Папоротниковое сердце

— Дурак ты, Антошка. Дима, не по годам старчески кряхтя, стянул через голову рубаху и, понюхав ту для верности, бросил на крышку сундука. Белобрысая голова с румяными щеками колобком сидела на покатых плечах и плотном теле — больше домашней работы тот любил только Ленкину стряпню. А та Димку подкармливала регулярно. Такая вот любовь — через сытое брюхо прямиком в сердце. Лена Диму выбрала сама, это Антон первым заметил, хоть обычно и не был столь прозорлив. Та хлопала длиннющими ресницами и деловито уточняла, любит ли Журавлик (ласково-то как) квашеную капусту в начинке. Антон кивал: любит. И капусту квашеную, и рис с яйцом (чур его), и даже тесто сырое. Молодой организм. В общем, Димка Ленку хоть и не первым выбрал, да только теперь никому не отдаст. И в купальскую ночь хочет фокус провернуть: к Олесе ласочкой притереться и выпросить снадобье какое, чтобы в венке на воде своё пшеничное лицо мороком отразить. Девчонки всегда стайкой к озеру Священному ходят, и, хоть Лену впечатлять давно не надобно, разыграть перед другими спектакль всё равно хотелось. Мол, смотрите, не только косой махать могу. Кто ещё тут дурак. Влюблённый. Кстати, об этом. Антон обидчиво нижнюю губу оттопырил и руки на груди свернул. — И чего это я дурак? — Того это, — мудро изрёк Дима, ныряя головой в праздничную рубаху. Лена сама сшила. — Уши свои большие развесил, девчачьи россказни подслушал, да и повёлся. Ну какой тебе цветок папоротника, горюшко? — Такой! Очень хотелось топнуть ногой, но новые сапоги неприятно стягивали стопы. Да и как-то совсем по-детски бы выглядело. — Вот скажи, Антошка, — продолжил Дима, затягивая пояс, — когда ты вообще последний раз видел, чтобы папоротник цвёл? Ерунда же это. Сказка для мальков, чтобы в лес ходить не боялись и с силками помогали мужикам. Тебе её мамка в детстве не рассказывала, что ли? Мама Антона любила сильно. Учила грамоте, по домашнему хозяйству сильно не утруждала, на свадьбе не настаивала. Антон на лавке исподнее не протирал, конечно, помогал во всём и в деревне хорошим парнем слыл. Вот только сказок мама ему не сказывала, а ей — бабушка. Не принято у них было.

***

Как-то Олеся ненароком обмолвилась, мол, дух лесной к их бабуле на свадьбу приходил да велел забыть про ворожбу. Дар, мол, у неё был. Нехороший. Сгубила бы всё живое вокруг. Бабушка тогда три дня молчаливая ходила. А потом травничеству обучилась и стала местному лекарю, мужу своему, деду Антона, помогать. Всё время в лесу проводила, едва там же и не родила. А дочь свою к деревьям да кустам не пускала, велела деревне помогать. Не пугала, но и на ночь вместо сказок и историй разных значения растений из своей книги зачитывала. Мама выросла мягче, ярче, улыбкой своей солнечной людей от хвори вылечить могла. Антон от неё этот свет перенял, да вот только сказок так и не дождался. А девчонки в деревне уж очень любили разное у костров да за закрытыми дверьми шептать. Вот и Антона Олеся как-то привела к неровному берегу озера, когда там плескались все юные жители деревни. Незамужних и неженатых среди друзей Антона становилось всё меньше, и то и дело кто-то норовил ему подарочек принести да венок полевой. Он даже знал, кто старался сильнее всех — кузнецова дочь, что громче всех смеялась у берега и волосы на палец накручивала. Антону от её красоты становилось страшно, потому как, наверное, именно так выглядели все русалки, водившиеся на Проклятом озере. Он не видел ни разу, но был уверен. Тогда-то, у Священного озера, девчонки и принялись тёмной ночью пугать друг друга да сказками делиться. Антон, словно маленький, сидел на большом камне и болтал в холодной воде босыми ногами, вслушиваясь. — А я историю одну знаю, — вдруг донёсся голос Олеси. — Про цветок папоротника, что в ночь на Ивана Купала распускается. Остальные, уже готовые слушать, вдруг зафырчали, будто лошади. Ирина вновь надрывно захохотала, надменно перебросив через плечо тоненькую косу: — Чур тебя, Олесенька! То даже не сказка — чушь невообразимая. Ничего красивого и волшебного в этой истории нет. Не цветёт папоротник. Вон, тебе внук травницы нашей подтвердит. Правильно, Антошенька? Олеся тогда легко пожала плечами и поспешила новую сказку рассказать, теперь уже всем понравившуюся, а Антон всё грыз огрубевшую кожу у большого пальца и ждал, когда все спать пойдут. Сидели долго, до затихших сверчков да лягушек. Наконец, собрались в сторону домов. Антон Олесю вызвался первым проводить, а та лишь весело кивнула и под руку взяла под недовольным взглядом Ирины. Возможно, даже специально. Дружба была у Антона с Олесей такая — крепкая и понимающая. — Совсем она тебе не нравится, — не спросила — утвердительно кивнула. — Уж как змейкой вокруг тебя вьётся, женихам от ворот поворот даёт. — Ага. Того и гляди — задушит, — буркнул Антон и толкнул легонько в бок хихикающую подругу. — Смешно тебе! Оглянуться не успеешь, как саму начнут старой девой считать да женихов в постель подкладывать, чтобы не отвертелась. — А я своего суженного ещё не дождалась. Не ты один такой, — загадочно бросила Олеся и быстро спросила: — Ты хотел чего? Они прошли ещё два дома, пока не показалась уютная изба на окраине. Антон, прокашлявшись, зарделся. — А можешь, ну, рассказать про папоротник? Олеся, продолжая улыбаться, потянула их к аккуратному крыльцу и усадила прямо на ступени. Похлопав мягко ладошкой по костлявому плечу, она скрылась за скрипнувшей дверью. Антон, обхватив колени, принялся ждать. Из избы тянулся яркий аромат трав — так пахло у бабушки дома, пока та ещё не отправилась в царство Кощеево. Теперь же травы заговаривала Олеся. Она вернулась скоро, неся в руках кружку холодного молока и тарелку с пирожками. — Все с яблоком, не боись. Вручив Антону угощение, Олеся опустилась рядом и принялась рассказывать: — Ты же знаешь, что лес наш необычный. Много тайн хранит, много существ под листвой да хвоей прячет. Охраняет нас, кормит. Мы его испокон веков оберегаем. Многие тропы исхожены, да мало чудес разгадано. Говорят, поляна там есть. Меж кривых сосен спрятана, магией укутана. Растёт там папоротник, да не простой, а волшебный. Не тот, что на привычной дорожке встретишь, а древний. Могущественный! Поляну эту да папоротниковый куст сам Дух лесной сторожит, и много лиц у него, да всё не истинные. А в папоротнике том большая сила спрятана. Но не в листах она и не в кореньях да стебле, а в цветке. Цветок тот лишь в ночь на Ивана Купала распускается. Краткий миг. Не успевает первая роса коснуться его алых лепестков, как те опадают, бесследно растворяясь в воздухе. Антон слушал, затаив дыхание и приоткрыв рот. — А как эту поляну найти? — прошептал он едва слышно. — Кто же тебе расскажет, глупенький? — Олеся нежно потрепала кудрявую голову. — Это только Дух леса знает. Говорят, мол, с заходом солнца надо лесу о планах своих рассказать да все купальские обряды пройти. Костёр самому сложить, венок сплести, да не простой — лесом подаренный. Отдать себя всего на волю Духа и не подчиниться воле его, не испугаться и не навредить ему. Резкий порыв тёплого ветра мазнул Антона по щеке. Грудь часто вздымалась от заполошного дыхания, сердце стучало быстро-быстро. Где-то справа от крыльца послышалось лёгкое шуршание кустов. Завидев колючего гостя, Антон наскоро выгрыз из пирожка серединку, соорудив съедобную миску, и налил туда немного молока. Опустив то на землю, стал молча наблюдать за ежом, увлечённо нюхающим свалившееся на него лакомство. Острый нос нырнул в быстро впитывающиеся остатки молока. — Любишь ты животных, Антошка, — весело проговорила Олеся. — А они тебя любят. Пойдёшь в лес — принеси мне зайца. Так и скажи ему: Олеся заждалась уже. — Что же мне, с каждым встречным длинноухим беседы вести? — едва не покрутил у виска Антон. — Эдак и дурачком прослыть не долго. Олеся лишь вновь загадочно улыбнулась и, пожелав доброй ночи, скрылась за дверью. Антон наблюдал, как колючий гость утаскивал за собой добытый пирожок, и не сразу осознал: с чего бы ему вообще идти в лес?

