Уэнсдей Аддамс. Операция "День Рождения"

Воздух стал плотным, вязким, пропитанным субстанцией настолько чужеродной для моей биологии, что легкие инстинктивно пытались отторгнуть каждый вдох. Он пах сахарной пудрой, дешевыми отдушками латекса и, что хуже всего, коллективным, ничем не спровоцированным счастьем. Это был запах бойни, устроенной не ради выживания или мести, а ради «веселья». «Обратите внимание, мисс Аддамс», — раздался в моей голове голос, сухой и безупречно поставленный, словно объявление на вокзале, откуда все поезда отправляются прямиком в ад. — «Это называется “социальная интеграция”. Увлекательный процесс, не правда ли?» Я проигнорировала спектрального комментатора. Призрак Ларисы Уимс, моей покойной директрисы, стал нежелательным побочным эффектом моего недавнего столкновения со смертью. Мои видения исчезли, но природа, как известно, не терпит пустоты. Она заполнила ее этим… назойливым призрачным менторством. Акустическое давление нарастало с каждой секундой, превращаясь из простого звука в физическое воздействие. Хор из примерно десяти глоток, каждая из которых работала в своей собственной, удручающе дилетантской тональности, сливался в единый вопль, который ученые будущего, без сомнения, классифицировали бы как оружие неизбирательного психологического поражения. «С Днем Рождения тебя-я-я-я...» Они растягивали гласные, словно пытаясь вырвать из этого ритуального песнопения максимум унизительного потенциала. Мои мышцы окаменели. Тело, приученное реагировать на угрозу выпадом, блоком или смертоносным контрударом, впало в ступор. Оно не могло идентифицировать врага. Враг был везде. Он был в пропитанных сахарозой молекулах воздуха, в вибрирующих барабанных перепонках, в визуальном насилии, что разворачивалось перед моими глазами. Комната. Наша комната, некогда представлявшая собой идеальный образец разделения миров, граница между которыми была обозначена четкой демаркационной линией из клейкой ленты, теперь была осквернена. Моя сторона, территория ночи, упорядоченного хаоса и благородной монохромности, была захвачена. Цветные бумажные гирлянды, напоминающие выпотрошенные внутренности гигантских попугаев, свисали с потолка, нарушая безупречную геометрию паутины в углу. Надутые латексные сферы — желтые, розовые, голубые — парили в воздухе, словно опухоли, раздувшиеся от нездорового оптимизма. Их статическое электричество притягивало пылинки, создавая вокруг каждой ауру парящей грязи. Я зафиксировала в уме, что лопнувший шарик издает звук, сопоставимый со звуком выстрела из пистолета 22-го калибра. Это был единственный утешительный факт в сложившейся ситуации. На моей голове покоился объект. Коническая конструкция из картона, выкрашенная в ядовито-синий цвет и увенчанная помпоном из синтетических нитей. Я ощущала его как клеймо, как символ моей полной и безоговорочной капитуляции перед лицом безумия. Он слегка съехал набок, придавая моему образу оттенок трагической невменяемости. Вещь, мой единственный верный союзник, стоял на моем письменном столе, и его пальцы судорожно подергивались. Я видела его смятение. Его заставляли отбивать ритм проклятой песни, и каждый его стук по полированному дереву был криком о помощи. Мой взгляд, холодный и методичный, начал сканировать толпу, каталогизируя угрозы и предательства. Справа от меня, всего в полуметре, в воздухе висела аномалия. Визуальный парадокс. Праздничный колпак. Он был сделан из дешевого черного картона, имитирующего мой стиль, но его коническая форма была помята, а белый воротничок, который должен был быть внизу, был заменен криво приклеенной белой лентой. Он просто висел в пространстве на уровне моей головы, неподвижный, как таксидермированное насекомое. Конечно, он не просто висел. Его носила Агнес, моя самопровозглашенная ученица и фанатка, чья способность к невидимости превратилась из потенциально полезного навыка в инструмент для раздражающе близкого преследования. Ее присутствие было почти таким же удушающим, как и запах сахарной пудры. Слева, у окна, сформировалась каста аристократии. Бьянка Барклей, королева-сирена, стояла, скрестив