Дурак

Просыпаюсь с трудом, как после долгого сиденья над бумагами или не дай бог, в моем возрасте, пьянки. Сон давит на меня тяжёлым одеялом, голова ощущается надутым до предела воздушным шаром, что вот-вот взорвется, но над ухом трепыхается какая-то дрянь и приходится через силу разлепить глаза чтобы с ней разобраться. Рассматривая пошедший трещинами потолок, пробую понять, или хотя бы схватится за хвост этой странной мысли. Она не идёт, продолжает назойливо кружить у меня над душой писклявым насекомым. Неясная, как предвкушение перед приходом взрослых в детстве. Я гоняюсь за ней как дурак, до тех пока не выдыхаюсь окончательно. Чертыхнувшись сажусь на кровати и недовольство с которым я собирался заняться своей привычной утренней рутиной одиночки разбивается о принявшую очертания мысль. Спальня. Спальня светлая, пустая и тихая. Не моя. Не. Моя. Я не помню откуда знаю ее. Мелкий рисунок бегущий по кромке обоев, ажурную люстру принесенную с барахолки, оконные рамы в белой облупившейся краске. Вся она такая знакомая, до боли в зубах, до того, что становится жутко не по себе, хватаюсь за покрывало в попытке то ли укрыться покрепче, то ли скинуть его куда подальше. Ворсинки под пальцами мягкие и непривычно нежные, опуская глаза как полоумный таращусь на свои, намертво вцепившиеся в ткань, ладони. Бледные, узловатые. В последний раз когда мы виделись с ними они были больше похожи на вареные сосиски, такие же красные и покрытые крупными волдырями ожогов, не то, что сейчас. По очереди разгибаю сустав за суставом. Что происходит со мной? Не должно же ведь сну быть таким ощутимым. Хруст, за ним короткая вспышка боли в безымянном, почти такая же в указательном и ещё пальца три. Я замираю, сжав обратно кулаки, пробую восстановить в памяти как ложился вчера, но ничего не вспоминаю, кроме того, что чувствовал себя на удивление хорошо. Хотя, пожалуй, есть ещё кое-что. Прямо перед сном мне померещилось прикосновение. Будто проходя мимо меня, засыпающего в заученной позе, человек решивший проверить достаточно правильно ли я лежу пробежался беспокойной лаской по моим смежным векам. И после этого, убаюканный словно ребенок я провалился в сон. В сон ли? Меня прошибает холодным потом, комната уплывает от меня, то уменьшаясь, то увеличиваясь разлетается стаей испуганных осколков. Стены скользят мимо, унося с собой причудливый мелкий узор, путаясь в одеяле и простыне я подскакиваю на ноги. Бросаюсь, сам не зная зачем, к единственному уцелевшему окну и из него, потрескавшегося, заклеенного дешёвым малярным скотчем на меня глядит Сфинкс. Не тот плохо и рано состарившийся мужчина которого я приучился гладко выбривать и звать собой, а Сфинкс. Каким он был когда-то очень давно, в другой жизни, в другом мире. Я смотрю в глаза своему отражению не моргая, долго и пристально, пока перед глазами не начинает плыть от рефлекторно выступивших слёз. Меня потряхивает так, что зуб не попадает на зуб. Передо мной дверь, мираж растворился, комната никуда не делась. Бросая прощальный взгляд, от чего-то я уверен что сюда больше не вернусь, себе за спину хватаюсь за причудливой формы ручку. Не крепкая рука соскальзывает и я будто напичканный под завязку старой соломой куль вываливаюсь за дверь едва не протаранив ее носом. На четвереньки поднимаюсь уже совсем в другом месте, перед глазам серые выцветшие от времени доски, такие какие были когда-то там. Я знаю, что увижу как только поднимусь на ноги, точно знаю и из-за этого хочется горько, как ребенку, разрыдаться. Это место я видел сотню и больше раз, я носил его на обратной стороне век столькие годы, я брал его с собой на прогулки, на работу и на обеды с Эриком, но ещё ни разу не оставался с ним один на один во сне.