***

И вот он сидел в новой алой рубахе в доме Димки и супился на его шутки. — Так если ты всё равно не веришь, на кой отговорить пытаешься? — упрямо спросил Антон. — Потому что лес ночью скорее враг нам, чем друг, — серьёзно ответил Дима и даже присел напротив, чтобы взглянуть в глаза. — Нечисть всякая вылезает. Запутать тебя захочет, и не из-за цветка какого-то, а просто — поиграть, как кот с дохлой мышью. И сожрёт потом. А ты, дурак такой, мне дорог. Димины любовь и беспокойство грели душу, но не убавляли решимости. Весь день Антон обкладывал окна и двери крапивой, не боясь лишний раз обжечься, вколачивал под рамы куски битого стекла, поменял местами три телеги и собрал мешочек ненужной одежды. Оставалось дойти в лес, но Дима упорно мешал ему это сделать, прося то с дровами помочь, то с кашей. — Так, я всё понял и на уши намотал, — хлопнув себя по коленям, вскочил Антон и, не оборачиваясь, пошёл к выходу. — У костров свидимся. Торопливо сбежав по скрипучим ступеням, он зашагал к краю деревни. Покосившийся забор в месте, где дети любили через него сигать, просел почти до земли. Ров за ним зеленел многолетней тиной, плескалась жирная рыба. Антон, переборов неприязнь, прошлёпал по рыхлым кочкам на тот берег и скинул опостылевшие сапоги. В мешке за плечом болтались любимые разношенные лапти. Их Антону никто не дарил, сам смастерил. А сапоги Ирина подарила на день рождения. Может, оттого и неудобные они были. В лес Антон, конечно, поперёк маменькиного слова, заглядывал. Не часто — попасться боялся, но нет-нет, да хаживал. Не глубоко, до первой поляны с синими цветами. Он как-то притащил такой букет домой. Мама не обрадовалась — испугалась. Велела назад отнести и перед лесом извиниться. Назад Антон шёл понурый. А обратно бежал, ибо чуял — кто-то внимательно за ним смотрит. С тех пор с лесом он каждый раз здоровался, на коже его дыхание чувствуя. Привык. Вот и сейчас, ступив на хвойный ковёр, вдохнул полной грудью густой аромат и негромко проговорил: — Здрав будь, страж наш великий, кормилец и друг сердечный. Пришёл к тебе с любовью искренней и чистыми помыслами. Цветок хочу отыскать. Да не тот, что на полянке открытой запахом манит, а другой, от глаз сокрытый и в предрассветном томлении раз в год рождаемый. Не серчай на меня, укажи дорогу. Я цветка не сорву и за пазухой не унесу сокровище твоё. Лишь гляну одним глазком да назад вернусь. Уходи. Словно шелест самого леса, где-то слева раздался неизвестный голос. Антон, вздрогнув, обернулся, но никого не было рядом. Нечего тебе здесь делать. Ели зашуршали лапами друг о друга, ветер просвистел между ног и толкнул резко в грудь, вынудив сделать несколько шагов к деревне. Следующий лёгкий удар казался прикосновением чьих-то невидимых рук. Страшно отчего-то не было. Скорее, обидно. — Зачем дерёшься? — возмущённо крикнул Антон, получив в ответ чем-то явно острым по ладоням. Кусался этот Дух, что ли? — А ну, прекрати! Не переубедишь! Ветер поднялся сильнее прежнего, ветки цеплялись за кудри, больно дёргая, но упрямство мешало бояться. Оно велело идти дальше. Выудив из мешка топор, Антон принялся рубить поваленное когда-то давно дерево на небольшие брёвна для костра. Дерево поддавалось легко, а вот топор так и норовил вывалиться из рук. То и дело его кто-то дёргал вверх, толкал самого Антона в спину, тихо рычал и впивался тонкими иголочками в оголившиеся запястья. Пошёл прочь! Дух злился. Ноги уже покалывало от холодных касаний чего-то незримого, по спине то и дело прилетали хлёсткие удары веток. Антон лишь упрямо сжимал губы и продолжал рубить. Он чуял: не лес его гонит, а нечисть, что себя главной тут почувствовала. Но никого нет величественнее самой природы. Со свету изведу! Живым из лесу не выйдешь! Дух начинал злить. Связав между собой дрова, Антон решительно направился вглубь, ища глазами знакомую дорожку. Под ноги то и дело прыгали камни и ямы, вылезали корни и цеплялись за лапти. Чуть не упав, Антон погрозил воздуху кулаком, в который тотчас впились острые зубы. Зашипев, он спрятал руку в карман и пошёл дальше. Дух, злобно смеясь, продолжал толкать в грудь. Но то ли сил ему не хватало, ибо солнце ещё за горизонтом не скрылось, то ли ещё чего, да только Антон продолжал идти, громко пыхтя, пока не увидел знакомую полянку. Цветы синие так и манили к себе насыщенным ароматом, изгибали чудно лепестки. Выйдя из полумрака леса на залитое солнцем зелёно-синее блюдце, Антон вдруг обомлел. У края поляны, ровно там же, где и десяток лет назад, лежал спешно брошенный букет. Не увядший, будто только-только сорванный. Но отчего-то Антон знал, что это он сам его тогда мальчишкой сорвал и домой принёс, а потом назад, по указу маменьки, оттащил и, испугавшись взгляда неизвестного, бросил. Одно слово — волшебство. Шальная мысль резво пришла в голову, и, низко поклонившись рыжеющему солнцу да золотым верхушкам деревьев, он подхватил цветы и бережно убрал их в мешок поверх топора. Верни! Прокляну! Антон лишь с каким-то ребяческим восторгом высунул язык и показал его невидимому Духу, только-только толкнувшему его в правый бок. В язык вдруг впились острые зубки. Губы обдало можжевеловым дыханием. Щёки мгновенно налились жаром, даже уши неприятно запекло. Решив больше не дразнить неизвестную нечисть, Антон прибавил шагу и поспешил к деревне. Рука привычно подхватила вязанку дров, но верёвка вдруг рассыпалась в руках сухими листьями. Пытаясь не ругаться вслух, Антон стянул с плеч рубаху и принялся запихивать внутрь брёвна, поясом сматывая те, что не вмещались. Голой кожи спины то и дело касались чьи-то острые когти, больно щипали ледяные пальцы, под рёбра впивались, словно пытались добраться до чего-то внутри. Уже подходя к краю леса, Антон вдруг замер — сзади прижалось что-то холодное, шипастое. Резко дёрнуло волосы, под колени ударило и перехватило за вздымающуюся грудь. Назад вернёшься — вовек от тебя не отстану. Заплутаешь, погибнешь. Сам тебя погублю. Вопреки страху, Антон вдруг поднял дрожащую руку и положил её поверх чужой то ли лапы, то ли руки, что сжимала туловище. Та, дёрнувшись, резко пропала. Спину щипало от ласкового ветра. Кубарем скатившись к краю рва, Антон поудобнее перехватил охапку дров и поспешил к дому лекаря.