руки на груди. Ее поза излучала царственное снисхождение. Она не пела; она лишь шевелила губами, и на ее лице играла легкая, хищная усмешка. Бьянка пришла не праздновать. Она пришла на казнь. Засвидетельствовать мое публичное унижение, чтобы затем, возможно, использовать его как рычаг давления на совете студенческого самоуправления. Предсказуемо. «Наблюдайте, Уэнсдей», — прошелестел голос Уимс у меня в сознании. — «Умение сохранять лицо в окружении идиотов — ключевой навык лидера. Мисс Барклей, например, справляется с этим безупречно». — Она не сохраняет лицо, она предвкушает мою смерть, — пробормотала я так тихо, чтобы никто, кроме меня, не услышал. «Детали», — отрезал призрак. Рядом с ней, в тени, практически сливаясь с ней, притаилась Йоко Танака. Вампирша даже не пыталась изображать участие. Ее глаза, скрытые за темными очками, несмотря на тусклое освещение комнаты, были устремлены в пустоту. Для существа, которое видело расцвет и падение Османской империи, эта подростковая вакханалия была не более чем назойливым жужжанием насекомого. Я испытывала к ее апатии долю уважения, омраченную, впрочем, презрением к ее пассивности. Настоящий хищник не игнорирует угрозу. Он ее устраняет. Дальше, у стола с закусками, произошло самое страшное преступление этого вечера. Пагсли. Мой родной брат. Он не просто присутствовал; он активно участвовал. В его руке был зажат кекс — чудовищное творение с фиолетовой глазурью и оранжевой посыпкой. И он ел его. С удовольствием. Глаза его были слегка расширены от сахарной эйфории. Он предал все, за что выступала семья Аддамс. Тьму. Страдания. Врожденную непереносимость глюкозы в ярких цветах. Мой брат стоял там, добровольно поглощая токсин, и на его лице не было и тени отвращения. Лишь тупое, коровье блаженство. Необходимо будет по возвращении домой провести с ним серию депрограммирующих бесед с использованием нового набора электродов, который мне подарил дядя Фестер. Возможно, еще не все потеряно. Мой аналитический взгляд скользнул дальше, зацепившись за еще одну аномалию. Аякс Петрополус. Он топтался у дверного проема, создавая ненужную пробку из менее решительных гостей. После их недавнего с Энид «расставания» — термина, который я нахожу смехотворно драматичным для описания прекращения базового социального физического взаимодействия — его присутствие здесь было тактическим нонсенсом. Он держал в руках небольшой, нелепо завернутый подарок и отчаянно старался не смотреть в центр комнаты, где находилась его бывшая... партнерша. Его змеи-волосы, обычно представляющие собой контролируемую угрозу, сегодня выглядели вялыми и подавленными, прячась под шапкой, словно разделяя уныние своего хозяина. Горгона, создание, одним взглядом обращающее живую плоть в камень, здесь выглядел как напуганный грызун, не знающий, в какую нору ему спрятаться. Его жалкий вид вызывал у меня не сочувствие, а острое, почти физическое раздражение. Он был слаб. И эта слабость все еще бросала тень на... нее. «Юношеская влюбленность», — с плохо скрываемым презрением прокомментировала Уимс. — «Хаотично, неэффективно и почти всегда заканчивается разочарованием. Вы правильно делаете, что держитесь от этого в стороне». Я бы с ней согласилась, если бы в следующий момент мой взгляд не уперся в эпицентр этого бедствия. В нулевую точку взрыва. Энид Синклер. Она стояла прямо передо мной, сияя. И я использую это слово в его самом буквальном, почти физическом смысле. Она была одета в свитер, который, казалось, связали из криков умирающей галактики — такой он был яркий. Розовые, оранжевые и фиолетовые нити переплетались в хаотичном узоре, который бросал вызов законам оптики и хорошего вкуса. Ее светлые волосы, с недавно обновленными цветными прядями, казалось, впитывали свет в комнате и преумножали его. Но самым невыносимым было ее лицо. На нем была написана такая неподдельная, концентрированная радость, такая искренняя вера в то, что она совершает доброе дело, что это граничило с клинической патологией. Ее глаза, широкие и полные щенячьего восторга, были прикованы ко мне, ожидая ответной