Стигматы

Звук колоколов в очередное, как сначала казалось, ничем непримечательное утро снова разбудил блондина просто ангельской внешности. Мальчишка попал в католический монастырь ещё в 15 лет, сбежав из приёмной семьи и каким-то образом добравшись до Германии. О своём прошлом никому никогда не говорил и был очень задумчивым, но тот день, когда он пришёл, помнили все. Пастор отпирался 3 дня. Выставлял за калитку, пытался узнать адрес опекунов, но всё бестолку. Паренёк как дикий пёс сидел у двери. Не пил и не ел. И в итоге сердце пастора растаяло, он пустил его служить Господу. С тех пор прошло 7 лет, мальчик стал прекрасным высоким парнем 22 лет и отличался совершенно преданной Богу душой и чистой внешностью. Белокурые локоны золотом переливались на солнце, а голубые глаза журчали жизнью как ручей. Длинная чёрная ряса очень шла этому лучу света. За все 7 лет парень ни разу не разочаровал пастора и выполнял все заповеди. Даже начал рисовать иконы действительно божественной красоты. И сейчас, проснувшись в 6 утра, он уже встал, размял руки. До утрени говорить было нельзя, шло Великое Молчание, во время которого монах мог посвящать время только покою и Богу. Взгляд задержался на мольберте с большим холстом, накрытым белой простынёй. Кляйн написал множество икон, но именно эту закончить всё не выходило. Займётся этим после молитв. ... Он бесшумно вышел из кельи и слился с тёмным потоком ряс, текущим по каменным коридорам в сторону церкви. Воздух был холодным и густым, пахнущим воском, старым камнем и тишиной. В церкви царил полумрак. Лишь несколько лампад у алтаря бросали блики на лики святых, заставляя их глаза оживать в мерцающем свете. Но этот взгляд не пугал, а утешал. Он не садился, утреня читалась и пелась стоя — в знак почтения к наступающему дню. Первые звуки латинского хорала, родившись в глубине хоров, поднялись под самые своды. Это был не просто набор нот, а единое дыхание, единый пульс двадцати-тридцати мужских голосов. Йост не пел, он вкладывал в каждый звук всю свою суть. Псалмы Давида, с их скорбью и надеждой, были его собственными словами, обращёнными к Богу. Он не произносил их, а проживал. В эти минуты его голубые глаза, обычно ясные, как ручей, темнели и становились глубокими, как озеро в ночи. Он чувствовал, как его душа, ещё не отошедшая от ночного крепкого сна, наконец просыпается и тоже поёт.