***

— Где ж ты так резвился? — хитро сощурившись, спросил Дима, густо намазывая спину чем-то вязким. Щипало лишь сильнее, хоть в нос и бил приятный мятный запах. — Обычно такое после ночи на сеновале приносят, да только не видал я тебя с девицей ни разу. Иль одумался, наконец? На Дим Антону везло, разве что этот был старше и мудрее, потому и о тайнах его узнавал сам. Прозорливым был, хоть и зрение подводило. Помогал залечить травмы, с которыми стыдно к другим прийти. Хорошим был другом, хоть и языкастым. — Что же, у одних девиц ногти острые? — буркнул Антон и резко зашипел от новой порции снадобья. — Да уж тут такие отметины, что ни одна бы и не подошла больше. Громче свадебных колоколов кричат. Кто ж тебя накануне Ивана Купала решил себе присвоить? Во дворе уже царил полумрак, и Антон очень боялся не успеть к началу гуляний. Пока Дима, коля острыми словами, раны его обрабатывал, он плёл умелыми пальцами венок из неизвестных синих цветов. Сочные стебли послушно вились, зелёные листья ласкали порхающие вокруг ладони, а тонкий аромат кутал пуховым одеялом. Дима, завидев цветы, лишь нахмурился и спросил, разрешил ли ему лес их вынести. — С другой стороны, раз ты здесь сидишь, значит, разрешил, — пробормотал он и принялся за дело, продолжая вопросы о царапинах. Антон отметины не видел, но чувствовал каждую. Рассказать хотелось сильно, да только что-то внутри мешало. И без того уже Журавлик беспокоился, хватит с него одного Димы. — Да в лесу пробирался через кусты, пока цветы тащил. Еловые лапы да ветки сухие и подрали. Не стал Дима на откровенности настаивать, хоть и видел, что не ветки были тому причиной. И без того Антон ему самые сокровенные тайны поведал когда-то. Может, снова цыгане перед праздником заезжали — Дима мази делал, ему не до веселья было, не слышал. А может, просто какой путник по дороге крова попросил. С любовью Антону не везло, а вот с желаниями телесными — редко, но бывало. В деревне тот не искал — боялся, а с чужаками, бывало, делил постель. Оттуда и просьбы робкие. Вот и сейчас — раз не готов делиться, значит, не готов. Главное, что в других местах мазь не требуется. — Ты чего же, решил со всеми в этом году купальскую ночь отпраздновать? — улыбаясь, спросил Дима. Антон лишь пожал плечами, соединяя концы венка между собой. — Отчего бы и нет? Глядишь, суженого в венке увижу да уеду с ним из деревни. Он про это думал не раз. Дима помнил, как юнцом чуть ли не с коня цыганского его снимал — такая вот любовь была. Первая, слепая и болючая. Зато посеявшая в светлой душе мечты о дальних дорогах и больших городах. — Тебе для путешествия не нужен ни суженый, ни венок, Антош, — тяжело вздохнув, проговорил Дима и помог натянуть на раненую спину алую рубаху. — Только желание твоё и решимость. От домика лекаря Антон направился прямиком к опушке у Священного озера, где уже начинали гореть костры. Венок в волосах сидел как родной, игриво цепляясь листьями за кудри. В темноте белели девичьи сарафаны, мелькали разноцветные венки и ленточки. Девчонки босыми ногами топтали молодую траву, смеясь и игриво приподнимая подол, являя взору тонкие лодыжки. Дима сидел с гуслями, котом весенним мурлыча незатейливые песни и взгляда от Лены не отрывая. Та казалась ещё краше обычного, кружа в танце посередь поляны. Ребёнком Антон с завистью смотрел из окна дома на гуляния старших, а потом понял, что незачем ему в игры играть да пару искать — невесты подле него никогда не будет. Потому и не участвовал никогда. А теперь уверенно шёл к пустому месту у воды, чтобы сложить свой костёр. Рядом потрескивал задорный огонь, а уха касалось уже знакомое недовольное дыхание. Ишь ты, нечисть, набрался в темноте силы и даже из лесу выполз. Погублю! Коготочки вновь впились в руку, и Антон уже хотел скинуть те с себя, как понял, что рука живая, девичья. — Какая удача! — радостно улыбалась Ирина, вновь крутя на пальце растрёпанные волосы. Венок её широкой полосой огибал голову. — Я у огня попросила тебя привести сегодня, и вот! Что «вот», Антон не сразу понял, а потом чуть не скривился. — Здорово, Ирин! — он криво улыбнулся. — Я как раз хочу костёр сложить свой. А то уже ночь вовсю царствует. — Могу я тебе помочь? — Ирина подошла ещё ближе. Губы её блестели растёртой клубникой. — Я бы с радостью вместе потом попрыгала через огонь! Продолжая идти, Антон вдруг споткнулся. Вновь из ниоткуда выпрыгнувший камень больно приложился о палец на левой ноге. В плечо, не занятое дыханием Ирины, резко толкнули. Дрова рассыпались, испачкав той аккуратный белый подол. В попытке устоять Антон выставил вперёд освободившуюся руку. Ирина, попавшая под внезапный удар, отступила на несколько шагов назад и со срамным звуком наступила голыми пятками в коровью лепёшку. От страха и стыда вдруг неимоверное захотелось засмеяться. — Прости! — тихо взмолил Антон, пытаясь сдержать улыбку. — Давай я помогу дойти домой? Большие тёмные глаза напротив подозрительно сверкали в темноте. Сжав кулачки, Ирина обтёрла ноги о чистый кусочек травы и криво улыбнулась: — Не стоит. Я быстро — туда и обратно. Дождёшься? Она захлопала ресницами, то ли сгоняя слёзы, то ли продолжая заигрывать. Антон даже по-доброму удивился девичьей решимости. Неопределённо мотнув головой, он развернулся к брошенным дровам и задумчиво посмотрел на них. Вспомнились все поверья о судьбе и воле волшебной в купальскую ночь. Раз дрова упали здесь, значит, быть тут костру. Покалеченные крапивой пальцы непослушно высекали искры из каменьев. Несколько человек подошло, чтобы предложить помощь и принести на ветке огня от других костров, но Антон упрямо высекал собственный. Чувствовал — так было надо. Стоило небольшому огоньку заиграть на брёвнах, как чьё-то ледяное дыхание вмиг его гасило. Не давая себе злиться, Антон упорно продолжал разжигать