — она возненавидела тебя с новой силой, да ещё и с презрением! Поздравляю, достиг желаемого! — Я и хотел, чтобы она возненавидела! — закричал Тони, уже не сдерживаясь. — Чтобы всё встало на свои места! — И что теперь? — Руди развёл руками. — Доволен? Теперь она будет смотреть на тебя как на монстра, ты будешь страдать втихаря, а потом она уедет обратно во Францию, и вы оба будете грызть себя за упущенный шанс до конца дней! — Какой ещё шанс?! — Антонин с силой ударил кулаком по стене, отчего задребезжали стёкла в книжном шкафу. — Какой шанс может быть между нами? Лучше уж так. Остаётся только надеяться, что это… это пройдёт, когда она уедет. Vremya zalechit rany. — Ох, чёрт, — внезапно сообразил Руди, и его лицо вытянулось. — Она же и вправду уедет. Как только Малфой и Уизли поженятся, ей здесь делать будет нечего. И всё. Конец истории. Он посмотрел на Антонина, который снова отвернулся к окну, но по напряжённым плечам было видно — эта мысль ударила его не меньше. — Значит, тебе нужно поторопиться, — вынес вердикт Руди. — С чем? — беззвучно спросил Тони. — С её завоеванием, дуралей! Пока она ещё здесь! Извинись, объяснись, покажись человеком, а не министерским цепным псом! — Я не буду никого завоёвывать, — устало, почти шёпотом произнёс Долохов. Он обернулся, и на его лице была такая безнадёжная усталость, что Руди на мгновение стало не по себе. — Это не игра. И это не стоит того. Слишком много крови между нами. Слишком много боли. Лучше… лучше дай мне контакты той своей знакомой чистокровной вдовушки, которая интересовалась мной. Руди замер, изучая друга. — Забыться в ней хочешь? — Нечего тут забывать, — буркнул Антонин, садясь обратно в кресло и наливая себе холодного кофе. — Ничего и не было. Просто… нужно двигаться дальше. Найти кого-то из своего круга, в конце концов. Рудольфус долго смотрел на него, а потом тяжело вздохнул. Он достал из внутреннего кармана мантии небольшую, изящную визитницу, вырвал оттуда листок с аккуратным почерком и положил его перед Долоховым. — Держи. Эмили Селвин. Вдова, тридцать восемь лет, чистокровная, работает в Департаменте международного магического сотрудничества. Умна, образованна и благовоспитанна, к прошлому кандидатов относится… философски. Антонин взял листок, не глядя на него, и сунул в карман. — Спасибо. — Не за что, — мрачно сказал Руди. — Но слушай, Тони… Иногда ответом на, казалось бы, простой вопрос, может оказаться самый неочевидный ответ. Подумай над этим на досуге. Он хлопнул друга по плечу, взял со стола свой пирожок и направился к выходу, оставив Антонина наедине с холодным кофе и гнетущим ощущением того, что он только что собственными руками захлопнул дверь в своё счастливое будущее.