***

Дальше день молодого монаха проходил так же, как и обычно. Только вот икона... она так и не давала покоя. Образ в голове был, но только чей... 2 часа дня, отдых. Йост вышел в прекрасный сад, усаженный яблонями с наливными плодами, и увидел там того, кто заменил ему отца. Пастор тоже сразу заметил воспитанника и нежно ему улыбнулся, жестом подзывая к себе. Кляйн даже не сразу обратил внимание, что рядом с ним стоит юноша, по виду его ровесник. — Йост, ты мой любимый ученик, и я думаю, ты теперь сам готов стать наставником этого молодого человека. Я думаю вы поладите. Блондин был весьма озадачен данным сюрпризом и, не дослушивая пастора, стал разглядывать своего новоприбывшего подопечного. Он уже был в чёрном подряснике, который чертовски ему шёл, но тем не менее его вид и отросшие у корней крашеные волосы выдавали типичного городского парня. Ну что ж, не будем пока судить по обложке... раз уж пастор посчитал, что я готов... — Хай, я Август! — приветливо протянул руку парень. Йост вышел из прострации и пожал руку с одобрительным кивком, но всё также оценивающим взглядом. — В какую келью его селить? — Его вещи уже сложены в соседней с тобой келье. Было неожиданно узнать, что впервые за столько лет рядом с его отдалённой кельей кого-то поселили. Соседняя келья. Тихая, отдалённая гавань, куда доносился лишь шум ветра в яблонях и звон колоколов, теперь будет принадлежать этому... Августу. Его взгляд скользнул по крашеным волосам парня, по слишком свободно сидящем подряснике, подчеркивающем талию, по открытому, почти дерзкому выражению лица. «Это точно испытание, пастор хочет испытать моё смирение и терпение к заблудшей душе, я должен справиться» — Йост Кляйн, — самоуверенно наконец представился блондин. — Я думаю вы отлично поладите. Йост, проведи юношу. Кляйн лишь кивнул и жестом указал новобранцу, в какую сторону они сейчас пойдут. — Тихо у вас здесь, — Август осматривался, задерживая взгляд на всём, что казалось интересным. — Здесь молятся, — парировал Йост, не замедляя шаг, — тишина — не отсутствие звука. Тишина — это присутствие Бога. Тебе предстоит научиться её слышать. Подойдя к той самой пустующей келье, Йост туда заглянул. Всё было так же, как и всегда, весьма пыльно. Ну что ж, это его ответственность теперь. — Подъём в 5:30, утреня в 6:00. Без опозданий, я прослежу. В ответ на серьёзный тон Йоста Август смиренно улыбнулся и кивнул. Как пёс, ей богу. Блондин уже развернулся в сторону своей двери, когда услышал тихий голос: — Эй, Йост... Спасибо. За... за наставничество. Такие слова слегка тронули каменную душу монаха, но тот, пытаясь не светить небольшой улыбкой, кивнул и всё же зашёл в свою келью, заперев дверь. Йост прислонился к прохладному дереву, пытаясь заглушить хаос в душе. Он провёл рукой по лицу и снова подошёл к мольберту. Белая простыня по-прежнему скрывала холст. Рука сама потянулась к ткани, чтобы откинуть её, но замерла в сантиметре от неё. «Чей это лик? Чей образ не даёт мне покоя?» И тут, в полной тишине, послышался щелчок. Такой чуждый, непривычный звук ноутбука. Ему разрешили? Почему? Стоит с этим разобраться позже... пока что для него как новичка всё равно действуют послабления. Я ещё приведу его к Богу. *** Первый месяц прошёл отвратительно. Стоит ли только вспоминать, каким образом этот Август переколошматил спокойную жизнь Йоста, в которой давно ничего не происходило? То первое утро, когда, конечно же, опоздавший и помятый Дидерих заявился в церковь, когда вот-вот утреня должна была начаться? Да Кляйн чуть со стыда не сгорел, нервно оглядываясь на взгляды святых со стен. Они все словно осуждали без слов. А сам юноша не то что не стыдился, он вовсе проблемы не видел. Стоял, что-то подпевал, встав ещё так гордо, что челюсть от красоты сводило... Испортил все песнопения тем, что так старательно отвлекал внимание и взгляд. И ведь это повторялось ещё несколько раз, но никто и не замечал будто, а Йоста вымораживало это отсутствие дисциплины. Икона так и не хотела дописываться, Кляйн мог долго стоять перед ней с кистью, чиркануть одну уточняющую линию и снова закрыть холст простынёй. Кляйн за это долгое время даже успел написать несколько икон на маленьких холстах. Может, было бы легче, не будь этого груза ответственности за чей-то святой путь. Кстати, как оказалось, ноутбук у того был не просто так. Пастор сказал, что когда они обговаривали его труд в монастыре, тот вызвался вести соцсети для популяризации этого красивого, но мало кому известного места. Что, конечно, грустно. Но как только Йост представлял, что в его уголок, куда он сбежал от проблем и суеты, сунется толпа таких же грешных душ, как Август — сердце сводило. Причём непонятно, от раздражения или страха самому сбиться с пути в такой обстановке. — Август. Почему снова опоздал? — вопрошал монах, уже по пути в кельи для личной молитвы. Август, который на полшага отстал, вздрогнул и замедлил шаг. На его лице промелькнула тень усталости. — Сорян, тяжело было проснуться под колокола... — Поменьше с друзьями по ночам общаться надо, — фыркнул уходящий в свою келью Кляйн, читая на лице Августа субтитры с вопросом "Откуда ты..."