костёр, пока противный Дух то и дело дёргал за волосы. Наконец, добыв огонь, он тут же закрыл его руками, не давая нечисти погасить результат своего труда. Тот недовольно толкнул в спину, больно задев свои же царапины, и едва не опрокинул Антона лицом в брёвна. Вот ведь… — Антон! Скорее иди сюда! Чужие крепкие и не очень руки подхватили его и потащили в центр поляны, где двумя рядами выстраивались девушки и юноши. Горелки Антон любил — побегать и порезвиться, особенно между костров, было их любимым занятием во все годы. Но в ночь на Ивана Купала он играл впервые. Привычно расправив плечи, Антон громко крикнул: — Горю, горю пень! — Чего ты горишь? — донёсся звонкий голос Ирины. Быстро же она вернулась. Кто-то захихикал. — Красной девицы хочу. Вот и оставайся здесь. Глянь, как смотрит на тебя. Постель подготовила, простыни новые постелила. Едва не пропустив следующие слова Ирины из-за злого шёпота на ухо, Антон еле заметно дёрнул плечом. Можжевеловое дыхание исчезло. — Какой? — Ирина, судя по голосу, улыбалась довольно. — Тебя, молодой! Ирина с Лёшкой, местным конюхом, бросились оббегать толпу навстречу друг другу. Антон лениво направился за ними — поймать не хотел, так, лишь напустить морока. Вставать в пару с Ириной на всю игру не хотелось. Пропустив для отвода глаз ещё двух девушек, он поймал, наконец, Олесю, и под недовольным взглядом дочери кузнеца засмеялся, вставая напротив. Игра продолжилась, пока все в изнеможении не опустились на траву. Костры к тому времени полыхали ярко, завлекая гостей. — Будешь венок запускать, Антошка? — толкнув того плечом, весело спросила Олеся. — Отчего бы и нет. Вдруг судьбу свою увижу. Поймав хитрый взгляд, Антон легко пожал плечами. — Судьбу, говоришь… — Олеся посмотрела по сторона и наклонилась к самому уху. — Не в Священном озере тебе её кликать, дружок. По затылку прилетел несильный удар, но голова всё равно дёрнулась. — А где же? — недовольно спросил Антон, потирая ушибленное место. — Там, где он тебя видеть не хочет, — туманно изрекла Олеся, глядя ему за спину. Она принялась плавно водить руками над головой, иногда резко хлопая в ладоши. Последний удар кожа о кожу выдался особенно ярким, и только после Антон понял, что вторая ладонь Олеси висит вдоль тела. Не успев спросить у подруги, резко убежавшей к ближайшему костру, он потащился к своему. Тот ярко горел на окраине поляны, бросая неровные блики на спокойную гладь озера. Антон встал в нескольких шагах от танцующего пламени, слушая смех и радостные крики других прыгунов за спиной. Несколько юношей уже тащили небольшие вёдра с колодезной водой — так, на всякий случай. Сожгу заживо. Ни одна вода не спасёт. Возвращайся в дом и не смей больше вылезать в мои владения. Языки пламени резко взметнулись вверх, вырвав у нескольких зевак удивлённый свист. Не обращая внимания на них, Антон отвёл одну ногу назад и, коротко выдохнув, разбежался. Трава под ногами пружинила, сброшенные на ходу лапти покатились к воде, ступни покалывало от редких камней. У самого огня Антон вдруг заметил очертания чьего-то силуэта, тянущего к нему свои руки. Недолго думая, он перехватил ледяные пальцы и дёрнул Духа на себя, сжав чужие кисти в ладонях. Прыжок вышел ниже, чем хотелось, и ноги вот-вот должны были коснуться жаркого пламени, как огонь вдруг расступился. Злое шипение, не похожее на треск поленьев, раздалось у самого уха. Заговорённый огонь, явно призванный сжечь его дотла, теперь торопливо отступал под чужим беззвучным приказом. Ноги, наконец, коснулись земли, правая ладонь шлёпнулась о песок, помогая не упасть. Чужие руки, вырвавшись из захвата, мгновенно исчезли. Внутри хмельным потоком разливалось ощущение маленькой победы. Ненавижу! Антон понимал, что играет с огнём в самом плохом понимании этого слова. Нечисть могла действительно разозлиться, а ему ещё предстояло пробираться сквозь чащу за цветком папоротника. Встряхнув головой, Антон аккуратно снял венок. Остальные прыгуны уже неторопливо приближались к берегам Священного озера. Раздался гулкий крик Макара: — А дерево-то куда потом потащим? — Может, к Проклятому озеру? — задумчиво ответил ему Серёжа. — Самое то, не находишь? — Как-то страшненько туда идти, — замотала головой Ирина, вновь как-то оказавшаяся подле Антона. — Там только нечистой силы искать. Все утвердительно загудели, как рассерженные пчёлы, и принялись обсуждать варианты. Антон же замер, глядя на украшенное тоненькое деревце, красующееся подле озера. Первые девчонки уже добавляли на поникшие ветки ленты и чадящие свечи. Парни, хмыкая, стояли поодаль, дожидаясь, пока озеро покроется венками и можно будет начать последнюю за эту ночь игру. Думал же Антон не о том, как бы изловчиться не выудить Иринин венок. Мысли его занимали слова Серёжи о Проклятом озере. Стоило зацепиться за догадку, как в спину прилетел сильный удар. Ноги разъехались на песке, и Антон едва не упал носом в воду. Венок, зажатый в руках, еле слышно заскрипел. — Теперь, значит, сам меня сюда ведёшь, — тихо хмыкнул Антон, ловя странный взгляд Ирины. Всё равно тебе папоротник не видать. Отряхнув с колен песок, Антон выпрямился и, не оглядываясь, пошёл в обход озера, к тонкой тропинке через берёзовую чащу. За спиной щебетали девчачьи голоса, кто-то уже шёл за венком в чужих руках. Стоило ступить на дорожку, как раздался Ленкин смех и довольный голос Димы. Видать, провернул свою волшебную задумку. Проклятое озеро находилось за берёзовой чащей. В отличие от Священного, оно не было спрятано среди деревьев, а лежало зеркалом посередь поля. Антон там был лишь однажды, когда с другими мальчишками решился страх побороть. Пошли они на заходе солнца, и в последних рыжих лучах привиделись силуэты с длинными волосами и рыбьими хвостами. Антон тогда не видел ничего, закрыв от страха глаза, а вот мальчишки