реакции, которую я была так же способна произвести, как черная дыра — излучать свет. В ее руках, как священное подношение языческому божеству безумия, находился главный артефакт этого ритуала. Торт. Он был непропорционально большим, как минимум трехъярусным, и представлял собой монумент дипломатическому провалу. Его основное покрытие было выполнено в цвете, который Энид, вероятно, называла «радостный голубой», а я бы определила как «цвет химического отравления». По бокам этого сооружения взбирались фигурки из розовой сахарной мастики. При ближайшем рассмотрении они оказались волками. Маленькими, пухлыми, улыбающимися волками с кремовыми хвостами. Это была отвратительная дань ее ликантропической натуре. Но она попыталась. Нужно отдать ей должное, она предприняла попытку компромисса. Между розовыми волками, словно результат массового захоронения в кондитерской, были расставлены миниатюрные надгробия из черного шоколада. На одном из них кривой белой глазурью было выведено «R.I.P.», на другом — «Смертельно вкусный». Эта попытка интегрировать мою эстетику в ее мир цвета и сахара была настолько неуклюжей, настолько трогательной в своей наивности, что вызывала во мне эмоцию, еще более неприятную, чем чистая ненависть. Что-то похожее на... сбой в системе. «...С Днем Рождения, дорогая Уэ-э-энсдей...» Песня достигла своего крещендо. Ее имя, произнесенное хором этих людей, прозвучало как приговор. Свечи на торте — шестнадцать маленьких столпов огня — горели неестественно ровно и ярко. Их свет плясал в широко раскрытых, сияющих глазах Энид. Она сделала крошечный шаг вперед, приближая ко мне этот кондитерский кошмар. Мир сузился до этого торта, до ее сияющего лица и до последней, самой оглушительной ноты песни, которая сейчас обрушится на меня вместе с волной притворных аплодисментов и выжидающих взглядов. «...С Днем Рождения те-бя-я-я!» Оглушительный финал песни врезался в тишину, которая продлилась ровно четыре десятых секунды. Сразу за ним последовал шквал аплодисментов, редких и неуверенных со стороны аристократов у окна, но оглушительно-энтузиастических от остальной массы. Где-то в толпе кто-то счел уместным взорвать хлопушку. Разноцветное бумажное конфетти взметнулось в воздух, оседая на пол, на мебель, на мои безупречно черные волосы, словно перхоть арлекина. Энид, приняв этот звуковой штурм за одобрение, просияла еще ярче — я не думала, что это физически возможно — и сделала последний, решающий шаг. В этот самый момент один из желтых латексных шаров, паривший слишком близко к пламени свечей, достиг своего термического предела. <...ЗВУК ЛОПНУВШЕГО ВОЗДУШНОГО ШАРИКА, РЕЗКИЙ, КАК ВЫСТРЕЛ. КАДР ЗАМИРАЕТ...> Все застыло. Клочки разорванной желтой резины замерли в воздухе на полпути к полу. Конфетти, мгновение назад хаотично кружившееся, зависло в замысловатом узоре, нарушая законы гравитации. Лица гостей превратились в гротескные маски. Бьянка — со слегка приподнятой бровью. Йоко — с непроницаемым выражением абсолютного безразличия. Пагсли — с открытым ртом, из которого виден недожеванный кусок фиолетового кекса. Аякс вздрогнул от хлопка, и его лицо застыло в гримасе испуга. Вещь замер с поднятым указательным пальцем. Даже пламя шестнадцати свечей на торте застыло, превратившись в недвижные стеклянные язычки. И в центре всего этого — мы. Энид, застывшая в апогее своей лучезарной улыбки, ее глаза — два сияющих омута наивности. И я. Да-да. Вот эта девушка с лицом, выражающим экзистенциальную муку в терминальной стадии, на голове у которой нелепый картонный конус сполз на левую бровь, а в глазах застыло холодное обещание возмездия в адрес каждого присутствующего, — это я. Уэнсдей Аддамс. И вы, наверное, недоумеваете, какая именно последовательность катастрофических ошибок, тактических просчетов и чудовищных нарушений личных границ привела меня в эпицентр этого... красочного апокалипсиса. Что ж, история одновременно проста и до омерзения сложна. Для ее понимания потребуется провести вскрытие моего социального анамнеза. Начнем, пожалуй, с самого начала. С семьи. Ведь именно там всегда кроется корень всех патологий.

