《Пепел веры》

Хан Джисон, почти как тень, обходил дворцы, проверяя всё и всех, следя за каждым шагом. Ему с самого детства вменяли что он должен быть тенью и защитой для юного омеги, что выделялся чистой красотой. Стать его живым щитом. И он был счастлив выполнять свой долг. Хван Хенджин, в свою очередь, был всё тем же принцем — ровным, но холодным. Его глаза, кажется, не замечали мира вокруг, пока он не сталкивался с ним непосредственно. Он не любил лишнего шума, как и Джисон, но невольно был всегда в центре, и это его утомляло. Никто из придворных никогда не мог сказать, кто из них на самом деле был принцем, ведь король Хван следуя традициям велел скрывать истинную природу своего наследника. Одинаковые одеяния, не выказывающие регалий, для юного наследника и его хранителя. А так же легкие повязки на лица, скрывающие от лишних глаз, милые черты. *** С самого утра Джисон мог бы сказать, что что-то не так...что то тянуло в груди.. Но это была лишь интуиция — чувство, что что-то меняется в воздухе. Хенджин, как всегда, был сдержан и даже несколько отстранён, но что-то в его взгляде, жестах, заставляло Джисона подумать, что принц тоже чувствует, что этот день не будет таким, как другие. Они шли по саду снова перепираясь, обсуждая новый закон предложенный советом императору, конечно..их слова вряд ли имели сейчас вес, но обученные политике с самого раннего возраста, они имели тот азарт, который был основой правления. С той лишь скрытой границей, которая оставалась между ними. Чуть позже, вернувшись в замок, они оба удобно устроились в кабинете что соединял их покои, сразу же сняв повязки с лиц, что порядком приелись за годы. Очень скоро Хенджин получит признание народа, и скрывать лицо не будет необходимости. — Ты опять забыл свои документы, — говорит Джисон, когда принц принёс к столу стопку бумаг, беспокойно перебирая их пальцами. — Не забыл, просто не хочу читать скучные отчёты, — отшутился Хенджин, хотя в глазах всё равно мелькала тень ответственности. Он знал, что его долг — читать эти бумаги, но всегда искал способы их избежать. Это была его маленькая слабость. — Ты вечно так говоришь. –хранитель не мог не усмехнуться. Это было не злое замечание, а просто, как всегда, лёгкая насмешка, с искринками во взгляде, будто журил маленького ребенка. Сегодня, как и всегда, всё происходило на автомате. Но в глубине души Джисон не мог не почувствовать, как тянет что-то незримое, как будто в воздухе витала тень, которая медленно подбиралась все ближе, шкрябала что те коты душу изнутри. В какой-то момент, пока Хенджин листал кипу бумаг, Джисон бросил взгляд на вид за окном — там расцветал алый закат. Легкая ирония, с которой Хенджин посмеивался над его строгими распоряжениями, была привычной, но в этом моменте Джисон почувствовал странное напряжение. — Всё в порядке, Джисон? — спросил Хенджин, замечая, как тот смотрит в даль, задумчиво подперев ладонью пухлую щеку. — Всё хорошо, — ответил бета, скрывая то, что на самом деле его беспокоило. Он знал, что то изменилось, но не мог объяснить своих чувств милому омеге, носившему титул наследного принца. Хенджин тихо усмехнулся, похлопал его по плечу и сказал: — Ты слишком переживаешь, ты бы хоть иногда расслаблялся, милый друг. Джисон бросил на него взгляд и улыбнулся едва заметно. Но в этот момент, на миг, он увидел в глазах Хенджина не просто смех, а что-то большее. Что-то невыразимое, что сидело где-то глубоко. Он не мог понять, что именно, но это было необычно. — Расслабиться? Когда в воздухе пахнет переменами? — Джисон тихо проговорил это, не ожидая, что принц его услышит. Но тот, по каким-то причинам, только усмехнулся ещё раз, как если бы понимал. *** Ночь тихонько крала время у вечера. Оба уставшие, прошлись