(?) Никогда еще мое сознание не подводило меня так, как сегодня. – Ну и морда же у тебя, дружище. Проглатывая вставший в горле кислый комок нервов все же решаюсь поднять глаза. Вопреки ожиданию за круглым столом сидит никто иной как шакал. Рад я этому или нет, я не знаю. Шакала же, вальяжно расположившегося с ногами на стуле похоже больше интересуют карты разложенные перед ним, нежели растянувшийся на полу состайник. “Состайник”- какое далекое слово. Прокатываю его по рту вкусом лимонной конфеты. – Кофе или чай?- спрашивает Табаки не двигаясь с места. Одна из карт, отражая глянцем поверхности солнце, ложится поверх другой. Делать нечего, и я нехотя, по привычке, без помощи рук, встаю. Заботливо предоставленное плетеное кресло упирается мне в колени. Присаживаюсь в него уже с осознанием - меня здесь ждали. Шакал не ищет ключи в щели между досок, не отпирает ими ,все еще стоящий в углу, сейф, не притаскивает кофеварку и чашки. Ничего из этого он не делает потому что все уже стоит столе. – Привет,- невпопад бросаю ему, не отрывая взгляда от чашки. Та стоит на маленькой тарелочке с каймой из синих цветочков. Так живо напоминая мне сервис в доме Эрика, или лучше сказать Курильщика. Бред. Дурацкий сон, дурацкое вылетевшее изо рта приветствие. Но надо же было хоть что-то сказать, не сидеть же в тишине. Решительно берусь за чашку. – Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь? Шакала похоже донельзя веселит моя огромная лапа на крошечной чашечке. Я и сам может повеселился бы. Если бы не был черт знает где. Молчу. Тупо и упрямо. Смотрю в остывающий кофе. – Ты же не это хотел спросить,- смех в его голосе подтверждает мою догадку. Повинуясь внезапной волне раздражения вгрызаюсь взглядом в лицо Шакала. Небольшие как две ярко чёрных бусины глаза встречают мои на полпути. Лицо Табаки такое же каким я видел его в последний раз, перед выпуском. Не изменилось, ни на йоту. Хотя с чего бы ему меняться если это … Злость сходит так же быстро как нахлынула. Мне почти становится совестно. Почти. – Даже если так. Какая разница. Просто ответь. Табаки скучающе вздыхает, для него мои перемены в настроении ничего не значат, он не раз сталкивался с ними и раньше. Ни крики, ни обещания физической расправы над его утлой тушей Шакала не пугали. Напротив, кажется даже радовали и побуждали лезть в душу к каждому неровно лежавшему. Лезть туда, где его любопытному носу делать было нечего. Я набираю в грудь побольше воздуха, напомнить ему, что перед ним не очередной новичок, над которым можно потешаться, а полноправный, пусть и некогда, житель четвёртой. Но тут он сам громко швыркая своим остывшим чаем откладывает карты в сторону. – Бог с тобой. Я вот здесь живу,- ухмыляется Табаки,- а ты, старина. Каким боком здесь оказался ты, после всего того, что натворил. Я без понятия. – Откуда тебе знать что я творил, а что нет?- сварливо уточняю я. Шакал не впечатлен. – Слушай, кажется мне, ваша нежная дружба с курильщиком не пошла тебе на пользу. Ты заразился привычкой задавать глупые вопросы? Я закрываю глаза, я голоден и чувствую себя ужасно уставшим. Хочется прислониться лбом к чему-нибудь и задремать хотя бы ненадолго, выспаться. Не хочется ссорится со своим, похоже, единственным шансом узнать правду. – Много лет прошло. Эрик прилично поумнел с тех пор,- стряхнув дрему говорю я. – Да ладно тебе, Сфинкс,- Табаки впервые называет меня по “имени”,- мы ведь оба отлично знаем, почему я в курсе твоей жизни в наружности. – Это он тебе … поручил? – Смотря о ком мы говорим. Теперь за столом нас сидит уже трое: я, шакал, и повисшее между нами, так и не сказанное имя. Имя того, кого я так хотел и так боялся увидеть напротив. Того, часть которого не спросив запихнул в свое существование. Того, кто, я думал, останется со мной только в скрупулезно собранных и разложенных по полочкам воспоминаниях. Моей самой большой ошибкой. Тот наш разговор мог бы закончиться по-другому не будь