***

Я Аддамс. Это не просто фамилия. Это диагноз. Это приговор, вынесенный бледным, скучающим божеством с извращенным чувством юмора. Быть Аддамсом — значит существовать в состоянии перманентной, элегантной войны с миром пастельных тонов, принудительных улыбок и необоснованного оптимизма. Наш мир — это мир изящного тлена, романтики кладбищенских свиданий и семейных ценностей, которые большинство культур сочло бы достаточным основанием для экзорцизма. Корнем моей патологии, как и любой другой, является семья. Мои родители, Гомес и Мортиша, служат эталоном, золотым сечением некротического симбиоза. Их любовь — это не тихое пламя свечи, а неугасимый пожар в склепе. Отец смотрит на мать так, будто она — самое изысканное орудие пытки, когда-либо созданное, а она отвечает ему взглядом, полным обещаний долгой и мучительной агонии. Они танцуют танго на минном поле, обмениваются французскими любезностями, которые звучат как смертельные проклятия, и являют собой идеальный союз двух хищников, нашедших друг в друге достойного партнера для вечной охоты. Они — мой идеал. И мой крест. Они установили планку отношений на недосягаемую высоту абсолютной, всепоглощающей одержимости, рядом с которой все прочие формы человеческой привязанности выглядят как жалкая плесень на черством хлебе. Рядом с ними мои остальные родственники лишь дополняют картину нашего славного безумия. Дядя Фестер, ходячий генератор хаоса и статического электричества, с детства внушал мне, что лучший способ изучить анатомию — это собрать ее заново из нескольких разных существ, а любая социальная неловкость легко устраняется разрядом в двести тысяч вольт. Его советы, как правило, эффективны, но крайне непрактичны в условиях современного общества с его нелепыми законами об умышленном причинении вреда. Бабушка Фрамп, с другой стороны, представляет собой совершенно иной, куда более изысканный тип хищника. Ее территория — не туманные кладбища, а залы заседаний советов директоров. Она не варит зелья в котле; она организует враждебные поглощения и рушит финансовые империи одним телефонным звонком. Ее пророчества — это не бормотание над хрустальным шаром, а холодные, точные прогнозы рыночных тенденций, сделанные с такой стратегической безжалостностью, которой я могу только искренне восхищаться. Уверенa, она бы классифицировала эту вечеринку не как дурное предзнаменование, а как «непрофильный актив с неприемлемо высоким уровнем эмоционального риска», подлежащий немедленной и решительной ликвидации. Ее одобрение заслужить сложнее, чем пережить прямое попадание молнии, и именно поэтому оно так ценно. Мой брат, Пагсли, некогда был моим верным соратником в экспериментах, идеальным подопытным, чья высокая болевая толерантность и низкая скорость реакции делали его незаменимым. Но Невермор, этот инкубатор для заурядных сверхъестественных существ, оказал на него тлетворное влияние. Он стал… мягче. Его интерес к взрывчатым веществам сменился интересом к зомбиведению. Он променял радость от расчленения на радость от дрессуры нового мертвого питомца и общение с Оттингером. Его нынешнее состояние — поедание фиолетового кекса на вражеской территории — это не просто акт неповиновения. Это предательство. Симптом того, что вирус нормальности начал разъедать даже гранитные основы дома Аддамсов. Я же всегда считала себя апогеем нашей эволюции. Я унаследовала материнскую грацию и отцовскую безжалостность, приправив их собственным острым интеллектом и врожденной мизантропией. Мой путь был ясен: череда расследований, написание готических романов, вскрытие тайн и, возможно, трупов. Мое существование должно было стать шедевром мрачного искусства. Вместо этого, из-за одного незначительного инцидента, включавшего хищных рыб и команду по водному поло (они заслужили это, их командный дух был оскорбительно жизнерадостен), меня сослали. Сослали в это учреждение. В Академию «Невермор». Невермор — это не школа. Это социологическая петриева чашка, высокозащищенный террариум, где собраны самые предсказуемые образцы сверхъестественной фауны. Я прибыла сюда, ожидая встретить монстров, чудовищ, изгоев, чья боль и ярость могли бы