по покоям и зажгли свечи, оставаясь после в покоях Джисона. Комнаты заполнились ароматом свечей с нотками мандарина привезенного из соседнего Каэрина. — Не мог бы ты посидеть немного у меня в комнате? Я схожу на кухню, за поздним перекусом, запах этих мандаринов разжег во мне аппетит, но дергать слуг в такое время, как то неловко.. –Джисон поднялся со своего кресла, улыбаясь омеге. На что Хенджин лишь кивнул. Действительно есть захотелось до странного сильно. Он увлеченно листал книгу которую днем ранее Джисон умудрился достать через свои связи. Конечно, книга была далека от политики, и в замке таких не водилось. Она была про сладкие чувства омеги бедняка и богатого чиновника, который несмотря на разницу в их статусах, тянулся всем своим естеством к возлюбленному. Бета покинул покои тихо, почти незаметно. Дорога до кухни казалась ему до странного тихой, словно даже мыши в половицах и стенах дворца умолкли и лишний раз не подавали признаков жизни. Набрав сладких булочек и украв пару драгоценных мандаринов, он поспешил вернуться в покои принца, но проходя мимо залы приема, услышал речи, которые явно не напоминали дружеский разговор. Притаившись в маленьком закутке, что позволял видеть всю картину, он тихо замер. Император стоит посреди залы, не как правитель — как человек, которого разбудили слишком резко. Плащ накинут неровно, застёжка не закреплена до конца. Он делает шаг, другой — и Джисон сразу отмечает это: люди с которыми он ругается, не те кто его защитят..это враги. С ужасом он замечает лица тех кто был почти родным, кто жил во дворце и помогал принимать решения во благо госсударства Тэдон. Первый удар главе госсударства наносит советник...это не смертельно, но у Джисона застывает в жилах кровь Император отшатывается, резко втягивает воздух, словно пытается вдохнуть глубже, чем позволяют лёгкие. Звук выходит некрасивый, рваный. Совсем не тот, что должен сопровождать конец государства. Бета едва сдерживается что бы не шагнуть навстречу, помощи ради. Он видит как жертва спотыкается о край собственного плаща. Падает не на колени — на бок, и это хуже. Камень холодный, мрамор гладкий. Кровь растекается слишком быстро, почти деловито, находя щели между плитами. Император пытается поднятьсяс но его рука скользит, пальцы пачкаются в крови — своей. На мгновение в его лице появляется не страх, а раздражение: будто мир нарушил протокол. Кто-то из нападающих делает шаг вперёд. Кто-то говорит вполголоса — не имя, не титул. — Сейчас. Второй удар словно финишная чертас рассекающая мир на До и После.. Голова императора дёргается, ударяется о камень. Звук сухой, глухой — как если бы уронили тяжёлый предмет, который больше не нужен. Ощущение будто его глаза смотрят прямо на Джисона затаившегося в темной нише, и в этих глазах нет вопроса «почему». Там только короткое, почти деловое осознание: это произошло без его разрешения. Последний вдох звучит как приговор для всех остальных, хриплый... полный боли, но воздух больше не покидает легкие.. Тишина воцарившая на секунду, разрывается шорохом шагов. Джисон понимает, что всё кончено, не по телу, а по людям вокруг. Они перестают смотреть на императора. Для них он уже предмет, который нужно убрать. В голове отчаяной мыслью давит обязательство: "Если я запомню это — это не станет ложью." Он отворачивается раньше, чем тело накрывают тканью. Не из жалости. Из расчёта. Потому что теперь у него есть ровно один приоритет. Император ещё не остыл, а мысль о принце приходит резко, как удар под рёбра. Боль возникает вспышкой — как если бы грудная клетка внезапно стала тесной для его сердца. Джисон выскальзывает из ниши и мягким шагом срывается в бег Запах крови тянется за ним, как след, ноги двигаются сами. Он не оглядывается — не потому, что не может, а потому, что не имеет права. Всё, что важно, теперь не здесь. В голове — карта дворца, но она рвётся, как старая ткань. Некоторые коридоры уже мертвы, некоторые — ещё нет. Он выбирает не самые короткие, а самые неочевидные. Там, где меньше света. Где не ждут. Боль усиливается на бегу. Она странная — не про страх и не про горе. Это боль от знания, что времени меньше, чем нужно, и что принц сейчас ещё не понимает, что стал добычей. Джисон почти злится на него за это — и тут же ненавидит себя за эту злость. Мысль не оформляется словами. Она давит, ускоряет шаг, заставляет лёгкие гореть. Бета сбрасывает плащ на ходу — слишком приметный. Где-то сзади слышны голоса. Он не оборачивается. Каждая секунда теперь — выбор: бежать быстрееьили тише. И Джисон выбирает быстрее. В одном из коридоров почти падает — рука скользит по стене, он сжимает пальцы в кулак, будто может удержать всё это внутри, не дать пролиться дальше. И вот тогда, на повороте, между двумя дыханиями, мысль о Хван Хенджине наконец принимает форму. Не как «принц». Как живой. Пожалуйста, будь там. Пожалуйста, ещё не сейчас. Это единственная молитва, которую он себе позволяет. Коридор перед покоями почти тёмен. Фонарь горит слишком ровно — значит, его поставили недавно. Джисон понимает это за секунду до того, как из тени выходит человек. Не солдат. Не стража по уставу. Слишком аккуратный. Слишком спокойный. — Ты опоздал, — говорит он тихо, почти сочувственно, Джисон сразу же понимает: он идёт туда же, куда идёт он. Мысль о Хенджине снова вспыхивает, не как образ, а как боль под кожей. Если этот человек сделает ещё шаг — будет поздно. Времени на слова нет. На сомнения — тоже. Джисон двигается первым. Удар выходит короткий, ближний. Не красивый. Он не смотрит в лицо — смотрит в точку под ключицей, туда, где быстрее. Предатель лишь успевает вздохнуть, его тело падает слишком громко. Кровь растекается по полу прямо у порога. Парень вытирает клинок о собственный рукав, и может это глупо, даже бессмысленно. Но это движение останется с ним навсегда. В этот самый момент он понимает: обратной дороги нет вообще. Ни к службе. Ни к долгу. Ни к тому себе, который ещё мог выбирать. Хан Джисон входит слишком быстро, не как человек, принесший поздний ужин который обещал, а как тот, кто убегает от гибели. Хенджин сразу замечает детали — его учили видеть мелочи: неровное дыхание, рука, сжатая до побелевших костяшек, пятно крови на манжете. Не его крови. Это ясно без вопросов. Впервые за всю ночь внутри что-то сдвигается, непонятное чувство скребшее где то на дне души, обретает силуэты. Пустота даёт трещину. Омега понимает раньше, чем осознаёт: если Джисон выглядит так — значит, мир уже закончился.. Он не задаёт вопросов. Это осознанное усилие, почти жестокое по отношению к себе. Потому что если он спросит, то Джисону придётся ответить — а он не имеет права требовать от него этих слов прямо сейчас. Хранитель подходит слишком близко, нарушает дистанцию не как обычно, хватает за плечи, смотрит в глаза отчаяно..и принц осознает: этот человек видел то, что ему больше не принадлежит. Ту часть его жизни, которая оборвалась, пока он сидел в тишине и листал книгу о любви, от этого становится физически тяжело дышать. В этот момент Хенджин впервые чувствует не власть и не безопасность, а зависимость и это пугает сильнее смерти. Потому что он понимает, если этот человек уйдёт — он не сможет продержаться и дня. Он поднимается без слов, это его ответ. Не приказ, не благодарность, а молчаливое согласие идти туда, куда его ведут. Где-то глубоко, на уровне, который он никогда не назовёт чувствами, в Хенджине появляется ясное, почти болезненное знание, хранитель уже заплатил за него и этот долг нельзя будет