Что-то вроде судьбы

Восьмой час вечера застал Леви на пороге своей квартиры с ощущением, будто он не просто отработал смену, а в одиночку протащил на спине весь грузовой порт. Дверь закрылась, отсекая внешний мир, тот, что сплошь и рядом состоял из раздражающих голосов в трубке, мигающих курсоров в таблицах и неумолимого, как закон всемирного тяготения, груза дедлайнов. Координатор по морской логистике — звучало солидно, а на деле означало быть живой прокладкой между капитанами, вечно нарушающими график, портовыми грузчиками, считавшими, что хрупкое оборудование можно бросать с высоты, и клиентами, свято верившими, что их контейнер с партией модного чая должен пересекать океан быстрее, чем летит пассажирский лайнер. Сегодняшний день выдался особенно паршивым: из-за шторма в Южно-Китайском море сорвалась отгрузка, и Леви пришлось три часа подряд выслушивать, как владелец сети чайных, чуть не плача, рассказывал о предстоящем запуске флагманского бутика. Леви в ответ мог предложить лишь свежие прогнозы синоптиков и свое выгоревшее, как палуба в тропиках, сочувствие. Итог — к вечеру дикая усталость накрыла его с головой тяжелым одеялом. Внутри квартиры было тихо и слишком чисто. Его жилище являло собой образец вымученного минимализма: диван, на котором, кажется, никто никогда не лежал, стол с одним-единственным ноутбуком, книги, выстроенные в бездушные шеренги по росту. Но ни пылинки, ни случайного носка, ни забытой на столе чашки обнаружить было нельзя. Интерьер в привычном смысле здесь не существовал. Вместо этого была лишь жесткая, функциональная оболочка, лишенная излишеств — прямое продолжение его самого. Иногда ему казалось, что если он расслабится, пространство тут же сложится, как карточный домик. Желудок предательски заныл, напоминая, что последний раз Леви кормил его в обед, горячим, но безвкусным супом из местной столовой. Холодильник, он знал, пустовал, сияя изнутри девственной, стерильной белизной. Мысль о походе в магазин, о необходимости выбирать, платить, поддерживать хоть какую-то видимость светской беседы с кассиром, вызвала у него почти физическое омерзение. Не лень. Лень — это когда есть силы, но нет желания. Здесь же не было ни того, ни другого. Пальцы сами нашли в телефоне иконку приложения доставки. Китайский ресторан, жареная лапша с курицей — по привычке — даже мысли не возникло выбрать что-то другое. Экран мигнул: «Будет готово в течение 30 минут». Адрес? Взгляд, замыленный и уставший, скользнул по строчке, не цепляясь за смысл. Система всегда помнила все автоматически, а мозг сейчас был похож на перегретый процессор, неспособный обрабатывать что-либо, кроме необходимости заткнуть желудок и раствориться в тишине. Леви ткнул в «подтвердить», отложил телефон на стол и сразу отправился в ванную, намереваясь успеть принять душ до того, как курьер с его ужином будет у него под дверью. Включив воду, почти обжигающую, он подставил под струи затылок, словно пытаясь смыть не только пот, но и липкий налет чужих проблем, что за целый день чуть ли не въелся под кожу. Шум воды заполнил сознание, наконец вытесняя на периферию назойливый рой мыслей. Но они не уходили, а лишь приглушались, как голоса за стеной: вскрывшийся брак в партии товара, скрипучий голос менеджера с противоположного конца страны, мерцающие строки бесконечного отчета. Леви с горечью осознавал, как медленно, но верно превращается в функцию, в безликую единицу в системе, чье существование сводится к перемещению виртуальных коробок из точки А в точку Б. Рутина засасывала, как болото, не оставляя ни трещинки, куда могло бы пробиться что-то настоящее. Что-то его. Кожу после душа покалывало, пар медленно растворялся в прохладном воздухе. В комнате Леви уперся лбом в холодное окно, за которым раскинулся город. Там, в этом море огней, люди наверняка целовались, ссорились и рожали детей. А он стоял в своей стерильной клетке с единственной чашкой на столешнице, ожидая курьера с лапшой — самое значимое социальное взаимодействие за сегодня. Прекрасный вечер. Телефон неожиданно завибрировал, и Леви посмотрел на экран. Уведомление гласило: «Курьер будет у вас с минуты на минуту». Он нажал на уведомление просто от нечего делать, чтобы убить эти последние минуты ожидания, как вдруг взгляд его упал на карту. Точка на карте была не здесь. Она была в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, в том самом районе, где улицы были чуть шире, деревья — ухоженнее, а в воздухе витало явное ощущение благополучия, которое Леви всегда находил вычурным и показным. Точка была ровно на том месте, где находилась квартира Эрвина. Внезапное осознание словно окатило ледяной водой. Эрвин. Его бывший. Бывший, с которым они расстались два месяца назад после года отношений, когда Леви, по своей наивности, почти поверил, что они могут съехаться. Они и съехались, если быть точным. Леви провел у Эрвина почти три месяца, пока не стало окончательно ясно, что для Эрвина «совместный быт» означает «Леви будет жить в моем пространстве, подчиняясь моим правилам, пока я работаю по восемнадцать часов в сутки». Чертов адрес в приложении был все еще тот же, старый, по умолчанию. Он же ничего не заказывал с тех пор, как переехал обратно в свою каменную коробку. Зачем ему было менять настройки? Это казалось таким мелким, таким незначительным действием на фоне глобального акта бегства — собрать свои вещи в два чемодана и уйти, хлопнув дверью. Ярость, острая и беспощадная, вспыхнула в нем мгновенно. Идиот. Непредусмотрительный, бестолковый идиот. Он так тщательно выстраивал свои новые стены, свой новый, безопасный мирок, а тут такая оплошность. Такая бытовая, унизительная оплошность. Возможно, прямо сейчас курьер уже звонит в звонок, который Леви когда-то выбирал вместе с Эрвином в том дурацком дизайнерском магазине, где все стоило как месячный взнос по ипотеке. Леви резко выпрямился, сердце заколотилось где-то в горле. Нужно было действовать быстро. В конце концов, он ведь мог позвонить курьеру, остановить его и вежливо — насколько это возможно — попросить доставить по другому адресу. Палец уже летел к кнопке вызова, как вдруг экран снова вспыхнул. «Заказ доставлен». Прожигая взглядом эти два слова, Леви так и застыл посреди своей гостиной, голодный, уставший и побежденный собственным провалом. Все. Поезд ушел. Его жареная лапша с курицей теперь у Эрвина Смита. Облажался. Облажался по полной программе. Мысль ничего не делать, просто смириться с потерей, была сладкой, но трусливой. А что, если Эрвин подумает… Что он вообще может подумать? Что это какой-то жалкий предлог для возобновления контакта? Что Леви не может смириться с разрывом и вот, решил напомнить о себе с помощью китайской лапши? От одной этой мысли его передернуло. Нет. Нужно было взять ситуацию под контроль и прояснить. Сделать все четко, ясно и безэмоционально, как деловое письмо. Все еще держа телефон в руке, он зашел в чат, в который, вообще-то, больше никогда заходить не собирался. «Я случайно заказал еду не туда. Можешь выбросить». Ну вот. Коротко, ясно и по делу. Леви перечитал фразу еще раз — звучало сухо. Слишком сухо, даже почти враждебно. А ведь он, по сути, побеспокоил человека. Создал неудобство. В его мозгу, заточенном на выстраивание логистических цепочек, щелкнул рациональный вывод: за неудобство следует извиниться. Даже если этот человек — Эрвин Смит. Он снова потянулся к экрану, добавив новую строчку. «Прости за беспокойство». Палец завис над кнопкой отправки. Эти три слова казались ему неестественными, почти фальшивыми. «Прости за беспокойство». Как будто он написал коллеге в выходной день, а не отправил своему бывшему парню свой ужин. Стиснув зубы, он нажал «отправить». Сообщение улетело, а телефон в руке внезапно показался раскаленным куском железа, и Леви отшвырнул его на диван. Что теперь? Ждать ответа? А что, если Эрвин действительно ответит? Что, если он напишет что-то вроде «Все в порядке» или, что хуже, начнет что-то спрашивать? Леви представил себе Эрвина — он, наверное, только что закончил работать, стоит на своей идеальной кухне с гранитными столешницами и смотрит на пакет с едой с тем самым выражением лица: легкое недоумение, смешанное с аналитическим интересом, как к новой, не до конца понятной бизнес-задаче. Леви подошел к окну, снова — на этот раз резко — уткнувшись лбом в стекло, в надежде, что холодная поверхность поможет хоть немного прояснить сознание. Голод теперь отошел на второй план, и его сменила знакомая, едкая тревога. Он проделал всю работу: пережил боль расставания, выстроил новые стены, научился снова засыпать один, — и все это было поставлено под угрозу из-за одной-единственной технической ошибки. Из-за чертового пакета с лапшой. Теперь он просто стоял и ждал. Не ответа, разумеется, а когда это чувство — смесь ярости, стыда и дурацкой, неуместной, непонятной надежды — наконец отпустит его. Но секунды превращались в минуты, а до боли противное чувство все никак не отпускало, оно требовало выхода, и сидеть в этой оглушительной тишине, в ожидании, пока стены постепенно сомкнутся, стало равносильно добровольному медленному удушью, от которого закладывало уши и сжималось горло. Еда. Вот, что было нужно, простой, физический, понятный результат, который можно было добыть действием, а не терпением. Леви дернул ящик комода, доставая первую попавшуюся футболку и джинсы, и стал одеваться быстро и резко, словно срывая злость на свою непредусмотрительность, на этот бесконечно паршивый день и, кажется, на всю мировую логистику в целом, которая умудрилась доставить его ужин прямиком в эпицентр всех его внутренних бурь. В тот же момент телефон негромко пропищал, и Леви в ужасе застыл с футболкой в руках. Скрепя сердце, он медленно перевел взгляд на экран. Эрвин: «Ты все еще помнишь мой адрес». Фраза эхом прозвучала у него в голове голосом Эрвина, обжигая своей намеренной многозначительностью. Это был не вопрос, а скорее констатация, отчеканенная тем самым спокойным, чуть свысока тоном, который всегда выводил Леви из себя, потому что в нем читалось все — и притворное удивление, и едва уловимая усмешка, и этот чертов, вечный аналитический перебор, будто Эрвин разбирал по косточкам не только слова, но и сами мотивы, выискивая скрытые смыслы там, где на деле были лишь усталость и случайность. Ярость, тлеющая внутри Леви, нашла наконец внешнюю цель и отныне полыхала, направленная прямиком на Эрвина и на его способность превращать даже самую абсурдную случайную оплошность в какую-то сложную игру, в повод для своего психологического расследования. Пальцы быстро напечатали ответ, отточенный и колкий: «Приложение помнит. Я — нет». Пусть подавится этой лаконичностью, пусть понимает, что для Леви его адрес — не больше чем строчка в базе данных, цифровой призрак, который давно пора стереть, как стирают ненужные устаревшие файлы, не оставляя в памяти ни следа. Экран почти сразу же засветился новым сообщением. Эрвин: «Понятно. Но все равно спасибо. Был голоден». От прочитанного что-то холодное и тяжелое в груди оборвалось вниз. Леви резко выдохнул, словно получил неожиданный удар в солнечное сплетение. Он не хотел этого признавать, но эта простая, почти бытовая благодарность стремительно обезоружила его, потому что он с внезапной, мучительной ясностью представил себе картину, как Эрвин распаковывает его заказ и ужинает. Отчего-то эти мысли уничтожали всю его хлипкую оборону, оставляя место только для странной, щемящей неловкости и нового витка самоедства — он не только облажался, но и невольно накормил человека, с которым так старательно пытался разорвать все связи, и абсурд этой ситуации давил на виски тяжелее любой усталости. Почти отчаянным движением Леви сунул телефон в карман джинсов. Ничего отвечать он, конечно же, не собирался. Ему нужно было сейчас же выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух, дойти до ближайшего магазина, купить какой-нибудь готовой еды и вернуться, совершить этот простой, предсказуемый ритуал, который вернет хоть тень ощущения контроля над собственной жизнью.