сравниться с моими. Вместо этого я обнаружила клуб по интересам для подростков с особыми потребностями. Оборотни, вместо того чтобы упиваться своей звериной яростью, создают сложные социальные иерархии, основанные на том, у кого самая пушистая шерсть. Вампиры, бессмертные хищники ночи, озабочены в основном уровнем гемоглобина в пакетах с донорской кровью и последними трендами в готической моде. Сирены, способные подчинять волю смертных, используют свой дар, чтобы выиграть выборы в студенческий совет. Это не изгои. Это карикатуры. Их «уникальность» — это всего лишь еще одна униформа. Именно в этой среде я была вынуждена проводить свои полевые исследования. Мои наблюдения за представителями местной фауны лишь укрепили мое презрение к стадному инстинкту. Бьянка Барклей — идеальный образец альфа-самки, чья жажда власти столь же очевидна, сколь и скучна. Ее манипуляции примитивны, а амбиции не выходят за пределы этого маленького пруда. Аякс Петрополус — эволюционный курьез: существо с оружием массового поражения на голове, которое боится собственного отражения и обладает эмоциональной устойчивостью перепуганного хомяка. Проблема в том, что Невермор изменил меня на фундаментальном уровне. В свете последних событий он отнял у меня часть меня самой, и взамен подсунул… компанию. Первое, что я потеряла, — это мои видения. После финальной битвы с Крэкстоуном, после того как я сама заглянула за грань, эта способность просто иссякла. Вспышки будущего, которые были моим даром и проклятием, прекратились. В моей голове воцарилась непривычная, звенящая тишина. Но природа, особенно сверхъестественная, не терпит пустоты. «Пустоту всегда что-нибудь заполняет, мисс Аддамс», — раздался в моем сознании знакомый, безупречно поставленный голос, от которого по спине пробегает спектральный холодок. — «Иногда это мудрость. Чаще — сожаления. В вашем случае, боюсь, это я». Призрак Ларисы Уимс. Моей покойной директрисы. Она стала моим нежелательным спутником, призрачным супервайзером, который не может выписать мне взыскание, но с лихвой компенсирует это бесконечным потоком саркастических комментариев. Она — мой новый дар. Мое новое проклятие. Постоянное, невидимое для других напоминание о моих прошлых ошибках и будущих обязанностях. Ее присутствие — это новая форма пытки: постоянный надзор со стороны авторитетной фигуры, от которой невозможно избавиться. С появлением призрака в мою жизнь вторглась и другая, куда более осязаемая аномалия. Побочный продукт моей невольной славы спасительницы школы. Я называю ее Субъект «М». М — значит Мимикрия. Ее зовут Агнес. Рыжеволосая девушка с врожденной способностью к невидимости, которую она использует не для тактического преимущества, а для преследования. Она — мой персональный паразит. Ходячее доказательство того, что имитация является не столько формой лести, сколько ее самой жалкой и оскорбительной пародией. Она заплетает свои рыжие волосы в две жалкие косички. Она носит самодельные черные платья, в которых выглядит как неудавшаяся театральная декорация. Она пытается копировать мою невозмутимость, но в ее исполнении это выглядит как хронический запор. Ее раболепное обожание, ее постоянные попытки вторгнуться в мое личное пространство, используя свою невидимость, — все это нарушает единственный грех, который я считаю непростительным: нарушение суверенитета личности. Она — живой, дышащий (хоть и невидимый большую часть времени) аргумент в пользу евгеники. «Каждый лидер со временем обзаводится последователями», — бесстрастно констатировала Уимс. — «Это неизбежный атрибут власти. Ваша задача — научиться управлять ими, а не просто желать им мучительной смерти. Хотя последнее, признаю, порой приносит большее удовлетворение». Легко ей говорить. Она не вынуждена мириться с тем, что парящий в воздухе праздничный колпак следует за ней по пятам. И вся эта сложная экосистема из призраков-наставников и фанаток-невидимок вращается вокруг центрального элемента моей текущей дилеммы. Эпицентра хаоса, который упорно пытается пробить брешь в моей обороне. Субъект S-01. Энид Синклер. Моя первоначальная гипотеза заключалась в том, что Энид является результатом