***

Уже через неделю немец был знаком, наверное, со всем монастырём. Для соцсетей монастыря он снимал молодёжные "мемы" и тренды со здешними обитателями, а те, и не против. Что вообще творится в святом месте... Йост его абсолютно перестал узнавать. Но последней каплей стал случай, когда этот сосед на ночь включил пение птиц на своём ноутбуке. И пусть Йост их толком не слышал... это было против порядка, против правил, которые он свято соблюдал всё это время. Ночные созвоны с друзьями также не прекращались. Тихие голоса слышались за стеной, пока Йост пялил в потолок кельи. Раздражает. Йост не любит жаловаться, но время пришло. Он позднее пришёл к пастору, стараясь говорить спокойно: — Отец, он нарушает устав. Ночью он говорит с тем миром. Его душа не здесь. Как я могу вести его к Богу, если он сам не хочет идти? Пастор посмотрел на него с бездонным терпением. — Йост, ты был как выкорчеванное дерево, когда пришёл к нам. Ты впился корнями в камень, чтобы выжить. Он — как молодой побег, которому нужно время, чтобы пустить корни. Твоя миссия — не сломать его, а напоить живой водой. Прояви милосердие. Иногда Господь говорит с нами через тех, кто кажется нам чужим. — ...Я понял.

***

Он вышел из кельи пастора, и его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. «Прояви милосердие». Слова жгли его изнутри, как раскалённый уголь. Какое милосердие может быть к тому, кто с таким пренебрежением относится ко всему, что для Йоста свято? Блондин вернулся в свою келью. Взгляд снова упал на мольберт. Белая простыня манила и одновременно отталкивала. Внезапным, почти яростным движением он сорвал её и схватил кисть с красками. Далее сознание ушло в небытие. Что управляло Йостом, когда он наносил все эти мазки? Что за дьявольская сила охватила его разум? Ответа нет. Зато перед глазами готовая... икона. И с каждой секундой того, как Йост, "вернувшись в тело", рассматривал творение — на его глазах рос первобытный ужас. Эти очерченные брови, выразительный подбородок, опущенные со спокойствием веки, слегка растрёпанные наполовину окрашенные волосы... Он только что... нарисовал Августа? Кисть с краской упала. Йост лишь сделал шаг в сторону, потянулся за баночкой и плеснул на холст красной краской. Эту икону не должен видеть никто. Чтобы иконописец написал святой артефакт не с божеством, не с мучеником... а просто со своим подопечным. Такое неслыханно нигде. Благо красная алая жидкость уже стекла с верха холста до самого низа и излишки начали капать на мольберт. Ха... Крыша поехала в конец. А он бессилен. Ему нужно решить эту проблему с глазу на глаз... что? Он уже перед келью Августа? Неважно, это всё с самого начала похоже на бредовый сон. Повечерие? Ах да, за рисованием он пропустил её. Ну что ж, неважно, его мир и так уже потонул в грехе. После мерного, но настойчивого стука в лёгкую дверцу послышались торопливые шаги. Август открыл, вопросительно глядя на монаха. — Пойдём поговорим. В сад. — Хорошо.