***

С утра Леви проснулся с тягучим осадком унижения и досады. Он варил кофе, механически повторяя движения, и на фоне каждого звука — шипения машины, стука чашки о столешницу — в голове назойливо, по кругу, прокручивался вчерашний вечер. Этот дурацкий заказ. Сообщения. Идиотская благодарность Эрвина. «Был голоден». Да он, черт возьми, всегда был голоден — до работы, до успеха, до одобрения начальства. А его, Леви, ужин стал просто случайной закуской в этом вечном пиршестве амбиций. С тех пор Эрвин больше не писал ничего. И слава богу. Потому что любое слово, любой знак внимания сейчас ощущались бы как вторжение на тщательно выметенную территорию души, которую Леви с таким трудом очищал от осколков их общих вещей и несбывшихся планов. Он много думал о том, что, возможно, их отношения были кармическими — важным жизненным уроком, который нужно было выучить и закрыть, как сдают сложный экзамен. Ведь это не могло быть простым совпадением: они жили недалеко друг от друга, их маршруты теоретически должны были пересекаться у кофеен, в скверах, в супермаркетах, но за все это время — ни разу. Ни одного случайного взгляда через улицу, ни мелькания знакомого профиля в толпе. Вселенная, казалось, провела невидимую, но непреодолимую черту между их мирами, и вчерашний инцидент был ничем иным, как досадным техническим сбоем, ошибкой в безупречном коде реальности, которую следовало игнорировать. Их урок был усвоен, дверь захлопнута. Кофе оказался пережженным и не принес ни бодрости, ни утешения. За окном город утопал в густом, молочно-белом тумане, скрывающем очертания зданий и превращающем улицы в загадочный лабиринт. Основываясь на виде из окна, Леви сделал логичный вывод о том, что на улице должно быть промозгло и влажно. С неохотой он направился к шкафу и впервые за сезон достал свое осеннее пальто. Оно легло на плечи непривычным грузом, чужим, но просторным, как будто за эти месяцы одиночества его плечи ссутулились и стали уже. Последним ритуалом перед выходом была проверка карманов — ключи, телефон, кошелек. Он запер дверь, дважды повернув ключ, и сунул связку в глубокий карман пальто. И тут его пальцы наткнулись на что-то бумажное. Он вытащил смятый листок. Это был старый список покупок, написанный торопливо его собственной рукой. Чернила немного расплылись от времени или, возможно, от случайно попавших капель дождя. Кофе (крепкий) Хлеб (ржаной) Молоко А ниже уже другим почерком, размашистым и уверенным, шли другие пункты: Без молока, у тебя опять будет болеть живот. Не забудь. Мыло для рук (то самое, с запахом кедра) Новые лезвия для станка И я тебя люблю. Последняя строчка. Она была там, в этом бытовом перечне, как нечто само собой разумеющееся. Просто констатация факта, вплетенная в ткань их повседневности. Эрвин не просто вычеркивал молоко, заботясь о его здоровье, он также помнил о его любимом запахе мыла, следил за тем, чтобы у него были острые лезвия, и вписывал в этот список свою любовь. Этот простой клочок бумаги, немой свидетель их некогда общей жизни, мгновенно заставил землю уйти у Леви из-под ног. Тоска накатила внезапно и физически — ком в горле, свинцовая тяжесть в груди, сжимающая боль в висках. Воспоминания вломились в сознание и принялись крушить все на своем пути. Вот он стоит на их общей кухне, а Эрвин, держа в руке планшет с очередным срочным переводом на немецкий для каких-то важных шишек, все равно тянется к нему, чтобы поправить воротник — этот его фирменный жест, смесь заботы и собственничества. «Давай помогу, Леви», — сказал бы он, не отрывая глаз от текста и уже автоматически находя ошибку в согласовании падежей где-то в углу экрана. Голос звучал в голове так ясно, будто Эрвин стоял за спиной. Вот он, Леви, ворчит по поводу вечных бумаг на столе, а Эрвин парирует, что это — «творческий беспорядок, дорогой», и улыбается так, что за щеками прорезаются эти чертовы ямочки. А потом — объятия. Когда Эрвин просто подходил сзади и обнимал, утыкаясь носом в макушку, и Леви, который обычно шипел на любые проявления нежности, почему-то позволял. Позволял себе расслабиться, выдохнуть, почувствовать, как чужие руки смыкаются вокруг него, как сильное тело прижимается к спине, и на секунду весь мир сужался до этого кольца рук, до мерного сердцебиения за спиной, до ощущения, что ничего плохого случиться не может, пока он здесь. Эрвин был как стена — надежный, несокрушимый. И Леви, который всю жизнь никому не доверял, с ним вдруг перестал бояться. Перестал контролировать каждую секунду, перестал ждать подвоха, перестал быть вечно начеку. Просто позволял себе быть. Но и это закончилось. С силой Леви убрал список обратно в карман, словно мог запереть там прошлое вместе с его призраками. Нет, черт возьми. Он не позволит этому наваждению снова взять над собой власть. Он два месяца выскребывал себя изнутри, чтобы избавиться от этих воспоминаний, и один дурацкий клочок бумаги не перечеркнет всю эту работу. Новый день на работе прошел без обычного аврала, и это почти пугало — как неестественная тишина перед бурей. Никаких срочных звонков из порта, когда какой-нибудь капитан балкера вдруг решал, что ему срочно нужно развернуться посреди Малаккского пролива. Никаких панических писем от клиентов, чей груз вдруг решил провести дополнительные каникулы в транзитном хабе где-нибудь в Антверпене. Леви просто составлял отчеты, которые завтра же благополучно похоронят в недрах корпоративного сервера. Но даже эта серая, бессобытийная рутина не приносила облегчения. Каждая поставка, которую он провел без сюрпризов, каждый довольный клиент — все это было лишь фоном для текста, вписанного в старый список покупок. И когда он наконец вернулся домой, он почувствовал себя капитаном, который после долгого и трудного плавания привел свой корабль в идеальный, вычищенный порт, где не осталось ни одной живой души, кроме него самого. От этой мысли стало так горько и пусто, что он на какое-то время просто остался стоять в прихожей, не в силах сделать ни шага вглубь квартиры. Ближе к ночи Леви наконец почувствовал, как узлы напряженности в плечах стали потихоньку расслабляться. Завтра был выходной, а это означало долгий сон, никаких рабочих звонков и планы встретиться с друзьями у Майка. Заварив себе крепкого чаю, Леви устроился на диване и запустил на ноутбуке какой-то бесконечный фэнтези-сериал, где герои с невозмутимыми лицами размахивали мечами и решали судьбы миров. Все было спокойно, почти идиллически, и даже навязчивые мысли об утренней находке, казалось, отступили, уступив место приятному ощущению приближающихся выходных. Идиллия длилась ровно до того момента, когда его телефон внезапно ожил, завибрировав с такой силой, что устройство заскакало по стеклянному столу. Леви, все еще находясь под впечатлением от битвы с драконом на экране, лениво потянулся к телефону, и его ощущение спокойствия мгновенно испарилось, едва взгляд упал на экран, на котором горело имя и фотография. Эрвин. На аватарке он был снят вполоборота, с той своей фирменной, чуть снисходительной полуулыбкой, будто знал что-то такое, о чем Леви мог только догадываться, и этот взгляд, даже с крошечного изображения, обладал поразительной способностью пронзать пространство и время. Сердце пропустило удар, замерло на мгновение, а затем принялось колотиться где-то в районе горла, выстукивая тревожный ритм. Что, черт возьми, ему нужно? Слишком много его стало в последнее время. Сначала еда, потом этот дурацкий список, вынырнувший из небытия, а теперь вот звонок. Это уже откровенно попахивало не чередой случайностей, а продуманной системой, методичным наступлением на его личный покой, и мысль об этом заставила Леви сглотнуть подступивший к горлу ком. Он с силой ткнул в красную трубку, отшвырнув телефон в другой конец дивана. Пусть звонит кому-то еще — своим начальникам, своим важным клиентам, своей будущей идеальной семье, которую непременно заведет с кем-нибудь более подходящим и правильным. Выдохнув, Леви попытался вернуться к сериалу, где рыцарь в сияющих доспехах как раз заносил меч над головой поверженного дракона, но картинка на экране расплывалась, превращаясь в бессмысленные цветные пятна, а в ушах стоял навязчивый, воображаемый гул только что оборвавшегося звонка. Он не видел ничего, кроме этого лица на аватарке, запечатленного в его памяти с мучительной четкостью. И тогда телефон зазвонил снова — настойчиво, требовательно — и в этот раз звук резанул по нервам еще острее. Леви замер, вцепившись пальцами в край дивана, чувствуя, как по спине пробежал холодок. А вдруг… что-то случилось? Вдруг правда что-то серьезное? Несчастный случай. Пожар. Что-то непоправимое, и если он не ответит, то потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Его пальцы, неожиданно для него самого, сами собой потянулись к телефону, и он успел подумать о том, что ненавидит себя в этот момент за эту слабость, за тревогу и остаточную ответственность, до которой Эрвин умудрился просверлить его броню за считанные секунды. Леви смахнул зеленую иконку и поднес телефон к уху. — Алло? — Привет. Просто хотел узнать… Ты дома? — раздался в трубке бодрый голос Эрвина, приправленный той самой беспрекословной уверенностью. Очевидно, все у него было прекрасно. — Да, — раздраженно выдохнул Леви. — А что? — Тогда не удивляйся, если к тебе придет доставка. Считай, что я вернул долг. Леви не успел даже вдохнуть, не то что найти подходящие слова для ответа, как звонок прервался, оставив после себя лишь короткие гудки. Он так и остался сидеть с телефоном у уха, вглядываясь в экран, где поверженный дракон медленно таял в спецэффектах, и осознавая, что его собственный мир, только что такой устойчивый и предсказуемый, снова перевернулся с ног на голову одним-единственным звонком, длившимся не больше пятнадцати секунд. Доставка. Какая еще, к черту, доставка? И так вечерний покров, едва успевший окутать Леви ощущением заслуженного покоя, оказался безжалостно разорван одним идиотским звонком. Нет, не просто звонком — наглым вторжением. И не удивительно, что Эрвин повесил трубку почти сразу. Потому что, Леви был уверен, для него этот звонок был просто-напросто демонстрацией силы. Напоминанием, что даже на расстоянии он способен одним движением разрушить