я законченным, эгоистичным трусом. Я не должен был злиться, и уж тем более кричать на него. Я решил выбрать наружность не потому что знал что она подойдет мне, а потому что не хотел соглашаться, уперся и возомнил себя умнее всех. Умнее слепого. Слепого. Шакал суетливо перегибается через стол, выуживает из бесконечности карманов пачку сигарет и сует мне в рот одну. Щелкает зажигалкой. Я затягиваюсь по инерции, хоть и не курил уже добрые лет десять. Он повторяет почти точь в точь, мне чтобы на больное или нет, непонятно. Ветер проносится над верандой, треплет шевелюру табаки и отлаживает мне лицо. Я смотрю на залитое светом поле. Живое, с прижатой к земле блестящей травой. Не такое каким было тогда, если это вообще оно. Мой единственный шанс влез на стул с ногами и сосредоточенно ковыряет ногти. Без просьбы он говорить не станет. Сигарета, пока я не обращал на нее внимания, стлела почти до фильтра. Кладу ее на Эриково блюдце и собравшись с духом глубоко вдыхаю влажный воздух. Ощущение нереальности происходящего накатывает снова. В горле пересыхает, я немо шлепаю губами как рыба выброшенная на берег. Шакал слушает мои попытки вспомнить слова почти с плохо скрываемой, мстительной радостью на лице. – Но как,- хриплю я,- я же видел своими глазами. – Да? И что же ты видел? – … Дом,- внезапно я ощущаю себя таким идиотом. Раскуроченное тело дома до сих пор стоит перед моими глазами. Засыпанные колючим снегом останки наших жизней. Второй, четвёртой, даже ненавистного всеми могильника, внутреннего двора, спортзала. В тот первый и последний раз когда я набравшись примчался туда ни свет, ни заря, охватившая меня тупая тоска не дала мне осознать кое чего важного. Даже если не стало несущей конструкции, не значит, что не стало ее. Пока существует слепой, существует и она, неотделимая, прилипшая к его ногам как тень - изнанка. – Серый дом никогда не был единственным ходом,- Табаки возится с остывшим кофе. Теперь он кажется мне старше. Старше всех кого я когда-либо знал,- хотя не скрою, неприятно было узнать что с ним так обошлись. Варвары, развалили все, камня на камне не оставили. – А как слепой?- я перебиваю, слова вырываясь царапают связки наждачкой. – Слепой? С каких это пор тебя беспокоит его мнение на этот счёт? Табаки таращится. Меня не покидает ощущение, что делает он все это нарочно. Выискивает в моей голове самые болючие воспоминания и с упоением давит на них. Веранда, кофе, даже сигареты и те. Те же самые. Набившие оскомину еще в доме. Чувствуя неловкость вперемешку со злостью, отвожу глаза. Смотрю на выгоревшую посередине скатерть. Должно быть слепой давно здесь не живёт и некому следить за сохранностью вещей. Если б ему хоть кто-нибудь напоминал. Поймав себя на этой мысли давлюсь вздохом, возможность того, что Слепого здесь больше нет бьёт сильней чем вся пляска шакала. А ведь тогда он сказал, что считает это место своим домом. – Скажи мне,- прошу я шепотом,- не будь придурком Шакал. Скажи мне что с ним стало. Где он? У меня ещё много вопросов, но я так устал. От попыток задать их так, чтобы ненароком не попасться в капкан. От возможных, обтекаемых ответов Табаки. От отсутствия. Тишина накрывает нас куполом. Затихает кажется даже сам, до этого дышащий, дом. Я молчу и шакал молчит тоже. Перебирает беспокойными пальцами колоду, барабанит ими по столу и на ходу выводит на скатерти спирали, треугольники, закорючки. Слежу за одной из рук и заранее догадываюсь что зря, ничего символы мне не расскажут. Без голоса они ни хрена не значат. Хочется вскочить и встряхнуть шакала так, чтобы он зазвенел. Весь, всеми своими потайными карманами. Затребовать с него чтобы закончил уже, наконец, надо мной издеваться. Но я сдерживаюсь, сжимаю ладони в кулаки и жду. Прожитые в наружности годы не прошли даром, терпеть и дожидаться я научился, едва ли не профессионально. – Он здесь,- сжалившись просвещает меня Табаки,- не конкретно здесь, и не конкретно сейчас, но ты найдешь его если захочешь. Если постараешься. Это не совсем то, чего я хотел, но тем не менее мне хватает. Я немного расслабляюсь. Застарелое, тугой пружиной свернутое в моей груди, беспокойство со скрипом разворачивается. Слепой жив, не исчез, не ушел, не сбылось то, что грызло меня на протяжении всего наружного времени. И даже если он вдруг не захочет меня видеть, этого знания мне будет достаточно. – И что? Даже не спросишь что все это значит ?