Take me to church

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. — Хайтам делает паузу, в тишине зала стоячий воздух душит запахом ладана и пота — пальцы священника сжимают край аналоя, пока слова вновь не вскрывают тишину — Хайтам принимается за чтение Псалма Давида о покаянии повторно, обжигая губы о каждое слово. О Господи — думает он, спаси и защити меня. Хайтам смотрит на избранную мессу — толпа вглядывается в него. Кавех стоит в ней — в самом конце — глядит вверх, задрав подбородок, и его шея — доступная, беззащитная, словно отданная на волю господа, на волю Хайтама, — совершенно и порочно открыта. Молитвенный, отчаянный, взвернутый — Кавех глядит на сводчатые потолки, оттененные таинством вечерней молитвы. Свечи горят сбивчиво, пламя трепещет, среди десятков голов, среди сотни глаз он выделяется, и Хайтам, произносящий «…Не отвергни меня от лица Твоего…», слизывает с губы скатившуюся каплю пота. Кавех утыкается носом в нежную кожу за ухом — принюхивается, словно запах простого мыла и копоти кажется ему особенно соблазнительным — проводит языком по кромке уха и чмокает в самую мочку — Хайтам почти забывает, как дышать, Кавех целует еще раз, еще и еще, так, что кожа распаляется до нездорового румянца. Их поцелуй глубокий, почти болезненный. Хайтам стонет, выгибаясь и прижимаясь к тонкой шелковой рубашке Кавеха, пока умелые ладони мужчины скользят под его поясом, очерчивая пальцами красные зудящие изломы кожи на талии. От места касания бегут мурашки — скальп немеет, дыхание учащается, словно в мгновение ока тело схватывает лихорадка. Наказание — думает Хайтам — он принес для меня мое наказание. Его голова запрокидывается, обнажая ключицы. Кавех проводит зубами по острой линии челюсти, покусывая и обсасывая, а после смягчая жжение на нежной коже языком. — На колени, святой отец, — тихо и хрипло воркует Кавех, прокашливаясь от напряжения в собственном голосе, — На колени, как подобает смиренному слуге Господа. Из груди Хайтама вырывается сдавленное всхлипывание, оно успевает вознестись от стен ввысь, прежде чем его эхо не тонет. От стыда и желания его член напрягается под тяжелой тканью сутаны. Его грудь загнанно вздымается, когда он падает на холодный каменный пол, все еще цепляясь пальцами за стройные бедра Кавеха. Хайтам встаёт на колени перед ним — так, как вставал прежде лишь в минуты раздумий и покаяний перед божьим ликом, — широко раскрыв трепещущие глаза. На Кавеха падает тусклый витражный свет, окропляя его золотые волосы алым — позади Кавеха вздымается ангел, Хайтам боится отвести взгляд, боится взглянуть за чужие плечи, а потому лишь крепче удерживает ладонями тело. Дрожащая рука тянется к застежке на брюках и молния громко разъезжается. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу — дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже. — Хайтам стоит ровно, толпа преклоняется перед, глаза Кавеха в ней — несмешливые и игривые, красные, словно зерно граната — Хайтаму кажется, будто он смотрит в лицо дьявола. Холодный каменный пол остужает тепло коленей, но жар под кожей не утихает — кажется — в груди горят раскаленные угли. Пальцы Хайтама находят каемку брюк Кавеха и шепот одобрения над головой направляет его движения — ткань, мягкая и податливая, уступает его усилиям, Хайтам обхватывает член Кавеха ладонью, потирая головку. Его ладонь, привыкшая к твёрдому переплету молитвенника, теперь смыкается вокруг пульсирующего жара, и он чувствует, как под его прикосновением плоть дергается. Чувство стыда въедается в затылок, Хайтам знает, что тысячу раз пожалеет о том, что он собирается сделать. Он знает, что его ждет наказание и предугадывает степень своей вины, но — Опускаясь ниже, он