все, как один, твердили одно и то же. Он им поверил и больше не совался. Теперь же берёзы качались от поднявшегося ветра, хлестали по лицу плетьми-ветками, чёрные, как сама ночь, птицы пытались когтями вцепиться в рубаху. Однако Антон упрямо шёл, помня, что чем яростнее Дух его отталкивает, тем вернее путь. В свете полной луны озеро действительно походило на зеркало. Выйдя к усыпанному камнями берегу, Антон осмотрел те. Огромные валуны были мокрыми, со следами чьих-то ладоней, в воздухе витал неприятный запах тины, хотя вода казалась прозрачной и чистой. Тёмная гладь манила к себе, отражая звёзды и лунный блин. Присев на колени, Антон вслушался в странную тишину и аккуратно опустил на воду венок. Синие цветы едва заметно замерцали в лунном свете, и плетёный круг неторопливо поплыл к самому крупному камню, поросшему снизу мхом. Антон, ведомый странным чувством, последовал по краю озера, взобравшись на валун. Тот наощупь был склизким, руки неприятно разъезжались, но взгляд неотрывно следил за движением венка. Тот, наконец, подплыл к краю и замер. Вода вдруг забеспокоилась, пошла рябью. Донёсся птичий клёкот, чьё-то шипение. На краткое мгновение в отражении пропали все звёзды и даже лунный лик, словно кто-то вобрал их в себя. А потом из воды стала медленно вырастать чья-то фигура. Вначале показалась тёмная макушка с сухими, несмотря на воду, волосами. Затем в темноте заблестели прозрачные злые глаза на белом, как снег, лице. Тонкие губы слегка раскрывались, показывая острые зубы. По выпирающим рёбрам тянулись тонкие полосы почти невидимых шипов, больше напоминающих маленькие сосульки. Ими же были покрыты длинные руки и ноги, не прикрытые ничем. Узловатые пальцы венчали длинные острые когти. Нагая нечисть стояла прямо на воде, босыми ногами лишь немного утопая в дрожащей глади. Лохматую голову окольцовывал венок, сделанный самим Антоном. Незнакомец, не стесняясь своей наготы, подался навстречу и цепкими пальцами схватил его за шею. Знакомая прохлада обожгла кожу, лица коснулось тяжёлое можжевеловое дыхание. — Что непонятного было в моих словах, смертный? — прошипел лесной Дух, сверкая злым взглядом. — Как ещё тебя отвадить от моего леса? Смерти захотел? Так я тебя умерщвлю. Станешь мавкой, что стерегут это озеро, и проклятие вовек не снимешь. Он сильнее сжал чужую шею и потянул на себя, пытаясь повалить в воду. Антон, задыхаясь, на мгновение испугался, что заигрался, как вдруг взгляд вновь зацепился за венок на чёрной макушке. А потом руки вдруг соскользнули с камня, и он кубарем рухнул в воду. Та, в отличие от Священного озера, была какой-то другой. Не помогала плыть, а тащила вниз, за собой, камнем на грудь ложась и придавливая. В раскрытый рот тут же хлынула ледяная вода, вымывая страх и оставляя только смирение. Значит, мавка… Знакомые когти распороли у горла рубаху и с силой впились в остывающую кожу. Вторая рука обхватила за пояс и дёрнула вверх. Очнулся Антон не сразу. Вначале из груди исчез камень, затем воздух стал спокойно затекать в нос вместо воды. Шею саднило, но это было не сравнить с гнётом водной толщи. Наконец открыв глаза, Антон увидел мириады звёзд, тёмными пятнами рассыпанные по чужому телу. Прозрачные глаза бешено сверкали. Дух сидел в нескольких шагах, прямо на земле, когтями взрыхляя мокрую почву. — Так и знал, — прохрипел Антон, садясь. — Ты венок мой принял в ночь на Ивана Купала. Теперь не навредишь. — Всего лишь до рассвета, — прошипел Дух, выдирая несколько травинок. — И помогать тебе не буду в поиске, глупый человечишка! Венок красиво оттенял бледность чужой кожи, и даже прозрачные глаза казались синеватыми, под стать цветам. — Мне больше и не надо, — замотал головой Антон. — Я правду говорил — цветок пальцем не трону, только посмотрю. Всё равно никто не поверит, а так хоть чудо своими глазами увижу. Тонкие губы с презрением искривились. Клацнули острые зубы. — Все вы так говорите, — зло бросил слова в лицо Дух. — А сами хотите сокровища всего мира отыскать, природу себе подчинить и над нечистой силой власть иметь! Об этом Антон не слышал, но и желания обладать всеми тайнами мира у него не появилось. Только взглянуть на живую сказку. — Так что сиди здесь и не суйся, куда не надо, — продолжал шипеть лесной Дух. — Я, хоть и не могу тебя со свету сжить, но покалечу с радостью. Он походил на загнанного в угол пса: лаял, рычал, брызгая слюной, а сам боялся. Животных Антон очень любил и всегда помогал, но что делать с нечистым — не знал. —Тебя никто не просит идти за мной, — пожал он плечами и встал. — Сам дорогу отыщу. К слову, спасибо, что помог. Дух весь ощетинился, из горла донёслось животное злое урчание. — Прокляну! — зашипел он и даже спину на кошачий манер выгнул. Колючки-сосульки заблестели в свете луны. Антон решительно направился в скрипучую лесную темноту, слыша позади тихие шаги вперемешку с шипением. Несколько раз Дух пытался вновь исполосовать ему спину, но когти лишь легко скребли ткань рубахи, чем люто злили нечистого. Тот тявкал, рычал, звал другую нежить, чтобы кидалась под ноги и кусала мокрые ступни, но Антон лишь отбрасывал их в сторону. Ветки деревьев уже привычно били по лицу и рукам, обвивали плечи, но он аккуратно высвобождался, не вредя растениям. Не их та воля — страшить да калечить, а Духа озлобленного. Тропинки Антон выбирал не глазами — сердцем, чувствуя, куда стоит ступать. Иногда, когда затихал ветер, он слышал недовольное шипение позади и команды: — Не смей сюда ступать! Твоим смертным ногам там не место! И тогда он шёл наперекор. Наконец впереди стал виден просвет. Дыхание замерло от радости, в темноте то и дело вспыхивали рыжие огни. Ускорившись, Антон вылетел из леса и тут же замер. Он стоял с другого конца деревни, у рва, где ещё вечером возвращался с дровами. Сзади раздался довольный