хрупкое равновесие его мира. Раздражение, едкое и густое, поднималось по горлу, словно желчь. Леви встал, и ноги сами понесли его по комнате, просто чтобы двигаться, чтобы сжечь эту адреналиновую горечь, эту ярость, обращенную и на Эрвина, и на собственную слабость одновременно. В дверь позвонили ровно через десять минут, и звонок прозвучал невыносимо громко в тишине квартиры. Леви рванул дверь, готовый излить накопившуюся злость на несчастного курьера, но с силой сумел обуздать себя. На пороге стоял молодой парень, протягивая ему большой бумажный пакет, от которого шел знакомый, дурманящий аромат. — Заказ для Леви Аккермана, — бодро произнес курьер. Леви машинально взял пакет. Сквозь тонкий картон угадывались очертания знакомых контейнеров. И запах… Запах был безошибочным. Острый суп том-ям с креветками и кокосовым молоком из того самого тайского ресторанчика, того самого, куда они ходили… Нет. Туда ходил он, Леви, а Эрвин просто сопровождал его, ворча, что острое вредно для желудка, но все равно заказывал ему дополнительную порцию чили, глядя на него с той самой смесью заботы и легкого недовольства. Не проронив ни слова и закрыв дверь, Леви отнес пакет на кухню, поставил на стол и отступил на шаг, растерянно уставившись на него. Эрвин помнил. Помнил его любимую еду. До мелочей. До конкретного блюда из конкретного места, с его специфическими «дополнительно чили, но без кинзы». Этот жест был точен, как шахматный ход. Леви сжал кулаки, его челюсть напряглась до боли. Зачем? Зачем Эрвин это сделал? Чтобы досадить? Чтобы продемонстрировать свою власть, свое превосходство? Чтобы показать, что даже после двух месяцев он все еще держит все ниточки в своих руках и может дирижировать его эмоциями на расстоянии? Внешне Леви был все так же хмур. Но в глубине души, куда он боялся заглядывать, шевельнулось что-то теплое и предательское, сладкое и горькое одновременно. Ему было… приятно. До унижения приятно, что его помнят. Что для кого-то в этом мире его предпочтения, его вкусы, его маленькие странности — не просто строка в данных приложения доставки, а нечто большее, нечто, что хранят и о чем помнят. Но это мимолетное тепло тут же разбилось о холодную сталь осознания — все это в прошлом. Он стоял один на своей идеально чистой, безжизненной кухне, вдыхая аромат еды, которую для него заказал человек, разбивший его сердце. И рана, которую он так тщательно зализывал два месяца, снова раскрылась. Он ненавидел Эрвина в этот момент. И ненавидел себя за то, что не может просто выбросить этот пакет в мусорное ведро, захлопнуть дверцу и забыть, как будто ничего не произошло.

***

Следующий день для Леви начался состоянием, которое можно было описать как похмелье души — без единой капли алкоголя, зато с полным набором сопутствующих симптомов. Мысли о вчерашнем привете из прошлого впивались в сознание с упорством буридановых ослов, не давая сосредоточиться на простейших утренних ритуалах, вроде попытки выбрать между двумя практически идентичными черными футболками. Ему отчаянно нужно было вырваться из этого мысленного водоворота, и потому встреча у Майка, в его вечно слегка захламленной, но оттого невероятно живой квартире, казалась единственным спасением, маяком в тумане его собственных навязчивых размышлений. Квартира Майка отличалась тем особым видом хаотичного уюта, который возможен лишь в жилище одинокого мужчины, периодически пытающегося навести порядок, но быстро сдающегося под натиском собственной лени. Воздух был наполнен запахом слегка подгоревшего домашнего печенья и звуками какого-то старого артхаусного фильма, который все благополучно игнорировали, предпочитая ему разговоры. Леви насильно втиснул себя в эту шумную реальность, устроившись в углу дивана с чашкой чая, которую ему протянула Ханджи. Первые минут сорок прошли в относительно безопасном русле обсуждения вечных тем: идиотских начальников, вездесущих ремонтов и загадочной способности общественного транспорта исчезать с маршрута именно в тот момент, когда он так отчаянно нужен. Леви даже позволил себе пару циничных замечаний, и они прозвучали почти естественно. Но затем Петра, эта милая, совершенно невинная девушка, внезапно, с видом человека, вспомнившего нечто совершенно обыденное, обрушила на него вопрос, прозвучавший с эффектом разорвавшейся бомбы. — А твой тот… как его… Эрвин? — спросила она, поправляя очки и явно пытаясь вспомнить детали. — Тот высокий блондин, с которым ты тогда приходил на мой день рождения? Он же синхронный переводчик, кажется. Не знаешь, он не берет частные заказы? Мне для нового проекта позарез нужен качественный перевод с японского, а все агентства дерут три шкуры. Пространство в комнате резко сжалось, и Леви почувствовал, как все взгляды — Майка, Ханджи, Гюнтера — мгновенно, с почти физическим щелчком, сфокусировались на нем. Даже герои артхаусного фильма на экране, казалось, замерли в ожидании его ответа. Пальцы Леви с такой силой впились в край дивана, что на ткани, вероятно, останутся затяжки. — Не в курсе, — выдавил он. — Мы не общаемся. Наступила та самая оглушительная, тягостная пауза, которую он возненавидел всей душой. Он заметил, как взгляды его друзей встретились в быстром, почти телепатическом обмене — «Тронуть нельзя, отступаем». Они не знали деталей, но, очевидно, прекрасно уловили то напряжение, что витало вокруг него последние месяцы, как ядовитый туман. И эта их тактичность, это испуганное, почти подобострастное молчание, злили его еще сильнее, чем прямой вопрос. — А, ясно… — Петра смущенно откашлялась. — Ладно, не важно. Майк, это твое печенье хоть можно есть без риска для жизни, или нам нужно заранее вызвать скорую? Тема была героически похоронена под шквалом шуток о кулинарных способностях Майка, но яд уже попал в кровь, медленно и верно отравляя организм. Леви просидел еще с полчаса, механически улыбаясь и кивая, прежде чем сослаться на внезапно нахлынувшую головную боль и совершить побег, который по своей стремительности мало чем отличался от бегства с места преступления. Дома он снова оказался заперт в тишине, и на этот раз она была до ужаса невыносимой. Пройдя в спальню, Леви обессиленно рухнул спиной на кровать и достал телефон. Его руки выписывали в воздухе едва заметную дрожь, когда он открывал мессенджер, находил нужный чат, и оттуда, с чувством, смешанным из страха, ненависти и невыносимого любопытства, переходил в профиль Эрвина. За два месяца он ни разу не делал этого. Боялся. Боялся увидеть неопровержимые доказательства того, что жизнь Эрвина движется дальше, что его страхи были пророческими, что его место уже давно занято кем-то более подходящим, улыбчивым и необремененным. Но сейчас им двигало жгучее, почти мазохистское желание увидеть, подтвердить свои худшие ожидания, чтобы окончательно похоронить надежду, которая, черт возьми, вопреки всему, теплилась где-то в самом темном углу его души. Соцсеть загрузилась. И первое, что он увидел, заставило его сердце совершить прыжок в ледяную бездну. Закрепленная запись осталась той же. Фотография. Та самая, старая. Сделанная на балконе их, нет, уже Эрвина, квартиры в тот золотой осенний день, который сейчас казался кадром из чужого кино. Он сам, Леви, стоит спиной к камере, его рука лежит на прохладном металле перил. Он помнил тот вечер с болезненной четкостью. Помнил, как Эрвин, смеясь, сказал ему: «Не оборачивайся. Ты прекрасен таким — загадочным и недосягаемым». Он листал ленту, едва не забывая дышать. Ссылки на профессиональные статьи и переводы. Сухие, лаконичные отчеты с завершенных проектов. Пара нейтральных фотографий с конференций, где Эрвин в костюме и с тем деловым, нечитаемым выражением лица, которое он надевал, как доспехи. Никаких новых друзей, чьи имена и аватарки были бы ему незнакомы. Никаких следов другой жизни, другого человека, который занял бы его место у того же балкона. Ничего. Профиль был кристально чистым, профессиональным и… застывшим. Как будто время для Эрвина остановилось в тот самый миг, когда Леви, собрав свои вещи, переступил порог их — нет, его — квартиры в последний раз. Он вспомнил тот вечер. Как он, холодный и собранный, объявил Эрвину о своем решении, выложив его, как отчет о проделанной работе. Он говорил о карме, о выполненных уроках, о том, что их пути просто разошлись, — красивый, упакованный в философскую обертку бред, который он сам же и сочинил, чтобы оправдать свой страх. А Эрвин… Эрвин слушал, и его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, медленно теряло всякое выражение. Для него это было как снег на голову посреди ясного летнего дня. Он пытался говорить, задавать вопросы, его голос лишился своей непробиваемой ровности. «Что я сделал не так?» — «Ничего. Все так, как должно быть». «Мы можем это исправить». — «Нечего исправлять. Все закончено». Он вспомнил те несколько попыток звонков в первую неделю. Коротких, сбивчивых. Эрвин даже не умолял его вернуться, он просто пытался понять. А Леви, закованный в броню своего «озарения», отвечал все то же: «Так было суждено. Мы были кармическими партнерами, Эрвин. Наша роль друг для друга сыграна». Он говорил это с такой ледяной уверенностью, что в один день в итоге услышал в трубке тихий, короткий выдох, похожий на звук ломающегося стекла. И тогда Эрвин, голос которого внезапно стал плоским и безжизненным, сказал: «Понятно». И положил трубку. Больше он не звонил никогда. И Леви, лежа тогда на кровати и смотря в безразличный потолок, почувствовал не облегчение, а лишь ледяную пустоту, которую он с тех пор так и не смог ничем заполнить. Да, он ушел первым. Он нанес удар, чтобы не получить его самому. Сжег мосты, чтобы его не вытолкали с того берега. И теперь, глядя на свой затылок на фотографии в профиле человека, которого он сам объявил своим «кармическим уроком», он понимал, что теперь ему придется нести тяжесть этого выбора с собой всегда. В тишине своей квартиры. В разговорах с друзьями, где имя Эрвина будет висеть в воздухе, как призрак. И в памяти о том, как он сам, своими руками похоронил нечто настоящее, испугавшись его возможного конца. Он боялся, что этот блестящий, знающий себе цену человек, чья жизнь была похожа на глянцевый журнал и распланирована на десятилетия вперед — карьера, дом, семья, — однажды