Воспоминания

Таймлайн: за 50 лет до событий Дюны Синопсис: юный Шаддам в возрасте 22 лет возвращается с обучения на Салузе. Его брат Фафнир предотвращает покушение наложницы, пытавшейся отравить Шаддама контактным ядом. Всю игру они пытаются поговорить.

***

Пишу тебе, мой любимый и единственный брат. Знаю, ты ненавидишь, когда в твою обезображенную болью душу лезут, но знай - я люблю тебя и желаю тебе если не счастья, то хотя бы уменьшения страданий. В этот вечер я понял, как это важно: не просто декламировать любовь как заученный стих, но также и понимать, на что любящие люди пошли ради тебя. На что идут каждый день. Поэтому, когда я увидел, как вы с бароном занимаетесь этим прямо в первом ряду, то спросил сидевшего рядом отца всего один вопрос. "Добровольно ли это?" Положительный ответ меня одновременно успокоил и вогнал в краску. Я не мог отвести глаз от того, как ласкали твою спину и шею, пока отец объяснял премудрости придворной жизни. Он сказал, что Харконнены выгодны нам: "против них легко собрать коалицию". Тогда как разъяренный происходящим в ложе Атридес, чье выступление было лишь на толику менее страстным, мог бы без труда найти союзников уже против Коррино. Мне страшно за тебя, брат мой, но вместе с тем я рад, что ты нашел свой мир хоть в чьих-то объятиях. Будь моя воля, я ни за что бы не отдал тебя барону, но я одергиваю себя, понимая: личность более безопасная тебя попросту не поймёт. Где ещё ты бы мог финишировать в гонке по аду? Мне казалось, меня выслали на Салузу, потому что не любили. Как же я ошибался… 22 года - слишком рано для понимания сложности личных и политических отношений в Империи. Я так и не понял своего места в ней - особенно показателен в этом плане случай с герцогом Атридесом. Представляешь, когда я попросил его корабли самостоятельно от отца, он посчитал меня изменником! А я даже не оскорбился. Вот чему я не успел пока научиться - так это искренне ненавидеть. Пока умею только по-детски обижаться, или бояться, или чувствовать себя неудобно, когда не понимаю всей пикантности ситуации. Даже вот собственному телохранителю Шайеру - растерялся, не догадался попросить тебя вырубить там в коридоре, спасибо хоть отец был рядом. Я бы и про спайс бы не догадался, потому что, по дурости своей, представлял тебя совсем другим… Но теперь мозаика сложилась хоть как-то. Под наркотиком ты в первый раз сказал, что та наложница пыталась убить меня. А я тогда подумал: вот, впервые у нас есть время друг для друга. И ты не пугаешь меня очередной своей выходкой, не кричишь на меня за что-то, чего я не понимаю, не сбегаешь. Шайер сказал тогда, что такова пряность. С ее помощью можно слезть с чего угодно, но ей самой никакой альтернативы нет. И я заметил этот ядовито-голубой цвет в твоих глазах. Такова и твоя жажда барона: бескомпромиссная, всепоглощающая, затмевающая разум. Взять хоть ту выходку с его чашей на пиру. Ну нельзя же так, Фафнир. Хотя кому я это говорю? Человеку, притащившему на прием отравленный лифчик и прижимавшему его к груди с воплями “мне надеть?” Человеку, которому показалось, что голова в постели - предельно понятный знак? Человеку, ради чьего желания быть услышанным на меня орал сам барон? Поступай как знаешь, только пожалуйста, не умирай. Я знаю, даже под воздействием пряности ты не видишь будущего для себя. Но я его вижу. Хоть в объятьях барона, хоть где. После того, как все открылось, водопад отчаяния и беспомощности затопил мой разум. Ты не должен погибнуть. Ты все смеешься и издеваешься над моей наивностью, а я серьезен, хотя местами такой идиот. Посуди сам. Виккайзер и Ордос решали конфликт, пока я молчал рядом, а далее я дал Ордосу обещание организовать политическое убийство нерадивого жениха, тогда как отец запретил Фенрингу в ближайшее время маячить на Дюне. Я все пытался выяснить детали отчета у Моритани - и ничего не сумел. Граф Фенринг едва не отравил тебя у меня под носом. Конкуренция за руку и сердце хоть какой-нибудь из Ришез накрылась медным тазом, поскольку я не знал, как к ним подойти. Я не политик, а просто позорище. Только пожалуйста, не говори отцу. Хотя, можешь сказать. А я скажу Шайеру, что он получит выговор за употребление в ходе службы. В принципе, становится понятно, почему с моей безопасностью пришлось возиться тебе. Но для меня все еще загадка, почему ты сделал такой выбор. Думать над ней долго я не могу - захлестывают эмоции, и я снова беспомощен. И в этот раз не будет плеча Паулюса рядом. Возможно только тонкие руки де Вриза. Его равнодушная послушность не располагает к откровениям, к тому же я не верю, что он нам лоялен. Эта зеленоватая кожа пугает не меньше, чем бесшумная поступь Фенринга. В таких обстоятельствах глупость становится даже защитой - небольшая фора мне, чтобы наконец разобраться в этих хитросплетениях. В конце концов, лучшее, что я могу сделать для тебя - однажды перестать нуждаться в твоей помощи. Тогда ты, наконец, станешь свободен. Постановочное убийство, пара записок-улик, указывающая на мой прямой умысел, но не настолько, чтобы дошло до суда. Если я смогу это провернуть - значит все же хоть что-то усвоил. А до тех пор, пожалуйста, пусть Вселенная будет к тебе бережна. С любовью, твой брат Шаддам