вернуть. Перед тем как начать двигаться, Джисон мельком останавливается у небольшого столика, мгновение всего шуршит между скрытыми полками и хватает мешочек, ощущая тяжесть в пальцах, и ссыпает его содержимое — серебро и драгоценности — в дорожную холщевую сумку С драгоценностями принца — жёлтые камни, древние ожерелья, кольца, которые когда-то были с символами власти — происходит то же самое. Он высыпает их в мешок. Звук этих предметов, сталкивающихся друг с другом, не вызывает у него ни сожаления, ни жалости. Он делает это, как будто они — ничего не стоят. Просто одна ещё вещь в длинном списке того, что уже уходит в прошлое. Всё это стало пустым. Когда мешок заполняется, Джисон делает ещё один быстрый жест — завязывает его, подхватывает под мышку и поворачивается к Хенджину смотрящему на него со смирением. Откуда то из недр своего шкафа, хранитель вытягивает два дорожных плаща, они далеки от образов подходящих им по титулу, но идеальны для беглецов. В руку принцу он спешно передает тот небольшой мешочек с булочками, выход за которыми позволил ему раньше узреть картину не предназначеную его взгляду. Джисон прошелся по своей комнате и остановился перед старой стеной, почти такой же, как все остальные коридоры дворца. Но он знал: здесь есть необычное пятно на камне, едва заметная щель, которую не заметит никто, кроме тех, кто знает. Легко провёл рукой по стене, пальцы находят неправильный шов, чуть уступающий поверхности. Секунда — и стена тихо сдвигается, открывая узкий проход. Пыль под ногами поднимается клубами, как будто сама память дворца протестует против того, чтобы кто-то вошёл. Ход был узким и низким, старые доски скрипели под ногами. Свет фонаря едва отражался от влажных камней; воздух был тяжелый, пропитанный временем, пылью и чем-то древним — секретом, который передавался от хранителя к хранителю. Он первым шагнул в проход, приглашая жестом Хенджина и ведя его по узкому коридору. Мешочек с драгоценностями принца и его собственные накопления сжимался в его руке, тяжёлый, скользкий от ладоней. Принц шёл за ним шаг в шаг, глаза широко открыты. Он видел стены, которые не были частью официальных планов дворца — пыльные камни, щели, скрип старых досок, его взгляд был не изумлённым, не любопытным, ощущал что-то чуждое и мрачное. То, что раньше было просто частью дворца, теперь казалось чужим, почти враждебным. — Джисон… — едва слышно позвал. — Молчи, — тихо отрезал тот. Голос ровный, но полон напряжения. — Никто здесь не должен нас найти. Хенджин кивнул, но глаза продолжали скользить по стенам, ловя каждый изгиб и каждую трещину. Потайной ход был узким, низким, стены обтёртые временем, местами сырость проникала сквозь камни, пыль оседала на одежде. Он чувствовал, что всё это место хранит чужие секреты, а теперь они — часть этих секретов. Джисон шёл, слегка наклоняясь, осторожно переступая через выступающие камни. Он понимал: если споткнется, они оба окажутся уязвимы. Хенджин наконецптихо спросил: — Здесь… никогда не было никого, кроме хранителей? — Да, — согласился Джисон. — Этот ход не на картах и никто, кроме нас, не узнает, что мы здесь. Дальше они оба шли молча. Каждый шаг отдавался эхом в узком коридоре. Мрак сгущался, и Хенджин ощутил, что его привычный мир, весь дворец, исчезли. Всё, что осталось — узкий путь, старые стены и человек, на которого он положился целиком, несмотря на боль, усталость и кровь. Хенджин заметил, как Джисон слегка сжал свой бок — боль, скрытая от него. Он не спросил, потому что не было смысла говорить о боли, не сейчас. Их единственное общее сейчас — это шаги, дыхание и молчание. Пыль оседала на волосах, на руках, мешочек тихо брякал при каждом шаге. Это был не путь к свободе, это был путь через память и долги, которые