злорадный смех. — Ах, ты! Обманул! — Антон возмущённо вскрикнул и обернулся. Дух прятался в полумраке деревьев, скалясь. — Я же сказал — не получишь ты ничего. Мой лес, мои тропы. Благодарным будь, что жив остался. А теперь проваливай. Ну же! Антон же, наоборот, приблизился к застывшей фигуре. Ладные плечи жались к стиснутой челюсти, руки прикрывали грудную клетку. Не было в том уверенности древней нечисти, хранившей покой зачарованного леса. Приблизившись вплотную к замершему Духу, Антон осторожно поднял руку и коснулся своего венка на чужих волосах. — Кто ты? — тихо спросил он, ища ответ в сощуренных глазах напротив. — Смерть твоя, — процедил нечистый, не двигаясь с места. — Запутаю, запугаю, из лесу не выпущу! Антон лишь головой в ответ покачал и вновь на цветы синие уставился. Они так хорошо смотрелись в смоляных волосах, будто… Дух зашипел яростнее прежнего и мгновенно исчез. Антон же, резко выдохнув, вновь бросился в лес. Ноги сами несли к знакомой тропинке. Лес выл всё громче, то и дело хватал за разорванную рубаху и выдирал волосы, норовил выколоть глаза. Не лес — Дух, чей секрет почти что раскрыли. Чем ближе подбегал Антон, тем яростнее страх проникал внутрь. Теперь он верил, что мог не вернуться назад из лесу. Полянка, как и до этого, выскочила внезапно. Вот Антон ещё поднимался после очередного попадания в яму, а теперь стоит у края, широко глаза раскрыв от удивления. Не было привычных синих цветов — те бестелесными огоньками летали над высокой травой. Вся поляна же покрывалась красивыми растениями с длинными листьями. Самый крупный папоротник, стоящий посреди зелени, прятался за полупрозрачной фигурой Духа. Тот стоял, широко расставив руки и ноги, скаля зубы и когтями стуча по тонким шипам. — Был бы умным, развернулся бы назад и ушёл, — прошипел он, не двигаясь с места. — Сам смерть свою приблизил, потом не серчай. Таким же огоньком останешься здесь! Последнее Дух крикнул почти отчаянно, и что-то внутри Антона потянулось к нему. Сделав несколько решительных шагов, он поравнялся с нечистым и поднял ладони вверх, не касаясь. — Я обещал же, что не трону. Молю, покажи… Шипение усилилось, из-за чужой спины вдруг начал разрастаться алый свет. Шагнув вбок, Антон едва не задохнулся от красоты. На огромном папоротнике стремительно распускался небольшой алый цветок. Листья его слегка пульсировали в бутоне, на каждом движении выпуская новую волну света. — Какой красивый… — Антон в восхищении поднял взгляд на застывшего Духа. — Он… прекрасен. Спасибо, что показал. Вокруг всё затихло. Успокоился ветер, улеглись редкие листья на земле, деревья вековыми стражами застыли вокруг поляны. Где-то вдалеке занимался рассвет — Антон видел стремительно светлеющее небо. Дух же, казалось, тоже терял свою силу. Кожа казалась всё прозрачнее, звёзды на коже окончательно исчезли, и даже шипы таяли, каплями-слезами падая на землю. Оставались лишь широко распахнутые глаза — не от ярости и злости, а будто… от страха. Глаза действительно стали синими-синими, как цветы на голове. — Забери… — вдруг еле слышно прошептал Дух. Антон вскинул голову и обомлел. За прозрачной грудной клеткой, где у людей билось сердце, у нечистого зияла чернота. Взгляд против воли соскользнул на цветок папоротника. — Забери! — отчаянно повторил Дух. — Сорви его. Беги домой. Не оборачивайся — не смей. Дома ладонь правую ножом разрежь и к ране цветок приложи. Замотай всё тряпицей и не снимай три дня и три ночи. Ну же! Дёрнувшись, Антон подлетел вплотную к пульсирующему всё быстрее цветку. Казалось, сорвёшь его, и папоротник окрасит багряной кровью всё вокруг. Дух боялся. Кого-то или чего-то, глазами шарил вокруг и сжимал дрожащие пальцы. Не долго думая, Антон склонился к нему, прижался лбом к чужому лбу. На мгновение прикрыв глаза, он полной грудью вдохнул яркий можжевеловый запах. Губы вдруг обожгло ледяным огнём чужого прикосновения, когти легко вцепились в кудри, притягивая ближе. Острые зубы на очередном движении прокусили кожу. Слабеющие руки оттолкнули так же внезапно, как притягивали мгновения назад. — Пожалуйста. Шёпотом по щеке, как последним вдохом. Оторвавшись, Антон резко сел и потянул на себя замирающий бутон. Тот затрепетал в руке, с лёгким хрустом отделившись от стебля. Поляна на мгновение вздрогнула, и в нарастающем гуле Антон услышал лишь одно: Беги. Теперь Антон понял — раньше лес лишь запугивал по воле Духа. Теперь же он намеревался догнать и похоронить среди опавшей листвы и хвои, сделав своим новым пленником. Лес кричал, выл, бежал за ним сотнями чужих ног и лап, рвал когтями окончательно порванную рубаху, пытался вцепиться в босые ступни и дрожащие руки. Руки, что бережно держали бьющийся жизнью цветок. Тропы теперь не помогали, а путали, уводя от деревни и рассветного зарева в непроглядный мрак чащи. Антон бежал по острым камням и шишкам, отбрасывал с дороги нечисть. И смотрел только вперёд. Ему чудились голоса мамы и бабушки, давно почившей, смех Ирины и оклик Димы, надрывный крик Духа и его просьбы о помощи. Но Антон просто бежал вперёд, чувствуя, как его ведёт живой цветок. Выбежав у рва, он не поддался соблазну взглянуть на лес напоследок. Прыгнув по кочкам, перемахнув через поваленный забор, Антон бежал по пустой улице между знакомыми домами, выискивая свой. Наконец, заметив родные ставни, он взбежал по ступеням на крыльцо и толкнул дверь саднящим плечом. Ввалившись внутрь, Антон быстрым шагом поднялся в свою комнату и достал нож, которым любил точить колья. Разжав дрожащую ладонь, он полоснул по ней острым лезвием. Кровь, коснувшись алого бутона, зашипела. Руку пронзила боль. Не острая, нестерпимая, но ноющая. Оторвав от драной рубахи лоскут, Антон замотал ладонь, плотно прижав к ране цветок. И, едва дойдя до кровати, рухнул на неё, провалившись в глубокий сон.