***

Незамедлительно мужчины направились в сад с яблонями. Тот самый, где они впервые встретились. Где впервые дьявол поселился у Йоста в душе. Луна, пробиваясь сквозь ветви яблонь, отбрасывала на землю причудливые узоры, похожие на трещины на душе монаха. Йост шагал так быстро, словно хотел от Августа убежать, а не поговорить, поэтому тот чуть ли не бежал трусцой за ним. Наконец, подойдя к широкой скамье, Йост не сел на неё, а просто остановился в ожидании, пока Август подойдёт достаточно близко. — Август, хватит уже разрушать мой мир. — О чём ты? — Ты просто перевернул всё с ног на голову. Нарушаешь правила, а это даже одобряют, что ты вообще за человек... — Я не переворачиваю, Йост. Я просто живу. Может, проблема не во мне, а в твоём мире? Он такой хрупкий, что его разрушает один смех за стеной? Кстати, подслушивать вообще-то нехорошо... — Заткнись! — Йост резко обернулся к нему, и в его глазах бушевало пламя. Луна освещала его лицо, делая его похожим на труп. Измождённый, с мешками под глазами и желанием спрятаться. — А может, ты просто ревнуешь, наставник? Серьёзно, сколько здесь нахожусь, вечно ощущаю на себе чуть ли не раздевающий взгляд, — Август подло улыбался, лишь подливая масло в огонь. Специально сделал растягивающий акцент на предпоследнем слове, чертёныш. Голландец схватил Августа за рукав подрясника, не чтобы причинить боль, а чтобы удержаться, потому что земля уходила из-под его ног. — Ревную? Может, ты и прав. Я ревную к твоим друзьям, к твоему прошлому, к твоим мыслям. Я хочу... — его голос сорвался на шёпот, — я хочу, чтобы Бог был единственным, кого ты слышишь. — Точно ли ты имеешь ввиду Бога, а не себя, наставник Кляйн? — с явной ехидностью в голосе Август парировал. Фраза повисла в густом раскалённом воздухе. Больше не было ни вопросов, ни слов. Был только взрыв. Йост набросился на Августа не как любовник, а как хищник, загнанный в угол и отчаянно защищающий свою территорию. Его поцелуй был почти как укус, пропитанный отчаянием. Это были не чувства, а способ физически заткнуть этот голос, который изо дня в день сводил с ума. Сначала Дидерих ещё пытался сопротивляться, просто потому, что и дальше проверял святошу-блондина на прочность. А после и вовсе разгорячённый Кляйн толкнул Августа на скамью, а сам сел ему на колени. Наконец они оторвались друг от друга. — Что же ты делаешь, святой отец? — Ради всего святого, заткнись. — Как скажешь, но позволь немного помочь, — едва закончив фразу, Дидерих впихнул 2 пальца в рот опешевшему Йосту. Если Август в таких делах был явно опытнее, то Йост действовал чисто на уровне инстинктов и чувств. И пусть сейчас и хотелось загрызть Августа как животное, тот решил прислушаться к нему и оставить грешную страсть на потом. Пальцы были смочены слюной и опустились меж их тел. С томным шипением они преодолели сопротивление. Вторая рука легла на бедро блондина и придерживала его. Сам монах в приподнятом подряснике уже приобнял Августа за плечи, чтобы не упасть, и горячо дышал ему куда-то в шею справа. Боль смешивалась с шокирующим чувством облегчения — наконец-то пытка ожидания закончилась, и началась пытка причастия. Немец убрал пальцы, и Йост невольно издал короткий, обрывающийся звук — протест против пустоты. Август и сам не хотел медлить, поэтому просто направил поддатливое тело куда нужно и услышал протяжный стон возле уха, от волны разрезающей боли вперемешку с удовольствием. Это было чувство раскола, расчленения его самого, его веры, его семилетней истории. Нарушение всех трёх обетов, данных так давно. На лице разразилось выражение полного смирения с происходящим и... страха. Август наблюдал за ним, его лицо было похоже на застывшую маску охотника, не спускающей с дичи взгляд. Видел его глаза на мокром месте, слышал прерывистое дыхание, и его собственное возбуждение достигало пика от этого зрелища — не сладострастия, а абсолютной власти над тем, кто считал себя неприкосновенным, святым. Он дал несколько минут на привыкнуть, а после чуть откинулся на спинку скамьи, всё также держа руку на бедре блондина, дабы направлять и контролировать появившийся темп. Йост ничего не слышал, кроме шума крови в сосудах, пошлых звуков трения тел и одежды и собственных заглушённых всхлипов. Мир сузился до этой давящей полноты, до руки, впивающейся в его бедро, и до горячего дыхания в его волосах. Он был больше не монахом. Он был просто телом, которое предали, телом, которое, к его вечному стыду, начало отвечать на это разрушение тлеющим, постыдным жаром, поднимающимся из самой глубины его растерзанного естества. Пусть хриплое горло и разрывалось от желания издать неприлично громкий звук — Йост держался. Заниматься непотребствами на крыльце монастыря и без того ужасный грех, достойный того, чтобы их вышвырнули. Не хватало, чтобы их ещё кто-то заметил. Тем временем рука Августа скользнула под подрясник, оглаживая потную спину. Было похоже, словно это не пот от стресса и усталости, а кровь прямиком из лопаток, откуда недавно были вырваны белоснежные крылья. Вырваны Августом лично. Когда он пришёл в это место, он не рассчитывал, что найдёт здесь кого-то особенного. Но он соврёт, если скажет, что Йост не понравился ему с первого дня. Эту каменную маску с самого начала было огромное желание снять, разбить и втоптать в землю. И, видимо, сегодня у него это получилось. Ведь прямо сейчас на него насаживается его падший, уже не чистый, ангел. Он не просто осквернял святыню — он доказывал, что её никогда и не было. Под слоем святости всегда скрывается та же самая, пахнущая потом и семенем, животная правда. Даже стыдно. Немного. А стыд Йоста зашкаливал. Было настолько стыдно, что его очи просто вжались в плечо Дидериха. Было страшно смотреть на деревья, смотреть в небо, в сияющую полную Луну. Будто именно сейчас, в этот момент, на него смотрят все мученики, его Бог, его покойные родители... В какой-то момент на новичка всё-таки напала нежность, и он начал осквернять шею беглого голландца поцелуями. Без отметин, он же не дурак. Знает, что пусть Йост и будет закапывать себя виной, но не посмеет уйти, да и некуда ему. А если нечто подобное увидят на его теле, то не сдобровать точно. Однако само понимание того, какая власть сейчас у Августа по поводу чьей-то хрупкой судьбы... как ни странно, доставляло удовольствие. Тем временем толчки становились амплитуднее, а дыхание обоих прерывистее. Ещё с минуты, и немец прикусил шею блондина, излившись внутрь. В целом, уже это было и неважно, теперь они оба грешники, нарушившие обет целомудрия. Теперь Йост ни на одну икону не посмотрит без стыда и вины. Теперь Август вряд ли долго продержится в монастыре. Хотя его и до этого здесь мало что держало. Кляйн обрывками помнит, как они возвращались в кельи, обрывками помнит, как великодушно немец подхватил его под плечо, помнит скрип его двери и глухой звук падения на кровать. Перед тем как потерять сознание, сквозь дрему он услышал скрип двери. В проёме стоял Август. Он не говорил ни слова, лишь смотрел на Йоста, сломленного на своей кровати. Его лицо не выражало ни торжества, ни жалости. Лишь холодное понимание и жалость. Затем дверь тихо закрылась, оставив Йоста наедине с его демонами. Так пал молодой монах Йост Кляйн 22 лет.