проснется и с недоумением обнаружит рядом с собой кого-то вроде него. Кого-то с грузом проблем, с недоверием в глазах, с вечной готовностью к удару и с непоколебимым «нет» вместо родительского инстинкта. Леви боялся, что его собственная серая реальность станет лишь неприятным контрастом для яркой жизни Эрвина. И самый большой, самый позорный страх его заключался в том, что Эрвин в конце концов с ним согласится. Что скажет: «Да, ты прав. Ты не справляешься. Ты не тянешь». Ночь выдалась долгой и беспокойной. Леви ворочался на простынях, которые казались ему то раскаленными, то ледяными. Тени в комнате принимали очертания знакомого профиля, а в тишине стоял навязчивый фон их последних разговоров. Леви прокручивал их в голове снова и снова, и с каждым разом его собственные слова — эти напыщенные речи — казались ему все более жалкими и фальшивыми. К утру он встал с ощущением, что его мозг промыли песком, а на душе лежит тяжелый, холодный камень. С тем же ощущением он жил следующие несколько дней, и вот уже прошла неделя с того момента, как Леви добровольно вверг себя в ад самоанализа, и вселенная, словно издеваясь, стала подкидывать ему доказательства его же идиотизма. На работе творилось непотребство: капитан сухогруза «Благодать» устроил несанкционированную остановку у берегов Сомали, чтобы «полюбоваться закатом», а поставка дорогущего оборудования застряла в таможенном аду из-за того, что кто-то из новых стажеров в графе «назначение груза» написал «какая-то хрень». Леви составлял отчеты, чувствуя, как его сознание медленно превращается в блендер, где перемешались коносаменты, претензии клиентов и навязчивый призрак Эрвина. Даже встречи с друзьями, обычно бывшие глотком свежего воздуха, теперь напоминали сеанс групповой терапии для неудачников. Ханджи смотрела на него с непереносимым пониманием, Майк слишком громко шутил, пытаясь разрядить обстановку, а Петра, кажется, вообще разучилась произносить букву «Э». Каждое их тактичное молчание, каждый украдкой брошенный взгляд кричали ему одно: «Мы знаем, что ты облажался. И ты знаешь». А мысли… Мысли были худшей частью этого цирка. Он постоянно ловил себя на том, что вновь и вновь прокручивает их последние разговоры — но уже не свои красивые, выверенные тирады о карме и завершенных уроках, а голос Эрвина. Голос Эрвина, когда в нем, впервые за все их знакомство, появилась трещина. «Ты хочешь сказать, что расстаешься со мной, потому что так написано в звездах?» — не верил он тогда, и сейчас Леви слышал в его тоне не гнев, а недоумение, почти детскую растерянность. «Что за херня, Леви? Перестань, наконец, издеваться и скажи настоящую причину». А он в ответ нес откровенную ахинею, упакованную в псевдофилософские термины, чувствуя, как с каждым его словом Эрвин отдаляется, словно уходящий берег. И самый страшный удар прозвучал почти шепотом, уже в трубку, после недели его молчания: «Я не понимаю… Леви, просто скажи, что я сделал не так». Но адекватного ответа он, конечно же, не получил. И сейчас Леви всей душой ненавидел это давящее чувство вины, которое съедало его изнутри. Но больше всего он ненавидел подозревать, что его великая «кармическая теория» — всего лишь ширма, за которой он спрятался, испугавшись настоящей близости. А все эти «случайные» совпадения были не знаками судьбы, а лишь насмешкой над его попыткой убежать.

***

Леви всегда испытывал легкую неприязнь к этому району: здесь даже воздух был другим — словно отфильтрованным через деньги, пахнущим дорогими сигарами и элитным кофе, который здесь не просто пили, а «дегустировали». Ирония, конечно, заключалась в том, что его ежедневный маршрут от метро до своего скромного жилища пролегал именно через эту проклятую зону благополучия, как если бы сама судьба намеренно водила его по этим тротуарам, вымощенным не брусчаткой, а его же собственными комплексами. И сегодня, как в насмешку, небо решило добавить в эту прогулку элемент мелодрамы, обрушив на город противный осенний дождь, от которого даже самый качественный шарф промокал насквозь за считанные секунды. И вот Леви, как самый законченный мазохист, уже толкал тяжелую дубовую дверь в ту самую кофейню, с кирпичной отделкой, потертым паркетом и претенциозными кадками с фикусами, куда раньше они с Эрвином приходили по выходным. Зайдя внутрь, он смахнул с лица холодные капли и поднял глаза, мысленно готовясь к приступу ностальгии по тем временам, когда его главной проблемой был выбор между круассаном с миндальной пастой или горьким шоколадом, а не экзистенциальный кризис, вызванный собственными же сомнительными решениями. Ирония оказалась куда более изощренной и злобной, чем он мог предположить. У дальнего окна, за которым стекали мутные потоки воды, за тем самым столиком, который они когда-то считали «своим», потому что Эрвин любил наблюдать за суетой прохожих, а Леви — украдкой изучать профиль Эрвина, освещенный утренним солнцем, сидел сам виновник его бессонных ночей и пошатнувшейся нервной системы. Не в образе успешного переводчика, покоряющего мировые столицы, а в роли человека, который просто пьет кофе. В бежевом плаще, который Леви помнил, и с выражением лица, которое ясно говорило: «Да, я здесь. И да, я тебя вижу. Удивись, испугайся, сделай что-нибудь». Леви же просто застыл на месте, осознавая, что даже его саркастический внутренний комментатор, обычно такой неумолимый, дал сбой и выдал лишь белый шум. «Ну конечно, вот блять, именно так и должно было случиться, иного сценария вселенная для нас и не готовила», — единственная связная мысль с грохотом пролетела в его голове, пока его сознание пыталось перезагрузиться и найти хоть какой-то адекватный выход из ситуации. Он мог просто развернуться и уйти. Это был бы самый логичный, самый безопасный выход. Но, с другой стороны, это также выглядело бы так, будто он, Леви, — какая-то нервная барышня из романа девятнадцатого века, которую спугнул призрак прошлого, явившийся в лунную ночь. А он, черт возьми, не барышня и не герой мелодрамы. Он взрослый, неглупый мужчина, который по стечению обстоятельств зашел в кофейню, где ему просто не повезло встретить бывшего. Бывает. С кем не бывает. Сжав зубы до хруста и надев на лицо маску полного, почти клинического безразличия, он твердыми шагами направился к стойке. Каждый шаг по скрипучему паркету отдавался в ушах оглушительным грохотом, и он чувствовал, как неприятно перехватывало дыхание от этой натужной, неестественной собранности. — Двойной эспрессо, — Леви попытался сделать голос ровным и безразличным, но вышло чуть хрипло и сдавленно. После он молча уставился в меню, висевшее за стойкой, видя не названия напитков, а лишь размытые, не имеющие никакого смысла буквы, и ждал, чуть ли не физически чувствуя на себе тяжелый, неотрывный взгляд сзади, который, казалось, прожигал ему спину насквозь. Когда бариста наконец поставил кофе перед ним и назвал сумму, Леви машинально полез в карман за телефоном, скользнул пальцем по экрану, и уже был готов поднести устройство к терминалу, как вдруг раздался короткий, решительный писк, сигнализирующий об оплате. Но не его оплате. Он замер, все еще сжимая телефон в руке. Медленно, очень медленно, он повернул голову, уже зная, что увидит, но молясь, чтобы это оказалось не правдой. Эрвин стоял в полушаге от него, убирая в карман узкую черную кредитку. Выражение лица его было невозмутимым, но в глазах читалось нечто вызывающее, насмешливое и в то же время невыносимо знакомое. — Продолжаем традицию, — спокойно сказал он. — Я ведь всегда платил за твой кофе. В ту же секунду внутри Леви все обратилось в кипящий, едкий хаос. Эта показная, отрепетированная до автоматизма доброжелательность, с которой Эрвин оплатил его кофе, была в тысячу раз оскорбительнее любого открытого упрека. Горячая, густая волна обиды и праведного гнева моментально подкатила к самому горлу, угрожая вырваться наружу. — Совершенно не нужно было этого делать, — сквозь стиснутые зубы с усилием выдавил Леви, хватая свой стаканчик так, что тонкий картон затрещал у него в пальцах. — Я бы прекрасно справился и сам… Он не стал заканчивать фразу, понимая, насколько по-детски и жалко она прозвучит. Сжав челюсти до боли, он резко, почти демонстративно развернулся на каблуке и устремился к выходу быстрыми, отрывистыми шагами, чувствуя, как к щекам приливает предательский жар от подспудного раздражения. Дверь с громким, оглушительным для его взвинченных нервов звуком захлопнулась за его спиной, но он не успел сделать и пары шагов по мокрому от дождя тротуару, как позади него раздались не просто шаги, а настоящий топот — торопливый, несобранный, почти панический. — Леви, подожди! Пальцы вцепились в его локоть сквозь пальто с такой силой, что он вздрогнул от неожиданности. Это прикосновение мгновенно запустило в его организме целую цепную реакцию: сначала новая вспышка гнева («какого черта?!»), потом острая, щемящая где-то под сердцем боль и удар под дых какой-то давно забытой нежности, которую он тут же попытался задавить внутренним криком «не смей!». Он резко, почти грубо выдернул руку и обернулся, посмотрев взглядом, полным неприкрытого раздражения. — Ну? Я слушаю с огромным интересом. Но Эрвин просто застыл на месте, растерянно хлопая глазами. Великолепное зрелище. Человек, которому была присуща уверенность, позволяющая без единой запинки вести переговоры на международных конференциях, теперь стоял под дождем, мокрый и растерянный, с ладонями, беспомощно сжимающими воздух. Вся его профессиональная броня — отточенные жесты, уверенная осанка — куда-то испарилась. И этот вид бил по Леви гораздо сильнее, чем любые правильные слова. Потому что подделать такую уязвимость было невозможно. Даже ему, Эрвину Смиту. Особенно ему. — Я… — Эрвин запнулся и провел рукой по волосам, с которых уже стекали струйки воды. — У меня… в квартире остались твои книги. Несколько штук. Я все собирался их отдать, но как-то… — он замолчал, не в силах подобрать правдоподобное оправдание. Леви фыркнул, коротко и презрительно, перебив его. — Отправь курьером, — уверенно отрезал он. — Я оплачу доставку. Полностью, — он уже собрался сделать решительный шаг прочь, чувствуя, что еще секунда — и он не выдержит этого зрелища. — Пожалуйста, — сказал