***

Он просыпался трижды. В первый раз — от прохладного прикосновения пальцев. Перед сонным внутренним взором вспыхнули прозрачные глаза из-под тёмной чёлки, но то оказалась матушка, стирающая мокрой тряпицей кровь с его лица. — Спи, милый, отдыхай, — тихо шептала она, касаясь плеч и рёбер. — Всё будет хорошо. Во второй раз к нему приходила Олеся. Нежно оглаживала сбитые кудри, бормотала ведьмины заговоры, латала разбитую душу. Антон не мог даже пошевелиться, вновь проваливаясь в сон. Третий раз он очнулся окончательно. Глаза слепило полуденным солнцем, у кровати не было никого. Ладонь продолжала ныть, и Антон легко провёл пальцами по небольшой шишке под тряпкой, где прятался цветок. Тот пульсировал в такт его сердцебиению. Спустившись вниз, Антон не обнаружил матушки. Решив отыскать ту после и хорошенько расспросить, он направился в баню. Топить ту не было сил, потому, отмывшись в холодной воде из корыта, Антон наскоро обтёрся и пошёл в сторону рва. Ноги сами несли к высоким деревьям. Он видел свои босые следы на влажной почве, ступал по ним, заново проживая ночную погоню. Кочки рва неприятно хлюпали, кое-где окончательно разрушенные во время его побега. Антон замер у края леса, смотря в его обманчиво спокойную тишину. Знакомая тропинка манила, но он не был дураком — пока ладони касался цветок, возвращаться назад он не посмел бы ни за что. За рёбрами что-то тянуло, хотелось ещё раз окликнуть Дух и увидеть злой взгляд на красивом лице. Лишь бы знать, что с тем всё в порядке. Антон едва не принялся кликать, как вдруг ближайшие кусты громко зашевелились. Замерев, он сделал несколько шагов назад, готовый сорваться назад в деревню, но к самому краю леса выпрыгнул белоснежный заяц. Алые глаза слишком по-человечески уставились на Антона в ответ. Сказанные не так давно слова сами собой всплыли в голове: — Идём со мной. Олеся заждалась уже. Заяц несколько раз дёрнул ушами, оглянувшись на лес, и бодро попрыгал навстречу. Оказавшись у ног Антона, он выпрямился, ткнувшись носом в опущенную перемотанную ладонь, и несколько раз постучал передней лапой по колену. Не доверяя до конца своему зрению, Антон наклонился и взял на руки присмиревшее животное. Дорога до Олеси была не близкой, но подозрительно пустынной. Обычно в это время на улицах толпилась куча людей. Теперь же их словно что-то отгоняло, отводило глаза, дабы меньше задавали вопросов. Сама Олеся сидела на крыльце с закрытыми глазами и что-то негромко мычала. Гостей она не замечала, потому Антону пришлось негромко покашлять. Вздрогнув, Олеся радостной вскрикнула и бросилась к нему. — Живой! И полон сил! — Она потрепала ещё мокрые кудряшки. — Я волновалась! Тут взгляд её остановился на зайце. Губки сложились в нежную улыбку. — Привет, солнце! Я так тебя ждала! Она забрала из рук Антона трясущего хвостом зайца и, чмокнув в нос, отнесла в дом. Вернувшись, Олеся странно посмотрела на друга и виновато проговорила: — Я бы подготовила тебя с удовольствием. Всё показала. Но… тебе будет лучше самому вначале увидеть. Недолго осталось. Обняв всё это время молчавшего Антона, она торопливо попрощалась и скрылась за дверью избы. Он ничего не понял. Мама тоже не поделилась ничем. Встретив Антона на кухне, она ласково протянула тарелку свежей похлёбки и крепко обняла. На все вопросы отвечала невпопад и, в конце концов, бросила мягко: — Недолго осталось. Рука болела, мешая спокойно делать дела по дому и даже спать. Антон ворочался, забываясь беспокойным сном, в котором продолжал убегать от неизвестной нечисти и слышать душераздирающие крики Духа.

***

Антону было жарко. Он проснулся от того, что тело оплетало что-то горячее, живое, мерно дышащее на ухо. Носа коснулось можжевеловое дыхание, и Антон резко распахнул глаза. Ладонь, замотанная все три дня и три ночи, перестала болеть, тряпица куда-то делась, а кожа казалась идеально чистой, без следа пореза. Исчез и цветок. Зато сбоку, прижавшись всем телом, сопел неизвестный Антону мужчина. Носа касались растрёпанные смоляные волосы, на плече покоилась чужая рука. Без шипов и когтей. Кожа — бледная, но не белоснежная. Немного отодвинувшись, Антон жадно всматривался в знакомое и, между тем, незнакомое лицо. Будто слегка откушенный в бою нос дернулся, ткнулся в подмышку, пытаясь спрятаться от ярких солнечных лучей. Пальцы обвили чужую руку и притянули к себе ближе. Человек. Его лесной Дух лежал сейчас рядом, жался доверчиво во сне и был человеком. Затаив дыхание, Антон поднял свободную ладонь и аккуратно коснулся шелковых волос. Пушистые ресницы затрепетали и медленно раскрылись. Сонный взгляд мгновенно стал внимательным, следя за Антоном снизу. Глаза, синие-синие, как цветы на проклятой поляне. Красивые. — Кто ты? — шёпотом спросил Антон, ведя кончиками пальцев по чужому лицу, отводя за уши пряди. — Человек? — так же шёпотом, неуверенно, ответил Дух. Он легко перехватил руку Антона и положил себе на грудную клетку. Под пальцами быстро-быстро трепетало чужое сердце. — Человек, — выдохнул Антон и придвинулся ближе. Коснулся губами чужого лба. — Живой. Пальцы огладили покрытые россыпью родинок плечи. — Живой, — кивнул Дух и, прикрыв свои красивые глаза, прильнул щекой к чужому плечу. — Благодаря тебе. Антон замотал головой, не веря в то, что видит. Прохладный ветер из приоткрытого окна гулял по коже щекотными прикосновениями, пуская мурашки, но никто не спешил прятаться под простынёй. Они лежали нагие, исследуя взглядом тела друг друга. — Расскажешь? — Антон слегка повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу. Дух как-то недовольно поморщился, лишившись плеча под щекой, и потянул на себя руку. Водя по костяшкам пальцем, он вздохнул и принялся хрипло рассказывать: — Я не помню, как это случилось. Давно, очень давно. Прогневал Духа леса, и тот меня наказал. Я не захотел стать его… суженым. Духи леса всегда своенравны, но тот был ещё и зол сердцем. Он отнял моё и поместил в растение, что никогда не цветёт. Смеялся, говоря: кто поймает краткий миг и вызволит твоё сердце, тот тебя и спасёт, и полюбит, и в суженые не побоится взять. А затем изменил моё тело, истязал мысли, убедив в одном: цветок этот нужно защищать от людей, а не показывать. Многие-многие годы я отваживал