- Табаки с многозначительным видом укладывает свою лохматую голову на переплетенные пальцы. – Нет,- я не замечаю как начинаю раскачиваться. Тело неуемно рвется. Движется и движется, и чтобы продолжить разговор мне приходится схватиться за край стола,- если дело в моем желании я найду его. Скажи только куда мне идти. В какую сторону. – Ну и дурак же ты, Сфинкс. Лицо Табаки в первый раз за время моего пребывания здесь светлеет. Он щурится на один глаз и улыбается, не так как до этого. Без издевки, по-доброму. Не знаю отчего, но я тоже начинаю улыбаться. – Иди, давай- говорит шакал отмахиваясь от меня как от назойливой мухи,- проваливай куда глаза глядят. Вид у него при этом такой благостно довольный, как у мудреца из какой-нибудь книжки. Со стороны выглядит забавно. Я встаю. Теплый и раскрасневшийся под солнцем. Борясь с головокружением отряхиваю джинсы и незаметно вытираю об них же вспотевшие ладони. Теперь я могу идти. Шакал вернулся к картам, вертит их и придирчиво изучает, как будто желая убедиться, не успели ли они измениться пока лежали без дела. В мою сторону он больше не смотрит. – Спасибо тебе,- тихо говорю я. Мы оба делаем вид, что ничего в тишине не звучало и я развернувшись сбегаю вниз по лестнице. Глубоко вдыхаю чистый, пахнущий сеном, загородный воздух. Первый шаг на землю, на дорогу пересекающую поле ощущается как свобода. Интересно, все же, это та же самая дорога по которой когда-то мы шли с лордом и которую я видел в тот день или другая. Или это вовсе две разных дороги. Вспомнить я не могу, поэтому решаю просто не думать об этом больше. Иду я ровно так, как посоветовал Табаки. Туда, куда несут меня ноги и глядят глаза. Горизонт покачивается в такт со мной, вокруг расстилаются поля, но я ищу его. Лес. Он должен быть где-то здесь. Я знаю, я чувствую его. Посмеиваясь, про себя, запрокидываю лицо к небу. Солнце в зените облизывает мне смежные веки. Я и не заметил как ранее утро сменилось днем. Может быть время здесь идёт иначе, а может я был слишком занят чтобы обращать на него внимание. Хрустят шаги по гравию. Я приоткрываю глаза и путь продолжается. Выжженная трава, ноги, мои ботинки, скачущие вокруг кузнечики. Ловлю одного из них, крупного, по летнему нагретого, и аккуратно, вместе с ладонью, прячу в карман. Я не знаю зачем это делаю. Наверное потому что могу. Никогда не мог, а теперь вот могу. Кузнечик колотится о клетку окружающих его пальцев и кажется, в конечном итоге, сбегает. Я не жалею. Моим вниманием всецело завладевает пересекающая поле полоса причудливой тени. За ней, одной сплошной стеной, возвышается лес. Деревья величественно простирают ветки к солнцу. Древние, невозмутимо прекрасные. Как атланты. Я вдруг ясно представляю их живыми. Их раскатистые голоса и проступающие на стволах выражения лиц. В мире слепого нет ничего невозможного, для всего найдется место, даже для такого. Как зачарованный тянусь к самым низким, согнувшимся под тяжестью листвы, ветвям. Они прохладные и совсем немного влажные. На мгновение мне кажется что они со мной, как и я с ними, здороваются. По-своему. Как могут. Внутри леса дневной горячий воздух смешиваясь со свежестью дождя оседает на землю внушительным слоем росы. Я не дурак, догадываюсь, что стоит мне туда ступить кроссовки