Эрвин уже тише, но в его тоне внезапно появилась та самая, знакомая до боли стальная нотка, та, что не допускала возражений. — Пойдем со мной. Сейчас. Это займет пять минут, я обещаю. Я… я просто хочу их отдать. Леви наблюдал, как капли дождя стекали по лицу Эрвина, точно повторяя путь, по которому он когда-то водил пальцами. Даже природа теперь была против него, создавая этот дурацкий, мелодраматичный фон. А эта складка у рта — упрямая, знакомая до тошноты. Леви засмотрелся на нее, но, опомнившись, мысленно вернулся к сути происходящего: книги. Конечно. Гениальный предлог. И самое поганое, что это сработало. В этой неуклюжей, почти детской попытке было что-то такое, что заставило все его внутренние баррикады дрогнуть. Все его грандиозные планы по сохранению лица трещали по швам от одного вида этого промокшего идиота. Леви тяжело, с усилием выдохнул, и его плечи, сами собой, бессильно опустились. — Пять минут, — выдавил он, вкладывая в голос всю суровость, на которую был еще способен. — Ровно. Ни секунды дольше. Эрвин лишь кивнул, коротко и быстро, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на осторожное, робкое облегчение. Что ж, хотя бы один из них выглядел довольным. Шли они молча. И молчание это было настолько неловким, что казалось громче любого разговора. Леви мысленно славил все высшие силы за то, что путь до дома Эрвина занимал не больше пары минут, потому что еще мгновение в этом сюрреалистическом вакууме этого мучительного променада, и он либо заорал бы от бессилия, либо просто рухнул на мокрый асфальт от внутреннего перенапряжения. Чтобы хоть как-то занять себя, он с почти болезненной решимостью поднес к губам картонный стаканчик и залпом осушил его до дна. Горячая жидкость обожгла горло — слава богу, хоть какое-то простое, понятное ощущение в этом сумасшедшем доме. Физическая боль была предсказуема. В отличие от дурацкого трепета где-то в районе солнечного сплетения при виде мокрых волос на висках Эрвина. — Как… вообще дела? — внезапно нарушил затянувшуюся паузу Эрвин, и прозвучало это так, словно он с большим трудом выдавливал из себя заранее заученную реплику из какого-то неудачного разговорника для светских бесед. «Дела? Отлично, просто замечательно. Я превратил свою жизнь в ад из-за собственной трусости, а ты стоишь рядом и задаешь дурацкие вопросы», — ядовито подумал Леви, но вслух лишь пожал плечом, не глядя на собеседника. — Нормально, — односложно бросил он в пространство. — Работа. Эрвин кивнул с такой проникновенностью, будто Леви только что поделился с ним чем-то глубоко личным. — А, работа… — протянул он с почти театральной серьезностью. — У меня тоже… проекты, конференции. В общем, все как всегда. Леви ответил на это лишь коротким, ничего не значащим хмыканьем, давая четко понять, что считает тему исчерпанной и не собирается ее развивать. Они уже подходили к знакомому, холодно поблескивающему стеклом и сталью подъезду — тому самому, с консьержем в безукоризненной форме, который всегда смотрел на Леви с вежливым, но не скрывающим легкого недоумения выражением лица, словно силясь понять, что именно этот явно чужеродный элемент забыл в этом храме благополучия. Когда они вошли в лифт, пространство с пугающей стремительностью сжалось, став непереносимо тесным и душным. Леви инстинктивно прижался спиной к прохладной металлической стенке, пытаясь создать хотя бы иллюзию личного пространства — все равно, что пытаться отгородиться от цунами листом бумаги. Эрвин протянул руку, нажал на кнопку с цифрой «30», и кабина плавно, почти бесшумно рванула вверх, заставляя слегка заложиться уши. «Тридцатый, черт бы тебя побрал, конечно, тридцатый, — с внутренним ядовитым сарказмом говорил про себя Леви, — не мог, как нормальный, простой смертный, поселиться на пятом или шестом, нет, обязательно нужно парить где-то в стратосфере, как будто ты Зевс-громовержец, а все остальные, включая меня, — всего-навсего жалкие, ничтожные людишки, которым дозволено лишь взирать на твое величие снизу вверх». Но, вслух ничего не говоря, он уставился на табло над дверью, где цифры сменяли друг друга с мучительной, невыносимой медлительностью: 15… 16… 17… Он чувствовал на себе тяжесть чужого взгляда, что украдкой скользил по его профилю, по рукам, скрещенным на груди. Эрвин явно составлял тактический план. Его мозг, способный одновременно переводить речь и просчитывать ходы на десять шагов вперед, сейчас был целиком занят одной задачей: как взломать Леви. Как найти ту самую трещину в его броне из сарказма и равнодушия. Леви знал этот режим работы — холодный, расчетливый и, самое паршивое, — невероятно эффективный. Когда-то он уже был конечной целью этих расчетов, и вот теперь снова превратился в стратегический объект. На двадцать пятом этаже, когда терпение уже должно было лопнуть, Эрвин набрал воздуха. — Леви… Голос его едва дрогнул. И в этой крошечной, почти неуловимой трещине Леви с ужасом увидел не расчет, а настоящую, неподдельную панику. Что было страшнее — спланированная атака или эта беспомощность? Он предпочел бы первое. С первым он хотя бы знал, как бороться. Он резко повернул голову, и его острый взгляд, полный немого, но красноречивого вопроса, смешанного с раздражением, заставил Эрвина мгновенно замолчать; он сглотнул и принялся нервно теребить воротник, который и так сидел на нем, как на манекене. В его позе, в том, как он стоял, слегка ссутулившись, было что-то растерянное и беззащитное, от чего Леви хотелось кричать. Как же он ненавидел, когда Эрвин выглядел уязвимым. Это сбивало его с толку, лишало его гнева, оставляя лишь неприятное, щемящее чувство вины. Наконец, с едва слышным щелчком лифт остановился на тридцатом этаже. Двери раздвинулись беззвучно, открывая вид на безупречно чистый, пустынный и оттого казавшийся бесконечным коридор, дверь в квартиру Эрвина была в самом его конце. Он открыл ее с торжественной важностью, будто открывал усыпальницу фараона, и впустил Леви внутрь. И вот, он снова оказался в этом просторном, вылизанном до блеска аквариуме для успешных людей. Леви замер на пороге, не решаясь ступить на паркет. Пахло дорогой мебелью и его собственными глупыми надеждами, которые он когда-то здесь оставил. Он видел тот самый диван, на котором они засыпали, пока какой-нибудь фильм доигрывал на телевизоре, и тот самый стол, за которым Эрвин вершил свои великие переводы, а он, дурак, приносил ему чай и думал, что это навсегда. Воспоминания накатывали с такой неистовой силой, что ему захотелось смеяться — или плакать, он еще не решил. — Проходи, не стой у порога, как привидение, — донесся из глубины квартиры голос Эрвина. — Я сейчас, просто найду те самые книги. Леви сделал несколько неуверенных шагов вперед. И тут его взгляд, блуждавший по утонченному интерьеру, наткнулся на вешалку. Где среди пальто, в которых можно было смело давать интервью Forbes, висел… его старый шарф. Простой, темно-серый, с одной торчащей ниткой у кромки — который он считал благополучно канувшим в Лету. Он висел на самом видном месте, аккуратно сложенный, словно музейный экспонат под названием «Артефакт неудачного романа». Что-то в груди болезненно дрогнуло. Медленно Леви прошел в зал, ощущая себя археологом, раскапывающим собственные ошибки прошлого. Его взгляд скользнул по столу — на нем, рядом с последней моделью MacBook, лежала книга. Та самая, красивая, с золотым тиснением, которую он подарил Эрвину на день рождения, потратив на нее сумму, за которую можно было бы купить новый диван. Но главным было не это. Книга была утыкана разноцветными закладками. Корешок ее был протерт до дыр. Эрвин не просто хранил ее как трофей. Он ее читал. Перечитывал. Снова и снова пролистывая страницы, как будто в них был зашифрован ответ на вопрос, почему же все пошло наперекосяк. «Ну конечно, — язвительно подумал Леви, — продолжай в том же духе, создавай свой личный музей нашего провала. Очень здорово». В этот момент из кабинета вышел Эрвин с коробкой с книгами в руках. Он остановился перед Леви, и в его глазах читалась такая наглая, неприкрытая растерянность, что Леви невольно растерялся сам. И тут его собственный гнев, его тщательно взлелеянные обиды, его великие теории — все это куда-то испарилось. Ему стало дико жаль Эрвина. Жаль и одновременно безумно стыдно. Стыдно за то, с какой театральной пафосностью он все разрушил, сбежав от собственных демонов, в то время как Эрвин так и остался здесь, в застывшей лаве их общего прошлого. — Знаешь, я… я перечитывал ее, — начал он, кивнув на книгу на столе, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины своей раны. — Тот самый отрывок, что ты когда-то назвал своим любимым, про холодные, безразличные звезды и теплые, живые руки. Я искал в нем… не знаю, даже не ответ, а просто намек, крошечную зацепку, почему то, что для тебя было всего лишь красивой поэзией, для меня превратилось в личный кошмар, который я теперь вынужден проживать каждый вечер, заходя в эту пустую квартиру. Леви почувствовал, как по его спине, под тканью внезапно ставшего тесным пальто, пробежала целая стая ледяных мурашек, а его внутренний голос, что два месяца подряд впаривал ему успокоительную байку про кармические уроки и завершенные миссии, завопил на самой высокой ноте, требуя немедленно развернуться и бежать, не оглядываясь, от этой театральной драмы, от этой ловушки, расставленной на его жалость. И, повинуясь этому инстинкту самосохранения, он с трудом выдавил из себя самое безопасное и нейтральное, что только можно было придумать в такой ситуации, глядя куда-то в пространство за спиной Эрвина, словно на стене был нарисован его единственный спасительный выход. — Не надо этого, Эрвин, — произнес он безжизненным, как голос робота-автоответчика, тоном. — Просто отдай мне книги, и я уйду. Это была ложь. Книги были ему сейчас до лампочки. Он не хотел уходить. Он хотел услышать продолжение. Он хотел, чтобы Эрвин разобрал его по косточкам этими своими умными, красивыми словами. Но страх — снова поверить, снова обжечься — был сильнее даже этого дикого, стыдного любопытства. В воздухе что-то мгновенно переломилось. Эрвин не стал упрашивать, вместо этого его руки, до сих пор так бережно державшие картонную коробку, разжались с внезапной, почти изящной силой, и