неудачного генетического эксперимента. Невозможно, чтобы одно живое существо содержало в себе столько противоречий. С одной стороны — физиология оборотня. Apex predator. Существо, созданное для охоты, борьбы и доминирования. Ее когти способны без усилий вспарывать листовую сталь. Ее сила и выносливость многократно превосходят человеческие. С другой стороны — ее фенотип. Психологический профиль, который можно описать как «взрыв на фабрике по производству сахарной ваты». Ее одержимость цветами, которые наука еще не успела классифицировать, ее зависимость от социальных сетей, где она транслирует каждую свою бессмысленную мысль, ее непоколебимый, иррациональный оптимизм… Все это не просто противоречило ее природе. Оно издевалось над ней. События прошлого года, кульминацией которых стала ее битва с хайдом, внесли существенные коррективы в мои исследования. Она трансформировалась. Пробудилась. Этот акт не просто высвободил ее зверя, он изменил ее на фундаментальном уровне. В ее походке появилась уверенность, которая раньше отсутствовала. В ее взгляде — сталь, которой не было. Она перестала извиняться за свое существование. Эта метаморфоза сделала ее из просто раздражающего фактора… интригующим. Опасным. Она перестала быть просто ходячим парадоксом; она стала парадоксом с подтвержденной летальной эффективностью. Это вызывало уважение. Теперь ее поведение модулируется новой переменной — присутствием Субъекта «М». Я наблюдаю за их взаимодействием с отстраненным интересом антрополога, изучающего брачные ритуалы примитивного племени. Это классическая внутривидовая борьба за ресурсы. Только в данном случае ресурс — это мое внимание. Энид в присутствии Агнес ведет себя иначе. Ее улыбка становится шире, но напряженнее. Громкость ее голоса увеличивается на 12 децибел, словно она пытается акустически заглушить конкурентку. Она чаще использует тактильный контакт, но не со мной, а с другими, словно демонстрируя свою социальную доминантность. Она постоянно пытается физически оказаться между мной и Агнес, даже когда последняя невидима. Энид инстинктивно чувствует ее присутствие и реагирует, как альфа-волк, защищающий свою территорию. Это захватывающе. И крайне утомительно. Ее трансформация породила новый ритуал в нашей вынужденной симбиотической жизни. «Протокол сдерживания», как я его для себя называю. В ночи, предшествующие полнолунию, когда ее инстинкты начинают обостряться, она добровольно запирается в усиленной стальной клетке. Я стараюсь каждый раз навещать ее. Официальная причина — научное наблюдение. Я слышу тяжелое дыхание, переходящее в рык. Скрежет ее когтей по стальным прутьям — звук, от которого у большинства существ кровь стыла бы в жилах. Я слышу глухие удары, когда она проверяет клетку на прочность. Я регистрирую данные: частоту вспышек агрессии, продолжительность люпиновой трансформации, уровень издаваемого шума. Но это не только сбор данных. Я знаю, и, что самое тревожное, я думаю, она тоже знает, что мое присутствие выполняет иную функцию. Я — ее якорь. Константа в уравнении ее безумия. Мое спокойствие — это единственное, что доказывает ей, что мир за пределами ее клетки все еще существует, и что она вернется в него, когда все закончится. Я не предлагаю ей утешения или пустых ободрений. Я просто… присутствую. Это самый странный и, пожалуй, самый важный эксперимент из всех, что я когда-либо проводила. И самый опасный. Опасность не в том, что однажды она может вырваться. А в том, что я обнаружила, что ее сдерживание стало для меня приоритетом. Мое исследование Энид Синклер привело к тревожному побочному эффекту: необъяснимым сбоям в моей собственной системе. Началось это с того инцидента после победы над хайдом. С объятия. Я классифицировала его как «аномальный, несанкционированный тактильный контакт». Но его последствия оказались долгосрочными. Иногда я до сих пор ощущаю фантомное давление ее рук на моей спине, аномалию в сенсорной памяти, которую я не могу стереть. Далее — мои реакции на внешние раздражители, связанные с ней. Например, на Аякса. Его меланхоличное присутствие после их разрыва вызывает во мне не логичное безразличие, а