ощущает на губах влажное солоно. Язык скользит по нежной коже, и в ответ раздаётся сдавленный стон, эхо которого теряется в каменных сводах церкви, Кавех пальцами вплетается в его волосы, обозначает свое предчувствие и получаемое удовольствие, трепещет в руках Хайтама, резко поддаваясь бедрами вперед — настолько сильно, насколько он может протолкнуться в горло. — О господи! — стонет Кавех, а после улыбается довольно, и кровавый свет витража наползает на его закрытые глаза. Вместо ответа Хайтам позволяет губам сомкнуться плотнее, погружаясь в этот молчаливый ритуал. Мир сужается до биения крови в висках, до прерывистого дыхания над собой, до тяжести греха, что ложится на плечи постыдным бременем. Каждый нерв, каждый мускул напряжён; Кавех надавливает чуть сильнее и его член упирается в горло особенно глубоко, прежде чем Хайтам панически стучит по чужим бедрам. Кавех отпускает его не сразу — ему нравится влажное пространство рта, нравится ощущение того, как Хайтам ломается, нравится, как чужое лицо покрывается испариной, а кожа головы становится влажной и потной — Кавех проскребывает пальцами по скальпу и отстраняется, смилостившись над осевшим, сложенным телом Хайтама. Он любовно гладит сгорбленные плечи и согнутый позвоночник, пробираясь ладонью как можно дальше — к лопаткам и ниже, ниже. Облагодетельствуй, Господи, по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов. — Толпа причищающихся протекает перед ним, их липкие пальцы касаются его, их грязные, сухие губы скользят по рукам в обезумевшем благочестии. Эти же руки подают им хлеб и вино. И снова, и снова. Люди сливаются в одно смазанное пятно — одухотворенные, умиротворенные, усталые, мрачные, блаженные, пошлые и опьянившиеся. Кавех стоит в тени мессы, отделившись от общей толпы. Он походит одним из последних, и Хайтам, подставляющий гостию, вновь ощущает возбуждение и страх. — Тело Христово. Кавех наклоняется, чтобы съесть хлеб с чужих пальцев, напоследок оставляя на подушечках мягкий поцелуй. Хайтам вновь берет головку члена в рот, обхватывая его у основания, и медленно сдвигает крайнюю плоть. Он расторопно двигает головой вверх и вниз, полностью выпускает его наружу и обводит всю длину языком, слизывая собственную слюну и предэякулят, проходится языком по уретре, вновь вбирает плоть в рот целиком, старательно, почти прилежно, по-ученически двигает языком, и Кавех исходится возгласом восхищения. — Боже, твой рот… Хайтам хочет плакать — просить не упоминать Господа всуе, просить прекратить и остановиться, уйти, словно ничего не было, не смотреть на него, не дышать на него, не трахать его — Господь посылает всем им испытание, и Хайтам с треском проваливает свое. Он сосет сильнее, и думает о будущем аде, о том, как сгорит в нем, или о том, как уже горит в нем — пока Кавех не останавливает его, чтобы через секунду кончить, беспорядочно двигая бедрами. Хайтам с жадностью принимает все это и проглатывает, стараясь не думать о вкусе и запахе — он чувствует, как остатки спермы растекаются по его языку, льнут к щекам и смешиваются с вязкой слюной, перетекая через края губ — часть стекает вниз, по подбородку, и капает на черную ткань сутаны. Кавех небрежно стирает ее, довольно и сыто выдыхая. Хайтам вновь падает — его лоб касается чужих коленей, а руки беспомощно протягиваются вдоль тела. Аминь. *** — Скажи мне, что Бог говорит о любви? Я имею ввиду о любви между людьми. — Мне сложно размышлять об этом с мирской стороны, священники дают обет целибата, чтобы их любовь принадлежала только Господу и пастве. Однако… Традиция обязывает нас очищать и преображать эрос через агапе, подчиняя чувства разуму и воле. — Бог, кажется, ненавидит любовь. — Бог и есть любовь, дурак.