он швырнул ее в сторону. Коробка с глухим стуком ударилась о паркет, картон рванулся по шву, и книги с грохотом разлетелись по полу, их корешки неестественно выгнулись, страницы веером распахнулись. «Вот и все, — с саркастическим облегчением подумал Леви. — Сценарий «кроткого страдальца» отменяется. Переходим к акту «яростного обвинения». Наконец-то что-то настоящее». — Ты два месяца играл в пассивную агрессию, в молчание, в свою великую кармическую драму, — голос Эрвина вибрировал, как натянутая до предела струна, а в его глазах, обычно таких ясных и спокойных, плескалась настоящая, неприкрытая злость, смешанная с горькой, унизительной обидой. Леви наблюдал за этим с почти профессиональным интересом. — Видишь, к чему ты меня свел? Я до сих пор не могу контролировать себя, когда дело касается тебя, эти два месяца я пытался… пытался забыть, стереть, выбросить на помойку твой шарф, убрать с глаз долой эту чертову книгу, но я не могу, она лежит тут, и я помню каждую строчку, которую ты когда-то цитировал, и это медленно, но верно сводит меня с ума. Он коротко, горько рассмеялся, и этот звук был похож на треск ломающегося стекла. — Ты говорил о карме… какая прекрасная, удобная сказка для того, кто убегает первым, а у того, кого бросили, нет такой роскоши, а есть только эта дурацкая, пустая квартира и призраки, которые ты после себя оставил, так что спасибо тебе за этот… незабываемый подарок. В тот самый момент, когда последние слова Эрвина повисли в воздухе, Леви медленно, нарочито спокойно сделал шаг вперед, потом еще один, пока не оказался так близко, что мог видеть едва заметную дрожь чужих ресниц и пульсирующую в виске вену. — Удобная сказка, говоришь? — сказал он тихо, почти задумчиво, глядя прямо Эрвину в глаза. — Знаешь, что еще удобно? Разбрасывать книги, как капризный ребенок. Очень взросло. Прямо вижу, как твои коллеги-дипломаты аплодируют твоей сдержанности. Он видел, как от этих слов лицо Эрвина исказилось новой волной бессильного гнева, как его губы чуть дрогнули, готовые выплеснуть новую порцию боли, упакованную в идеальные грамматические конструкции. И именно в этот момент Леви встал на цыпочки, впился пальцами в его плечи и потянул вниз — для того, чтобы наконец заставить его замолчать. Грубым, отчаянным поцелуем, в котором смешались все невысказанные обвинения, вся тоска и вся невыносимая, неудобная правда. Он вцепился в Эрвина с яростью загнанного зверя, его губы врезались в чужие с такой силой, что зубная эмаль отозвалась тупым лязгом, а руки стискивали плечи так, будто он пытался не просто притянуть, а пригвоздить его к месту, чтобы он наконец перестал говорить эти разрывающие душу слова. Но пара секунд ошеломленного бездействия — и Эрвин ответил, с такой же яростью, словно два месяца оттачивал эту контратаку в тишине собственной квартиры. Его язык вторгся грубо, без спроса, но, черт возьми, именно так Леви и хотел — без этих дурацких церемоний и нежных вопросов. Он моментально ответил тем же, стирая в пыль все несказанные слова и оставляя только немое, всеобъемлющее «да, ты прав, я был идиотом». Губы болезненно саднили, царапались о зубы, но оторваться не представлялось возможным. Каждое отстранение на миллиметр тут же компенсировалось новым, еще более жадным столкновением.  Пальцы Эрвина нещадно впивались Леви в ребра, прожигая ему кожу даже через несколько слоев ткани. Не выдержав, Леви резким, нетерпеливым движением сбросил с себя пальто, что через секунду с шелестом упало на пол прямо поверх разбросанных книг. И тогда Эрвин, все еще не прерывая этого удушающего поцелуя, сделал то, что всегда сводило Леви с ума своей простой эффективностью — подхватил его на руки. Один сильный рывок — и вот он уже в воздухе, а дурацкая разница в росте, вечный предмет его тайной досады, наконец-то уничтожена. На мгновение потеряв опору, Леви инстинктивно обвил бедра Эрвина ногами, и теперь он мог диктовать условия сверху, что немедленно и сделал, перейдя поцелуями от чужих губ к шее, опаляя кожу дыханием и оставляя на ней влажные следы.  Леви прошелся языком по сонной артерии, сомкнул зубы в коротком, почти болезненном захвате, услышал сдавленный стон и инстинктивно сжал зубы еще чуть крепче. Вот оно. Наконец-то он хоть что-то контролировал. Он почувствовал, как пальцы Эрвина в ответ на его действия сжимаются на его бедрах сильнее, стискивая с такой силой, что завтра там наверняка появятся синяки — отличный сувенир на память о вечере истерик и импульсивных решений. Он знал, что должен был остановиться. Как можно скорее отстраниться, сказать что-то колкое, сделать вид, что это ничего не значило. Но вместо этого он только сильнее вжался губами в чужую шею, со срывающим голову наслаждением чувствуя, как сбивается дыхание Эрвина, как вся эта дурацкая, вывернутая наизнанку реальность сжимается до размеров их тел. И тут Леви, оторвавшись на сантиметр от его кожи, вопреки здравому смыслу выдохнул в самое ухо, вкладывая в шепот всю ярость и нетерпение: — Я хочу тебя. Сейчас. Немедленно. Эрвин в ответ лишь посмотрел на него, и в его взгляде, напрочь лишенном привычной сосредоточенности, Леви увидел то, от чего у него пересохло в горле. Губы Эрвина были приоткрыты, грудь вздымалась часто и тяжело, а в расширенных зрачках читалось только голое, неприкрытое желание. Леви с мрачным удовлетворением отметил: вот он, финальный акт. Безупречный Эрвин Смит, наконец, отключил мозг. Не дожидаясь дальнейших церемоний, Эрвин развернулся и, перехватив Леви удобнее, направился в спальню.  Не разжимая хватки, он донес его до кровати и сбросил на матрас. Падение вышло отнюдь не мягким, Леви приложился спиной так, что из легких вышибло весь воздух, а тело на мгновение подбросило вверх. Но уже в следующий миг спина утонула в знакомой мягкости, а Эрвин сразу же навалился сверху, не давая ни малейшего шанса передумать, ни пространства для маневра. Вот и все. Два месяца побега — и вот он, Леви, снова здесь, в эпицентре собственного безумия. Дальше все было предсказуемо и поспешно. Руки Эрвина занялись его рубашкой с похвальной методичностью. Леви приподнялся на локтях и наблюдал за тем, как его бывший парень теперь срывал с него одежду, словно распаковывая посылку, которую ждал слишком долго. Но одно дело — позволять, другое — подчиняться пассивно. С рычанием, в котором было больше раздражения, чем страсти, Леви вцепился в дорогой свитер Эрвина и стащил его через голову с силой, от которой едва не затрещали швы. Какая ирония: еще совсем недавно он аккуратно вешал эту вещь в шкаф, а теперь чуть не рвал ее в клочья в приступе страсти. И когда рубашка Леви бесформенной тканью так же осела где-то на полу, Эрвин вдруг замер — так, что Леви успел заметить, как его взгляд медленно проходит от ключиц вниз, задерживаясь на каждом изгибе ребер, прежде чем Леви успел втянуть живот или съежиться под этим изучающим, почти клиническим вниманием. «Ну что, нашел изменения?» — нервная мысль пришла сама собой, пока он ждал, когда же Эрвин скажет хоть что-то. Похудел? Шрамы? Ему хотелось, чтобы тот спросил, хотелось подтолкнуть его очередной колкостью, но Эрвин не дал ему времени даже на это: он просто навис сверху, одной рукой прижимая Леви за плечо к матрасу, другой — вминаясь в простыню рядом с его головой. В следующую секунду весь мир Леви сузился до мягкого прогиба матраса под лопатками, до тяжелого бедра, придавившего его собственное, до запаха, резко ударившего в ноздри: дорогое мыло вперемешку с потом, и что-то еще, что Леви так и не смог бы назвать словами, но что его тело узнало раньше, чем он сам успел сообразить, — узнало и отозвалось предательской дрожью, напряжением в паху, которое невозможно было скрыть, как бы Леви ни пытался убедить себя, что это ничего не значило. Эрвин смотрел на него так, будто видел перед собой не просто человека, а нечто такое, что он когда-то потерял и уже не надеялся, что найдет. Очень лестно. Леви позволил своим губам приоткрыться в нечто среднее между усмешкой и немым приглашением, на что Эрвин среагировал мгновенно. Его губы накрыли губы Леви жестко и требовательно, поцелуй вышел утверждающим, словно он ставил печать на документе: «Собственность возвращена». Леви ответил тем же, впиваясь в его нижнюю губу зубами, — если это битва, то пусть она будет на его условиях. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы просто вдохнуть, Леви успел заметить, как тяжело дышит Эрвин, и сам почувствовал, как горит кожа на губах, как колотится где-то в горле пульс. Только сейчас до него дошло, что выглядят они как двое придурков после драки: растрепанные, с припухшими губами и дикими глазами, — и что эта картина, должно быть, одновременно смешная и жалкая, и что это, наверное, самый дурацкий способ мириться из всех, что он когда-либо пробовал. И тогда Леви, решив, что пассивность — не его стиль, особенно когда дело касается его же бывшего, прежде чем Эрвин успел перейти к следующему пункту своего плана, резко, почти с яростью, обхватил его бедра ногами. Пятки впились в напряженные мышцы ягодиц, и он с силой притянул его вниз, добившись того самого грубого и долгожданного трения через слои ткани, от которого у Леви на секунду помутилось в глазах. Волна жара ударила в пах так остро, что он выгнулся всем телом, и стон вырвался из горла раньше, чем он успел его подавить. Прекрасно. Два месяца воздержания, медитаций и попыток убедить себя, что независимость — это лучшее, что с ним случалось, — и вот он чуть не кончает в штаны от первого же прикосновения бывшего.  — Черт… Эрвин… — выдохнул он, и это прозвучало так, что самому захотелось вмазать себе за эту интонацию. Обычно ясные глаза Эрвина сейчас были темными — такими, что в них нельзя было ничего прочитать, только в уголке губ, еще влажных от поцелуев, мелькнуло что-то знакомое: самодовольство победителя, который знает, что партия уже выиграна. Леви сжал челюсть, с ироничным бешенством подумав, как это похоже на них, что даже сейчас Эрвин умудряется вести свою тактическую игру, будто они не в постели, а на поле боя. — Как в старые добрые времена, да? — тот ответил движением — намеренным, медленным, развратным покачиванием бедер, усиливая это сладостное, невыносимое давление, наслаждаясь тем, как закатываются глаза Леви, как его пальцы впиваются в простыню. — Ты всегда так красиво терял контроль. Желание ударило Леви в низ живота с такой силой, что ему показалось, будто его вот-вот стошнит от переизбытка эмоций. Хотелось всего и сразу: чтобы эти руки сорвали с него оставшуюся одежду, чтобы эти пальцы сжались в его волосах, запрокидывая голову и открывая шею для поцелуев, чтобы этот твердый член под тканью брюк наконец оказался внутри, заменив это дурацкое, дразнящее трение на что-то настоящее. Еще немного, и он сам начнет сдирать с Эрвина штаны, не дожидаясь разрешения. — Скажи, — выдохнул Эрвин, губами коснувшись его уха, и его голос прозвучал низко, почти ласково, посылая тысячи мурашек по коже, — скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Прямо здесь, прямо сейчас. Что ты сойдешь с ума, если я не буду внутри тебя через минуту, — его губы скользнули по горячей коже шеи Леви к ключице, а его пальцы, эти чертовски ловкие пальцы, уже расстегивали застежку на его джинсах с такой циничной эффективностью, будто делали это каждый день. Его слова повисли в воздухе, и Леви мог поклясться, что чувствовал их кожей. Сам он мог только против воли постанывать, его бедра сами искали этого грубого соприкосновения, и тело уже давно сдалось, предав все доводы разума. Он выдохнул прерывисто, его собственные пальцы впились в светлые волосы Эрвина, сжали, потянули, и сквозь стиснутые зубы вырвалось хриплое: — Черт с тобой… Да, трахай меня уже, раз ты такой умный… Только, ради всего святого, прекрати уже эту чертову прелюдию. Приглушенный смешок в непосредственной близости к уху ударил по оголенным нервам, как капля горячего воска. Но Эрвин, сука, не спешил. Он явно решил, что моментальная капитуляция — это слишком просто для них. И, словно решив продлить его сладостные муки до состояния полного помутнения рассудка, начал свое медленное, поистине садистское движение вниз. Его губы скользнули по напряженной груди, а зубы легонько, с вызывающей нежностью прикусили сосок, заставив Леви невольно ахнуть, в то время как пальцы наконец-то справились с упрямой молнией его джинсов. — Эрвин, я не шучу… — выдохнул Леви, когда грубая ткань наконец сползла с его бедер, обнажив отчаянно тесное белье, которое слишком откровенно вырисовывало его возбуждение. Чувствуя, как взгляд Эрвина прожигает его там, где ткань почти ничего не скрывала, Леви подумал, что если этот взгляд не сменится действием в ближайшие секунды, он просто взорвется.  Проклятая память услужливо подсказывала, что Эрвин всегда знал, как довести его до этого состояния: до предела, до потери контроля, и сейчас, спустя это время, ничего не изменилось, Эрвин все так же знал, где нажать, где потянуть, где промолчать, чтобы Леви сорвало крышу окончательно. — Я знаю, — нарочито невозмутимо произнес Эрвин. — Потерпи. Сейчас ты получишь ровно то, что просил. Но Леви отчаянно не хотел терпеть. Потому что терпеть означало ждать, а ждать означало оставаться здесь, в этой неловкой, мучительной близости, чувствовать дыхание Эрвина на своей коже, видеть его глаза, которые смотрели так, будто они не просто трахаются, будто это что-то значит. А Леви не был готов к тому, чтобы это что-то значило. Не сегодня. Не после двух месяцев молчания. Не когда он даже не знал, кто они теперь друг другу. Проще было сорваться, взбеситься, проще было перевернуть все и сделать по-своему, чтобы только не думать, не чувствовать, не смотреть ему лишний раз в глаза. С низким рычанием он в один миг поменял их местами, с силой, от которой заскрипели пружины матраса, опрокидывая Эрвина на спину, и вот теперь уже он был сверху, дикий, с раздувающимися ноздрями и с глазами, в которых горело что-то темное и опасное. — Что, котенок, — просипел Леви, чувствуя под пальцами знакомый рельеф напрягшихся мышц груди, — не ожидал такой наглости? Эрвин снизу только усмехнулся — спокойно, как будто все шло по его плану, и это бесило Леви еще больше.  — От тебя можно всегда ожидать что угодно. Особенно это. Леви рванул ремень на его брюках — пальцы плохо слушались, но справились быстро, — и стянул их вместе с бельем одним резким движением. — Торопишься, — Эрвин чуть склонил голову набок, и уголок его губ приподнялся в полуулыбке. Леви не успел ответить. Сильные руки дернули его вниз, губы снова накрыли его в безжалостном поцелуе, и он с горькой ясностью осознал, что инициатива, которую он только что отвоевал, рассыпалась в прах. Большая, теплая ладонь Эрвина легла на его оголенную поясницу, а затем нагло спустилась ниже, обхватив через тонкую ткань белья его задницу, сжав ее с таким знающим давлением, что Леви чуть не подавился воздухом. Ну конечно. Его бывший обращался с ним как со своей законной собственностью, и самым унизительным было то, что его собственное тело поддакивало с совершенно безотказной готовностью. В следующий миг, без тени сомнения, чужая рука отодвинула ягодицу, и большой палец нашел ту самую, сокровенную точку, поглаживая ее через тонкую ткань и чуть надавливая. Этого легчайшего прикосновения оказалось достаточно, чтобы Леви дернулся всем телом, а Эрвин, почувствовав эту реакцию, лишь глубже вонзил язык в его рот, прижимаясь своим напряженным членом к его голому, горячему бедру. Внезапно оторвавшись, он поднес палец к самым губам Леви, что сразу приоткрылись в немом ожидании. — Оближи. Нужно подготовить тебя. И Леви, повинуясь этому голосу, который в последнее время звучал только в его самых потаенных фантазиях, послушно принял палец в рот и обвил его языком с почтительным усердием. «Ну вот, — подумал он, старательно смачивая кожу. — Два месяца самостоятельности, а в итоге все свелось к тому, что я лижу пальцы бывшему, как хорошо выдрессированный питомец». Он поднял глаза на Эрвина и поймал на себе темный, тяжелый, полный молчаливого одобрения взгляд, от которого еще больше сносило крышу. Когда палец, блестящий и влажный, был извлечен, Эрвин отодвинул нижнее белье и провел им между ягодиц с таким уверенным собственническим нажимом, что у Леви невольно поджались пальцы на ногах. Он водил кончиком пальца вверх-вниз — медленно, мучительно медленно, — и Леви, чувствуя, как все тело напрягается в ожидании, вцепился зубами в грудь Эрвина, вгрызаясь в кожу, чтобы заглушить рвущиеся из горла звуки — приглушенные, сдавленные, похожие на тихий, отчаянный всхлип, — и, кажется, самому Эрвину происходящее доставляло ничуть не меньшее удовольствие. — Ты все такой же чувствительный, — мягко произнес он, чувствуя, как мышцы непроизвольно сжимались и разжимались, пока его палец продолжал свое медленное, развратное движение. Затем, безо всякого предупреждения, кончик того самого пальца начал неторопливо погружаться внутрь, осторожно растягивая, заполняя собой, и Леви выгнулся с прерывистым выдохом от порядком уже забытого ощущения, которое ударило куда-то в самое основание позвоночника. Эрвин помедлил, позволяя ему привыкнуть, его большой палец нежно потирал чувствительную кожу вокруг, успокаивая, готовя к следующему, более глубокому проникновению. И как только Леви начал расслабляться… — Подожди, — Эрвин вдруг вытащил палец, и Леви не сдержал раздраженного выдоха. «Ну что теперь?»… Эрвин потянулся к тумбочке, открывая верхний ящик, и Леви с мрачным удовлетворением отметил, что даже смазка лежала на своем старом месте. — Так-то лучше… Через секунду уже смазанные пальцы Эрвина вернулись к своему делу. Теперь их было два. И они двигались с той же методичной, садистской неторопливостью, пока другой рукой Эрвин держал Леви за бедро, фиксируя на месте и не давая ему ускорить этот невыносимый темп.  Леви шумно выдохнул, зажмурившись от наслаждения, когда пальцы внутри него чуть раздвинулись, и влажный звук наполнил пространство. Эрвин приподнялся, чтобы поймать его губы в глубоком, неосторожном поцелуе, и в этот момент его пальцы грубо, почти по-хозяйски, сделали резкое движение вглубь, заставляя Леви коротко, обрывисто простонать в поцелуй от неожиданности. С горькой иронией Леви поймал себя на мысли, что занимается самым банальным примирением через секс — классика жанра, которую он всегда презирал в дешевых романтических комедиях. И его великая теория о кармической завершенности разбивалась о простой физиологический факт: никто не знал его тело лучше этого человека. Эрвин двигал пальцами с отвратительным знанием дела, будто читал инструкцию по эксплуатации, которую сам же и написал. Леви едва сдерживал откровенные стоны, мысленно составляя список причин, почему это все ужасная идея: 1. Они не разговаривали два месяца 2. Эрвин все еще хочет детей 3. Он сейчас кончит от одних пальцев бывшего внутри себя Леви чувствовал, как сознание начинает плыть, как тело предает его с каждой секундой все больше. Его член был зажат между их телами, и каждое движение пальцев Эрвина отдавалось там же сладкой болезненной волной, и Леви с паникой понимал, что действительно может закончить в любую секунду. Тем временем губы Эрвина коснулись его шеи, там, где бился пульс, и, когда все его существо сжалось в ожидании укуса, он прошипел, пытаясь вложить в голос хоть каплю своей обычной язвительности: — Ну что, наигрался? Может, перейдем к делу? Вместо ответа Эрвин двинул пальцами под другим углом и добавил третий, от чего Леви, забыв про все свои попытки казаться невозмутимым, сдавленно выдохнул, подавшись навстречу. — Как скажешь, мой хороший, — глухо, с ласковой насмешкой произнес Эрвин ему прямо в шею. Он вытащил пальцы, и в следующую секунду Леви почувствовал, как твердый горячий член прижался к его расслабленному входу, и осознание того, насколько Эрвин возбужден, ударило куда-то в солнечное сплетение, вытесняя все мысли из головы. Дрожащей, почти не слушащейся рукой Леви обхватил член Эрвина и направил его в себя, сходя с ума от того, насколько твердо тот ощущался в его ладони, каждый пульсирующий сантиметр, каждый изгиб, который он когда-то изучал губами и языком, был до боли знаком. Влажная, пульсирующая головка настойчиво упиралась во вход, и Леви замер на секунду, с внезапной ясностью понимая, как сильно он этого хочет. Он ощутил, как мышцы нехотя постепенно уступают, и с тихим стоном начал медленно опускаться, позволяя члену входить в себя сантиметр за сантиметром, чувствуя, как болезненно-приятно он растягивает его изнутри.  