примитивную, иррациональную агрессию. Научное объяснение — я воспринимаю его как источник негативных эмоций для моего объекта исследования, что мешает чистоте эксперимента. Но то, что я чувствую, не похоже на научный интерес. Оно похоже на территориальный инстинкт. Желание не просто устранить помеху, а стереть ее с лица земли. И самое тревожное — физиология. Я зафиксировала устойчивую корреляцию между приближением Энид и необъяснимым учащением моего пульса. Моя гипотеза — это anticipatory stress response, упреждающая реакция организма на грядущую сенсорную перегрузку: ее громкий голос, ее яркую одежду, ее ауру неутомимого жизнелюбия. Мое тело просто готовится к обороне. Должно быть так. Любое другое объяснение выходит за рамки логики и здравого смысла. Оно ведет на территорию эмоций — болотистую, нестабильную местность, где я не желаю строить даже временный наблюдательный пост. И вот теперь я стою здесь, в центре квинтэссенции всего, что она собой представляет. Эта вечеринка — это не просто социальное сборище. Это ее мир. Ее язык. Это кульминация. Поле битвы. Энид организовала эту красочную атаку, чтобы доказать свое доминирующее положение, чтобы создать «событие», в котором Агнес не сможет с ней конкурировать. И тот факт, что она попыталась перевести его для меня, добавив черные надгробия на торт, не упрощает ситуацию. Он ее усложняет до бесконечности. Это не атака. Это… попытка коммуникации. Самая неуклюжая, самая раздражающая, самая оглушительная попытка коммуникации в истории. И я — ее единственный адресат. Вот так я и докатилась до жизни такой. Я перестала быть наблюдателем. Я стала трофеем. Территорией, за которую сражаются гиперактивный оборотень и навязчивая невидимка, в то время как призрак мертвой директрисы дает непрошеные комментарии с галерки. Они все чего-то от меня хотят. Реакции. Одобрения. Внимания. Они превратили мою жизнь в эксперимент, в котором я — и главный исследователь, и подопытный кролик одновременно. И сейчас от меня ждут следующего хода.

***

<...ЗВУК СНОВА ВКЛЮЧАЕТСЯ. РЕДКИЕ, НЕУВЕРЕННЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ СМЕШИВАЮТСЯ С ПРОНЗИТЕЛЬНЫМ ВИЗГОМ ХЛОПУШКИ...> Мир обрушился на меня лавиной. Замороженная сцена взорвалась движением и звуком. Шквал аплодисментов, который я до этого лишь предвидела, ударил по ушам. Бумажное конфетти, застывшее в воздухе, теперь оседало на мои плечи и волосы, словно разноцветная радиоактивная пыль. Мой взгляд, больше не скованный статикой момента, начал свой смертоносный обход, подтверждая и уточняя первичную оценку поля боя. «Время анализа прошло, мисс Аддамс», — прошелестел в моей голове голос Ларисы Уимс, теперь уже не спокойный, а несущий оттенок едкого предвкушения. — «Добро пожаловать в хаос. Ваши действия?» Мои действия? Моим первым инстинктивным желанием было задействовать протокол экстренной эвакуации, который обычно включал в себя создание паники, дымовую завесу и, при необходимости, применение парализующих токсинов. Но я была беззащитна, окружена. Мне оставалось лишь наблюдать. Мой взгляд метнулся к Бьянке. Как я и предполагала, она не аплодировала. Она лишь слегка постукивала пальцами по предплечью, а на ее лице застыло выражение энтомолога, с интересом наблюдающего, как его любимый паук вот-вот сожрет незадачливую муху. Она жаждала зрелища. Рядом с ней Аякс, вздрогнув от хлопушки, едва не превратил в камень свой собственный ботинок. Его взгляд был полон такого вселенского страдания, что это было почти оскорбительно. Неужели прекращение физического взаимодействия с Энид нанесло ему большую психологическую травму, чем встреча с воскресшим фанатиком-убийцей? Человеческие приоритеты не переставали меня удивлять. Пагсли, предатель рода, уже тянулся за вторым кексом, полностью игнорируя центральную драму. Я зафиксировала это для нашего последующего разговора. Он будет долгим и, для него, чрезвычайно болезненным. Затем мой взгляд зацепился за парящий в воздухе черный колпак справа от меня. Я чувствовала присутствие Агнес как статическое поле, как неприятный зуд под кожей. Она стояла слишком близко, и сам факт того, что она была невидима, делал ее вторжение