будет хоть выжимай, поэтому недолго думая я от них избавляюсь. Вот так просто. Развязываю, сам, шнурки и оставляю на невидимой границе между “мирами”. Трава стелется под ногами мягким, чуть скользким ковром. Переваливаясь с пятки на носок я прислушиваюсь к непривычным ощущениям. Щекотно, но терпимо, почти приятно. Странным образом, здесь, тишина отличается от той, что была в полях. Ее даже и тишиной то не назовешь. Лес тяжело дышит множеством ртов и движется как большой зверь. Мне, по хорошему, испугаться бы, но почему-то не получается. Я не оглядываюсь, не ищу поджидающую в тени опасность, я знаю, что здесь я свой. Ветер доносит чьи-то голоса. Вздрагиваю и пытаюсь понять откуда они прилетели, не померещилось ли. Сердце больно ударившись о кости, как пару часов назад, пускается вскачь. Звук повторяется снова и я повинуясь чутью ускоряю шаг. Кто бы это ни был, он должен быть где-то здесь. Где-то очень близко. – Слепой!- выкрикиваю я на пробу,- Слепой!? – Не отгадал. Так и не отпустив изрядно замаравшуюся ступню в траву застываю на половине шага. Зазвучавший среди высокой листвы голос кутает меня в махровое полотенце с запахом едкой - едкой краски. С запахом того самого, лучшего, лета. Невозможно далекий и одновременно с этим, до зуда в пальцах, родной. – Волк,- изумленно выдыхаю на грани слышимости, с хрипом, единственный возможный вариант. – Вампир, малыш, самый древний из тех кто тебе знаком. С громким шумом и шелестом кто-то за моей спиной соскальзывает с дерева вниз. Я слышу как он, будто и правда большая собака, всем телом отряхивается. Не понимая ровным счетом ничего разворачиваюсь и с размаху натыкаюсь на смеющийся, неестественно желтый для человека взгляд. Волк. Живой. Настоящий. В расстегнутой, небрежно накинутой поверх футболки рубашке. Стоит прямо передо мной. Широкая улыбка пересекает стрелой его загоревшее лицо. Два блестящих клыка, морщинки едва заметной сеточкой собранные вокруг глаз. Я жадно, неверяще разглядываю его. Иррациональное счастье бьётся во мне как тот кузнечик. – Это правда ты?,- глупо спрашиваю. Только для того, чтобы убедиться. Услышать еще разочек. Волк прищуривается, смотрит сначала на мои босые ноги, потом на меня. Насмешливо фыркает. – Конечно я, кто же ещё. Не дав волку договорить, я почти подбегая, крепко и по-детски, обнимаю его. Не сосчитать сколько раз я мечтал сделать так когда все мы были детьми. Волк хохочет и стискивает меня в ответ так же отчаянно. Его смех поднимает в небо стаю зазевавшихся птиц, я провожаю их полет взглядом. Смятая волчья челка щекочет мне висок, я чувствую как подрагивают от смеха его плечи и выдыхаю что-то похожее тоже. Мы стоим не разнимая рук еще несколько долгих мгновений. Волк отходит первым, взяв меня за локти разглядывает так, как разглядывают далекие родственники внезапно выросших детей. С толикой удивления и светлой грусти. – Ты изменился,- говорит он,- и кажется стал еще выше чем был. Даже без обуви. Я неловко переминаясь пожимаю плечами. – Наверное,- запинаюсь,- Это не важно, Волк. Как ты попал сюда? Когда? Переполненный беспокойной радостью тянусь к нему снова, но он противится. Отворачивается, и проводя чуткими пальцами от сгиба моих локтей до ладоней окончательно покидает образовавшееся между нами пространство. О…. я и правда дурак. Растерянный и совершенно бестолковый дурак. Спросить Волка так напрямую это надо додуматься. – Я… прости меня, - нервное ощущение того, что он может в любой момент исчезнуть маячит на фоне моего, итак, раздробленного сознания,- не подумав ляпнул. – Сам не знаю,- выдыхает Волк прерывая мой, не успевший толком начаться, извинительный спич,- не помню, если быть точнее. Лица его мнение видно, но не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться - разговор этот явно не из приятных. Я жду, заламываю пальцы до ощутимого