всех от поляны, умирая каждый раз, как цветок увядал. Бесконечная пытка. А потом… Потом ты как-то сам нашёл мою поляну. И я на краткий миг мог вспомнить всё светлое, чем когда-то владел. Теперь всё позади, и я спасён. Он открыл блестящие глаза и тихо прошептал: — Теперь я помню, что меня зовут Арсений. И что вовек не отплачу тебе за спасение. Благодарю тебя. Он коснулся дрожащими губами его скулы, но Антон медленно повернулся, ловя своими солёные капли, катящиеся по впалым щекам. Арсений плакал, благодарно уткнувшись в чужую шею. Обхватив его руками, Антон притянул к себе, закрывая ото всех невзгод. — Никто тебя больше не тронет, — тихо пообещал он, ведя раскрытой ладонью по выпирающим позвонкам. — Я тебя защищу. Арсений вскинул голову. Глаза радостно заблестели, рот растянулся в счастливой улыбке. Он быстро наклонился к чужому лицу и оставил короткий поцелуй на губах. Не выдержав, Антон подался навстречу и провёл по шершавой коже языком. Вздохнув, Арсений обмяк в объятиях и притёрся вплотную, запуская руку в кудри на голове Антона. Теперь не дёргал, а перебирал мягко, по-кошачьи, ластясь к рукам и сбито дыша на каждом поцелуе. Очень быстро обычные нежности переросли в горячий купальский огонь, захватывающий их тела. Арсений тихо постанывал, прижимал к себе голову Антона, что успел нависнуть сверху и легкими укусами спуститься от губ к груди. Замерев напротив бьющегося сердца, он сильнее прикусил нежную кожу, жмурясь от звуков, вылетающих из чужого горла. Руки оглаживали ладные бёдра, широко раздвинутые по сторонам. Арсений прижимался стоящим членом, потирался, всё бездумнее сжимая в руках кудри. Нежная кожа горела под поцелуями, тело дрожало. Антон резко подтянулся назад, проехавшись своим членом по чужому, и принялся медленно толкаться, мыча в ответ. Было очень хорошо. — Я… как-то заглядывал к тебе, пока сил хватало дальше леса уйти, — вдруг прошептал в губы Арсений, не переставая двигать бёдрами навстречу. — Ты делал… кое-что. Он безошибочно точным движением нырнул в небольшую нишу за сундуком и вытянул оттуда баночку, что регулярно Антон выпрашивал у Олеси. Щёки обожгло стыдливым румянцем, и он спрятал лицо в чужой шее. — Хочу тоже попробовать, — нежно огладив торчащие лопатки, продолжил шептать Арсений. — Когда-то всё это было мне очень знакомо, но прошло много времени. А ты… тебе тогда было очень хорошо. Я видел. Он продолжил покрывать поцелуями горящие щёки Антона, пока, наконец, тот не поднял голову и не впился сильнее в губы. Руки привычно отбросили аккуратную крышечку, пальцы погрузились в прохладную мазь. Антон принялся неспешно растирать её между пальцев, поцелуями спускаясь к разведённым бёдрам. Легко мазнув языком по горячей пульсирующей плоти, он нырнул ниже, проходясь смазанными пальцами вдоль сжавшегося колечка. Казалось, они ласкались вечность. Арсений в руках гнулся ивовой веточкой, глушил простынёй тонкие вздохи, всё больше доверяя своё тело чужим умелым касаниям. За окном просыпалась деревня, кто-то перекрикивался и смеялся, а Антон млел, всё глубже погружая пальцы. — Иди ко мне, — прошептал вдруг Арсений и с внезапной силой потянул на себя. — Давай, прошу. Антон слизнул с его губ глубокий вдох, войдя, наконец, членом. Они не торопились, сплетаясь руками и ногами, скользили друг по другу, касаясь всей кожей. Арсений старался не зажиматься, привыкая к толчкам, пока не начал вновь стонать, утыкаясь носом в чужое плечо. Антон двигался рвано, то и дело сбиваясь, чтобы накрыть губы напротив и забрать всё удовольствие себе. Разделить его на двоих. Как душу. Как сердце. Арсений под ним горел, тёрся горячим членом о живот и впивался в исцарапанную спину ногтями. Боясь не успеть насладиться чужим удовольствием, Антон слегка поднялся на локтях, жадным взглядом скользя по приоткрытым губам, и прохрипел: — Давай. Давай, мой хороший. Выгнувшись совершенно немыслимо, Арсений открыл в немом крике рот и замер. Между телами стало тепло, и Антон, следя за белёсыми каплями, еле успел выскользнуть, чтобы излиться на чужой дрожащий живот.

***

Арсений был красивым. Это говорили все, кто с ним знакомился, даже мужская часть деревни. Никто отчего-то не спрашивал, откуда тот появился. Просто решили, что пришёл издалека и решил задержаться. Матушка Антона встретила Арсения тёплыми объятиями. Они вдвоём что-то долго обсуждали на крыльце, пока Антон рубил дрова для бани. О чём говорили — так и не узнал. Арсений даже после совместной бани не раскололся. Ещё все решили, что Арсений прибыл с младшим братом, который поселился у Олеси. Тот представился Максимом и неугомонным зайцем скакал по деревне, скорее мешая, чем помогая другим. Но парнем тот оказался добрым, таких тут любили. В лес Антон больше не ходил, потому что Арсений боялся. И сам, и за него. Говорил, что чувствует — ничего уже не случится, связь их с Антоном вечна и нерушима, но свежи воспоминания о долгом заточении. А ещё Арсений знал сказки. Много сказок. Каждый день он выбирал новую и мурлыкал её, обнимая Антона и перебирая отрастающие кудри. Он рассказывал о дальних странах и больших городах, неизвестных существ и других языках. Страшил и веселил, смущал и заставлял сердиться вместе с героями. Казалось, Арсений прошёл все эти сотни дорог и теперь отчаянно скучал по ним. Дороги его звали. Антон думал об этом долго, пока, накануне первого осеннего дня, не решился спросить: — Арс, ты хотел бы уехать отсюда? Чужие брови вмиг виновато собрались на переносице, тонкие губы поджались. — Прости, я слишком ярко тоскую? Поверь, мне всё нравится, я счастлив рядом с тобой, и… — Просто, — прервал его Антон, касаясь пальцами губ, — я давно хотел увидеть другие города. Может, переплыть море. Или осесть где-то. Или найти древний клад. Что угодно, только бы не встретить здесь старость. Арсений долго смотрел на него, поглаживая правую ладонь, где когда-то хранилось чужое папоротниковое сердце. Наконец, улыбнувшись, он прошептал: — Ты всё это сможешь. Мы сможем. Уедем, уплывём, найдём и выкопаем. Всё же папоротник тот был не совсем обычным. Он легко поцеловал ладонь и прижал к своей щеке. — Я люблю тебя. Всем своим сердцем. — И я, Арсений. — Антон вернул поцелуй на расплывшиеся в улыбке губы. — И я тебя люблю.