теперь они несли вместе. И когда коридор повернул, скрывая их из виду от дворца, Хенджин понял: он никогда не вернется сюда как раньше. Всё, что было известно, закончилось. *** Дворец остался позади, а лес встретил их сыростью. Земля под ногами была мягкой, вязкой, и каждый шаг отдавался болью — в стопах, в коленях, в пояснице. Когда они наконец остановились, это было не решением, а уступкой: тело просто отказалось подчиняться. Принц споткнулся о корень и рухнул на колени. Воздух вышел из лёгких рывком, как будто его ударили под рёбра. Он не сразу понял, что сидит на земле — только почувствовал холод, медленно пропитывающий ткань одежды. Руки дрожали но не от холода — от запоздалого ужаса. Джисон опустился рядом не сразу. Сначала обошёл полукругом, вслушиваясь, напрягая зрение до боли в глазах. Тишина была плотной, вязкой, но — настоящей. Ни шагов, ни голосов, ни лязга оружия. — Дыши, — тихо сказал, глядя прямо в глаза омеги. — Не рви воздух. Медленно. Принц попытался, получилось из рук вон плохо. Каждый вдох царапал изнутри, каждый выдох сопровождался судорожным дрожанием плеч. Он стиснул зубы, чтобы не выдать ни звука. — Я… — голос Хенджина дрогнул, и тот едва заметно сглотнул ставшую вязкой слюну. — Я не должен был бежать так. Хранитель бросил на него быстрый взгляд. В темноте лицо принца казалось чужим — осунувшимся, слишком взрослым. — Должен, — коротко проведя ладонью по щеке. — Ты ещё идёшь. Значит, всё сделал правильно. Он протянул флягу. Рука была в грязи, костяшки сбиты. Принц принял её не сразу — пальцы плохо слушались, вода казалась ледяной, но живой. Стекала по подбородку, по шее, смешиваясь с потом и пылью. Несколько секунд они просто сидели так — рядом, почти касаясь локтями. Слишком близко, чтобы не чувствовать чужое тепло, слишком настороженно, чтобы расслабиться. Хенджин устало прикрыл веки, но голос Джисона заставил его вздрогнуть. —Не засыпай. — Я просто… Просто проверяю, жив ли я. — криво усмехнулся юный принц разглядывая того с кем рос бок о бок долгих девятнадцать лет. Он видел как Джисон прислонился к стволу и поморщился скуксив лицо. Омега увидел кровь сразу. Тёмное пятно расползалось по боку, впитываясь в ткань, делая её тяжелее. — Не смотри так, это всего лишь царапина. —проговорил Джисон заметив пристальный взгляд на своей ране. Он если честно и не помнит как заполучил ее.. видимо тот кого он убил в коридоре, успел полоснуть его напоследок. — Ты врёшь, — спокойно ответил принц. Пальцы потянулись к ране — и замерли в воздухе, не решаясь коснуться. — Сиди тихо, — проговорил тихо но властно..тут же отрывая от своей рубашки тонкую полосу ткани. Хранитель хмыкнул, но подчинился. Когда он стянул ремень и отодвинул ткань, воздух наполнился металлическим запахом. Принц вдохнул через нос, медленно, не отводя пристального взгляда от раны. — Это из-за меня, — сказал он протирая водой рану и затягивая повязку осторожно, почти благоговейно. Узел вышел не слишком аккуратным — руки выдавали напряжение. — Я знал, на что иду. Это моя работа. –голос Джисона звучал тихо но уверенно. — Но это моя жизнь, — ответил принц. — И ты только что заплатил за неё телом. В следующий раз..я буду биться с тобой бок о бок, а не стоять позади. —В следующий раз.. — он лишь едва заметно кивнул, в глубине души надеясь, что такого раза больше никогда не случится. Рассвет медленно растекался на горизонте, окрашивая небо алыми всполохами, словно кто то разлил кровь в голубую озерную гладь. Два парня на краю леса, тихо наблюдали как в Тэдоне наступает утро..но это не то же самое утро что наступает каждый чертов день.. в голове лишь пульсировала мысль о том, что оставаться тут, смерти подобно, а значит нужно двигаться на восток.. к границе ближнего Каэрина.