дискомфорта и упираюсь взглядом ему в лохматый затылок. Я жду колкости, плевка ядом или может даже грубости в ответ, но ничего из этого не происходит. Волк настолько неподвижный в свете уходящего солнца выглядит почти изваянием. Легко касаясь его плечам пробую снова. – Не нужно отвечать если не хочешь. Я сглупил. – Не Не хочу. Не могу. Если бы мог рассказал бы,- Волк погружается в свои мысли, потом решительно встряхивает головой. Взгляд его проясняется вновь становясь тёплым,- а так. Я улыбаюсь. – Чепуха. Что хочешь говори, мне не важно. – Ты бы не спрашивал если бы не важно было,- он не цепляется за возможность сменить тему. Опускается на траву сам и тянет меня следом,- не пытайся меня надурить Сфинкс. Сложно. Что с ним, что со слепым всегда было так. Ничего не утаить. Хоть страшным хреном извернись все равно прощупают, догадаются. Даже проведя кучу лет в наружности раскапывая, метафорически, человеческие внутренности я эту науку так целиком и не освоил. Спорить бестолку, поэтому я сажусь и прижавшись плечом к его плечу готовлюсь слушать. – Я просто оказался здесь, честно, уже не помню когда. Открыл глаза, а надо мной не потолок а вот,- кивнув наверх продолжает Волк,- небо. Но я помню из-за чего. Он замирает с запрокинутой головой. Глядит через узоры листьев на небо и поморщившись, будто от боли, тяжело выдыхает. Я думаю, что понимаю его гораздо лучше чем хотел бы понимать. Не лезу и не перебиваю, просто жду, привалившись к стоящему позади дереву смотрю туда же, куда и он. – Ты ведь знаешь про Македонского,- это не похоже на вопрос, скорее утверждение. Волк соскальзывает на землю и прикрывает ладонью лицо,- он наверное только тебе и рассказал. Хотя Слепому может тоже. – Нет, он сам все понял. Мы замолкаем и некоторое время каждый варимся в своем. В таких пауза обычно курят, но Волк так и не шевелится, а у меня с собой ничего нет, поэтому я терплю. Македонский…В горле мерзко пересыхает. Вот оно. То, о чем я догадывался с самого начала, но никому не сказал. Когда все случилось мне было не до того. Я был слишком занят лелеянием своей зияюшей в груди дыры, второй по величине после той треклятой красной лужи на полу коридора. А потом незаметно для оставшихся Волк стал одним из тех, о ком вслух говорить было не принято - ушедшим. – Я тоже сам допетрил,- я вздрагиваю возвращаясь в настоящий момент, реальностью это назвать у меня не поворачивается язык. Волк рыщет по земле в поисках чего-то, натыкается на мои пальцы и сжав их успокаивается,- не сложно было если честно. Он не особо и скрывался. Постоянно прикасался ко мне когда думал, что я не замечаю. А я замечал. Все замечал. Все его маленькие чудеса, которыми, по доброте душевной, он со мной делился. Голос Волка срывается на злой свистящий шепот и он захлебнувшись затихает. Дает себе, а может и нам обоим, передышку. Ложась на спину я чувствую как медленно, но верно промокает моя одежда. Зато теперь не приходится сворачивать запястье чтобы продолжать держать беспокойную ладонь Волка. Эта молчаливая, недоступная мне до сегодняшнего дня, поддержка работает как надо. – Я думал что смогу заставить его играть по моим правилам, и я мог бы. Но замахнулся слишком уж высоко,- из груди Волка вырывается нечто среднее между хрипом и смехом,- я ведь хотел избавиться от слепого, не убить, просто сделать так, чтобы он не был. Руки Македонского для этого подходили лучше всего. Я так считал…Ты знал? Я знал. И не знал одновременно. Негласное, тихое соперничество между ними существовало всегда, с тех пор, как появилась наша первая, вкривь и вкось, сколоченная стая. Тогда оно было больше похоже на игру, чем, в принципе, и являлось. Ведь мы были детьми. Но после выпуска, смерти Лося, Черепа с Мавром и моей последующей комы ожесточилось и не заметить его уже было невозможно. Вопросом времени оставалось когда и как выстрелит это давно заряженное ружье. И вот. Выходит мы оба, что волк, что я переоценили себя и недооценили слепого. Мне становится смешно и я смеюсь. Получается глупо и едва слышно. Волк шуршит, приподнявшись на локте заглядывает мне в лицо. – Ты чего Сфинкс? Совсем что-ли башню сорвало?