***

Утренние колокола словно били по черепушке. Йост до последнего звона не хотел открывать глаза, надеясь, что ночь была лишь кошмаром. Но режущая, пульсирующая боль в ладонях била в мозг сильнее колокола. Он медленно поднял руки перед лицом. В глазах застыл страх. На белоснежных ладонях с длинными худыми пальцами алыми розами раскрывались кровавые раны, будто в них вбивали гвозди. Не стигматы святого, а рана распятого грешника. Он сжал кулаки, пытаясь заглушить боль, и тёплая кровь просочилась сквозь пальцы, капнув на щёку — первая кровавая слеза его нового, проклятого утра. Обычно стигматы рассматривались в католицизме как благодать, знак божий. Но Кляйн знал, что это его наказание, его кара, напоминание о грехе. Пришлось в срочном порядке заматывать ладони бинтами. Пусть и сейчас Кляйн считал, что потерять смертельную порцию крови тоже ничего такой вариант. Куда лучше, чем жить с грузом на осквернённой душе, но ему не хватит смелости принять смерть. И как бы он ни пытался скрыть эти отметины — конечно, и пастор, и другие монахи о них прознали. Поздравляли Кляйна с таким искренним объединением с Христом, с благоговением целуя края его бинтов. Он кивал, пытаясь улыбнуться, и чувствовал, как сквозь марлю сочится его стыд. Парень навсегда запомнился как самый молодой монах этого монастыря, получивший стигматы. И только он сам знал, что это значило на самом деле. И, возможно, Август, чей образ теперь навеки был выжжен на его душе рядом с кровавыми ранами.