Сквозь пелену нахлынувших ощущений Леви заметил, как Эрвин запрокинул голову, обнажая шею, как его веки дрогнули, а из легких вырвался тяжелый сдавленный выдох. И от этого зрелища, от того, как этот человек, всегда контролирующий каждый свой вздох, сейчас теряет самообладание просто от того, что находится внутри него, у Леви в груди что-то перевернулось. — Боже, Леви… Как же узко в тебе… Эрвин притянул его ближе, укладывая на себя, и начал движения — сначала медленно, почти нежно, а потом, чувствуя как мышцы поддаются охотнее, стал двигаться глубже, увереннее, наращивая темп, и Леви, бессильно уронив голову на чужую грудь, с раздражением понял, что мысли, все до единой, вылетают из башки с каждым толчком, будто их там никогда и не было.  Руки Эрвина крепко держали его за бедра, задавая ритм, который был, черт возьми, идеальным — не слишком быстрым, не слишком медленным, рассчитанным, чтобы довести именно его, Леви, до края.  Его тело, отзывчивое до неприличия, жило своей жизнью — каждое движение Эрвина прошивало насквозь, заставляя выгибаться и беспомощно постанывать. Каждый толчок заставлял его собственный член тереться о чужой живот, создавая двойное, почти невыносимое удовольствие, и Леви даже не прикасался к себе, понимая, что этого трения более чем достаточно, чтобы кончить.  Его бедра двигались в своем собственном, сбившемся ритме, а пальцы впивались в чужие плечи, отчаянно цепляясь за реальность, которая стремительно уплывала из-под ног. С каждой секундой Леви все сильнее чувствовал, как растет неотвратимое напряжение внизу живота, достигая предела. — Я… не могу больше… — голос Эрвина сорвался на низкий хрип. — Хочу кончить в тебя. Леви, уже на самом краю, просто кивнул, и тогда Эрвин с последним, глубоким толчком, вошел в него на всю длину, и оргазм яркой вспышкой вышиб из него весь воздух. Леви выгнулся в немой судороге, чувствуя пульсацию внутри себя и как его собственное семя размазывается между их животами, а потом тело просто отключилось, и, тяжело дыша, он обмяк, уткнувшись Эрвину в шею. Секс закончился с той же внезапностью, с какой и начался. Леви с усилием слез с Эрвина и молча рухнул на спину. Тишина повисла оглушительная и неловкая, как пауза после дурацкой шутки, которую никто не понял. Леви пытался выровнять дыхание, чувствуя, как пот медленно остывает на коже, а липкая влажность между бедер безжалостно напоминает: он здесь. В постели у бывшего. Голый, удовлетворенный, с чужим семенем внутри. Это факт, и от него не убежать. Эрвин перевернулся на бок, и его рука легла на живот Леви — тяжелая, теплая, безмолвно заявляющая о своем праве. — Я скучал по этому, — его пальцы нежно провели по волосам Леви, затем погладили щеку, — по тебе. Леви закрыл глаза. Ведь еще совсем недавно он просто хотел вычеркнуть этого человека из своей жизни, но теперь его тело охотно поддавалось навстречу этим прикосновениям. Он чувствовал, как его щека сама по себе тянется к чужой ладони, и это было унизительно. — Не надо, — буркнул он, но это прозвучало слабо и неубедительно, даже для его собственных ушей. — Не надо чего? — Эрвин не убирал руку, его большой палец медленно проводил по линии челюсти Леви. — Говорить правду? Или прикасаться к тебе? — Всего. Не надо этого… — Леви жестом обозначил пространство между ними, — …всего этого. После того, что было. — После того, как мы переспали? — Эрвин произнес это с такой простотой, что Леви чуть не подскочил. — Или после того, как ты ушел? Леви резко сел, простыня сползла с его живота. Комната вдруг показалась ему слишком тесной, а воздух — удушающим. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Мы не можем просто… заняться сексом и сделать вид, что ничего не было. — Я и не делаю вид, — Эрвин сел рядом с ним. Своим плечом он касался плеча Леви, и отчего-то при всем желании тот не мог уйти от этого прикосновения. — Я помню каждый из этих шестидесяти трех дней. Но я также помню, что только что ты был со мной откровенен как никогда. Твое тело, во всяком случае. Леви сглотнул. Он ненавидел, когда Эрвин говорил таким тоном — спокойным, но непробиваемым, как титановая плита. — Секс — это не откровенность. Это просто биохимия. — А то, что ты зашел за книгами, которые прекрасно мог купить заново? Это тоже просто биохимия? Леви не нашелся что ответить. Он смотрел на их вещи, разбросанные по полу — его рубашка, ремень Эрвина, его же собственные брюки, брошенные на спинку стула. Картина удивительной бытовой близости, которую он сам когда-то разрушил. — Я не знаю, как это исправить, — наконец выдавил он, и вопреки стараниям, прозвучало это как признание поражения. — Мне и не нужно, чтобы ты что-то «исправлял», — тихо сказал Эрвин, и Леви отметил, что его тон был лишен упрека. — Мне нужно, чтобы ты перестал ломать то, что и так работает. Леви сжал веки, чувствуя, как эти слова падают прямо в самую глубь. — Ладно, — наконец сказал он. — Допустим, я был идиотом. Допустим, эта вся история с кармой — чушь. — Щедрое допущение, — прошептал Эрвин в его волосы. — Заткнись. Я пытаюсь извиниться. — Продолжай, я записываю. Леви вздохнул. Признаваться в чувствах было легче, когда они только что занимались сексом: гормоны все еще затуманивали мозг. — Я тоже соскучился по этому, — наконец выдавил он. — По нам. Даже по твоим дурацким спискам покупок. Эрвин повернул его лицо к себе. В полумраке его глаза казались темными, но в них читалась та самая смесь нежности и улыбки, которая всегда выбивала Леви из колеи. — Это ничего не меняет, — тихо сказал он, отводя взгляд. — Все те проблемы никуда не делись. — Я знаю. — Я все еще не хочу детей. — Я помню. — И ненавижу твои командировки. — А я все еще люблю тебя, — сказал Эрвин просто.  Леви снова посмотрел на него. В свете луны он казался усталым. Просто человеком. Таким же уставшим и запутавшимся, как он сам. — Ладно, — вздохнул Леви. — Ладно. На какое-то время они замолчали. Леви расфокусированно смотрел в одну точку, мысли в голове проносились сплошным потоком, но он не мог зацепиться ни за одну из них.  — Леви? — тихо позвал Эрвин через несколько минут. — Что? — Ты же останешься на ночь? Леви закрыл глаза. В горле встал ком. — Останусь, — выдохнул он. Он откинулся на подушку, уставившись в потолок. Самое сложное уже было произнесено, а на душе от этого стало не легче, а странно пусто.  — Мне завтра к семи в порт, — сказал Леви в темноту. — Вместо итальянской плитки какой-то умник загрузил контрабанду. Теперь разбирайся, кто, откуда, и чей это вообще был контейнер. — У меня в девять конференц-колл с японцами, — отозвался Эрвин. Леви фыркнул. Идеально. Они снова говорили на одном языке — языке дедлайнов и плановых авралов. Ничего не изменилось и изменилось все. На какое-то время тишина опять сгустилась, и Эрвин снова первым ее нарушил, голосом таким непринужденным, будто спрашивал о прогнозе погоды: — А вечером что? После порта. Леви секунду помедлил с ответом. Он повернул голову, разглядывая в полумраке профиль Эрвина. — Как что? В офис на работу, — буркнул он, хотя прекрасно понял, к чему клонят. — Конкретнее. Ты будешь свободен к восьми? — А что, у тебя планы? — Леви не удержался от сарказма. — На свидание, что ли, зовешь? — Да, — ответил Эрвин, не моргнув глазом. Просто и прямо, как всегда, когда речь шла о чем-то, что он считал важным. От такого прямого попадания Леви на какое-то время удивленно замер. — Серьезно? — спросил он с неподдельным изумлением. — Абсолютно, — Эрвин повернулся к нему лицом. — Мы поужинаем. В том самом месте, где тебе нравится азиатская еда. И поговорим. Без драк и… — он едва заметно кивнул в сторону скомканной простыни, — …без этого. Просто поговорим. Он помолчал, не отводя внимательного взгляда, а потом добавил, уже тише: — И просто согласись, Леви. Не придумывай причин, почему нет. Не убегай. Хотя бы на этот раз. Леви смотрел на него, чувствуя, как неприятно сводит скулы от этой чертовой, неудобной прямоты. — Наглец, — беззлобно выдохнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в уголках губ. — Пусть так, — тихо, но отчетливо прозвучало из темноты. — Значит, договорились? Он снова повернулся, и обнаружил, что Эрвин смотрел на него не оценивающе, не сквозь призму очередной стратегии — его взгляд был открытым. В нем читалась усталость, надежда и та самая, хорошо знакомая Леви, упрямая решимость. И страх. Эрвин боялся его ответа. Этот человек, который без колебаний вел переговоры на трех языках, сейчас боялся одного-единственного слова от него. И в этот момент в голове у Леви всплыло все. Его собственное фото, которое все еще висело на чужой страничке. Старый шарф на вешалке, как музейный экспонат. Истерзанная закладками книга. И это были не ностальгические картинки из прошлого, это были факты настоящего. Эрвин не строил из себя страдальца. Он просто… не смог выбросить. Не смог удалить. Не смог забыть. А что делал Леви? Все это время он играл в великого отшельника. Убеждал себя, что эта пустота — и есть свобода, что одиночество — это цена за независимость. Он выстроил целую философию на песке собственного страха и назвал ее кармой. Удобная, красивая ложь. Карма не свела их и не развела. Карме было плевать. Это он сам, своим страхом и упрямством, устроил этот двухмесячный спектакль для двух зрителей. А потом запустил эту абсурдную цепь событий одной дурацкой ошибкой в приложении. Перед этим проводя лишь тихие вечера в пустой квартире и повторяя упрямое, вызубренное как мантра: «так будет лучше, так будет лучше». Самообман высшей пробы. Его теория о выполненной миссии, о людях, которые просто «сыграли свои роли», рассыпалась в прах перед этим искренним, ждущим взглядом. Эрвин видел его всего. Неуверенного, колючего, не готового ни к семье, ни к переездам. И все равно смотрел на него так, будто Леви был не проблемой, которую нужно решить, а… ответом. Единственно верным, хоть и неудобным, ответом на все свои вопросы. Леви опомнился, осознав, что слишком долго молчит, уставившись в голубые глаза напротив. Он медленно выдохнул. Все, что оставалось от его баррикад — мелкая дрожь в пальцах и ком в горле. — Да, — тихо, но четко сказал он, и его голос прозвучал без тени сарказма, впервые за весь вечер. — Договорились…