- он выглядит даже слегка обижено. – Нет, нет,- я мотаю головой и вытерев выступившие слезы выдыхаю,- точно нет. Просто подумал, что все мы, переломные моменты в доме, случились из-за обычной, человеческой глупости. Прости. Он щурится, заостряется по углам как взявшая след ищейка, высматривает во мне одному ему понятные вещи. Я не сопротивляюсь, пусть смотрит. Скрывать мне нечего. Сказал я именно то, что и хотел сказать. Нет ни двойного дна, ни умышленной путаницы, все предельно честно, как на ладони. – Если бы тогда у меня получилось ты бы так не смеялся. Да и видеть меня захотел бы вряд-ли,- волчий взгляд мечется по моему лицу апельсиновым бликом. Ему важно. Важно услышать что думаю об этом я. Пусть внешне он и бесстрастен, но я то знаю. Фальшивая сонливость слишком долго была нашей общей привычкой. – Но у тебя не получилось,- я пожимаю плечами,- и вот мы оба здесь. – И ты даже не злишься. – Не злюсь,- соглашаюсь я,- а разве должен? Много лет прошло с тех пор как все случилось. И, я думаю, каждый из нас заслуживает свой шанс на ошибку. – Да ты философ оказывается,- Волк расслабляется уже по настоящему, садится и я гляжу на него снизу. На взлохмаченные волосы, на острые ставшие чуть грубее черты. Странно, я не могу понять какого он возраста, как не мог и с Табаки, должно быть это общая черта всех тех, кто живет или находится в этом месте. Я жду от него чего-то, лежу и жду. Спине холодно и мокро, лицу же наоборот жарко. Предчувствие во мне вертится как собака перед бурей. Еще не все сказано. Не все то, что должно было мной быть услышано, озвучено. – Волк… Он обрывает меня жестом, коротким прижатием ладони ко рту, будто призывает соблюдать тишину в кабинете. Я послушно затыкаюсь, но глядеть на него не перестаю. Внимательно, испытывающе, были бы брови и их бы поднял, для пущего эффекта. – Хочешь знать одно ли мы с тобой и то же, да?- Волк качает головой, зачесывает пятерней назад чуб и остаётся так, запустив пальцы в волосы,- глупо с твоей стороны так считать, очень глупо. Ты никогда не был одним из множества. Ты отличался. С самого начала. С того момента как впервые перешагнул порог серого дома. Ты, сам не зная, заполучил то, чего не было ни у одного из нас,- Взгляд Волка придавливает меня к земле,- возможность выбирать. Лось самолично вложил ее тебе в руки. Когда свёл со слепцом. Так что нет.. – Объясни. – Ты не мёртв Сфинкс,- шепчет Волк,- ты вернёшься в свою привычную жизнь если выберешь её. Ты все еще можешь проснуться. – А если я не захочу?- спрашиваю я. Завывая между деревьев проносится ветер, снова делает шевелюру волка косматой и роняет мне на лицо первые крупные капли,- выберу не просыпаться. От волнения у меня перехватывает в горле. Волк же пожимает плечами, не вскидывает удивлённо брови, не переспрашивает, будто бы подобное происходит с ним каждый день. – Останешься здесь. А там умрешь,- окончание его фразы съедает или шелест листьев или шум в моей голове. Но почему-то мне совершенно не страшно. Я знал, конечно знал, что именно он скажет. Я ждал этого и я должен был испугаться. Любой здравомыслящий человек, будь он на моем месте, отреагировал бы так. Но то лихорадочное предвкушение которое испытываю сейчас я, со страхом не имеет ничего общего. Поднимаюсь с земли медленно, опираясь на ладони. Они дрожат. Импульс скачет от пальцев к локтям и я им подкошенный едва не заваливаюсь обратно. Волк наблюдает за моими потугами склонив голову. – Не торопись,- мягкое тепло трогает его голос,- он никуда не денется. – Я не был бы так уверен.