еще более вопиющим. «Интересная тактика», — заметила Уимс. — «Стать невидимкой, чтобы быть ближе к объекту обожания. Это одновременно и трусость, и высшая степень навязчивости. Запишите, мисс Аддамс, это может пригодиться». Но все эти периферийные раздражители померкли, когда мой взгляд вернулся к эпицентру. К Энид. Пение стихло. Аплодисменты тоже. Десять глаз, словно голодные линзы микроскопов, были устремлены на меня, ожидая реакции. Эмоционального отклика. Возможно, улыбки. Наивные глупцы. Энид сделала последний шаг вперед, нарушив мою интимную зону — воображаемый круг радиусом в полтора метра, который я считала неприкосновенным. Пламя свечей отбрасывало танцующие блики на ее лицо, делая ее восторг почти демоническим. — Сюрприз! — ее голос был полон того щенячьего трепета, который обычно предшествует либо вилянию хвостом, либо разрушению дорогой мебели. — Тебе... нравится? Мой мозг, этот совершенный аналитический механизм, на мгновение завис. Слово «нравится» было неприменимо к данной ситуации. Оно не входило в мою систему координат. Я испытывала целый спектр ощущений: отвращение к цветовой гамме, раздражение от шума, презрение к бессмысленности ритуала. Но под всем этим, на самом дне этого токсичного колодца, шевелилось нечто иное. Что-то, что я отказывалась идентифицировать. Это было признание. Признание того титанического, абсурдного усилия, которое она приложила, чтобы перевести свой язык радости на мой язык мрака. Надгробия из черного шоколада были не просто украшением. Они были оливковой ветвью, протянутой над пропастью, разделявшей наши миры. Я прокрутила в уме сотни вариантов ответа, от простого и лаконичного «Нет» до детального описания того, как именно я планирую использовать этот торт для проведения следственного эксперимента по изучению скорости разложения сахара под воздействием соляной кислоты. Я остановилась на наиболее дипломатичном, как мне показалось, варианте. — Нравится — это сильная эмоция, Энид. В данный момент я испытываю острое желание использовать гильотину в декоративных целях. Конкретно — для этого кондитерского изделия. Тишина в комнате стала осязаемой. Кто-то нервно кашлянул. Я увидела, как Бьянка едва заметно улыбнулась. Вот оно, начало шоу. Но на лице Энид не было ни тени обиды. Напротив, ее глаза вспыхнули так, словно я только что решила сложнейшую загадку. Она широко улыбнулась, и эта улыбка была чистой, незамутненной победой. — Я знала, что ты это скажешь! — воскликнула она, и в ее голосе звенел триумф. — Поэтому я попросила поваров сделать начинку из красного бархата! Он будет выглядеть как настоящее место преступления, когда ты его разрежешь! Видишь? Я учла твои интересы! И вот тут моя система дала сбой. Критическая ошибка. Синий экран смерти в моем сознании. Она не просто угадала. Она просчитала мою реакцию и подготовила контрмеру. Она превратила мое саркастическое неприятие в часть своего плана. Это было… гениально. И невыносимо. «Впечатляюще», — сухо констатировал призрак Уимс. — «Мисс Синклер — не просто ходячий комок позитива. Она обладает тактическим мышлением. Она изучила вас, Аддамс. И использовала ваши же паттерны против вас. Вы недооценили свою соседку по комнате. Классическая ошибка». Я смотрела на нее, на ее сияющее лицо, и впервые за долгое время не знала, что сказать. Мой арсенал сарказма и угроз был обезоружен. Но вакуум, как известно, всегда чем-то заполняется. — Я уверена, Уэнсдей предпочла бы что-то более... фатальное. Голос был тонким, писклявым и отчаянно пытался звучать монотонно и низко, подражая моему. В воздухе рядом со мной сгустились тени. Секунда — и из невидимости проявилась Агнес. Она была именно такой, как я ее и запомнила: жалкая копия. Черное платье сидело на ней мешком, две рыжие косички топорщились в разные стороны. Но самым отвратительным было выражение ее лица — смесь раболепия и самодовольной уверенности. Она сделала шаг вперед, встав между мной и Энид. Это было дерзкое, самоубийственное нарушение всех социальных и территориальных границ. — Этот цвет вызывает мигрень, — продолжила она, презрительно кивнув на торт Энид. — Я могла бы испечь торт из черного шоколада и лакрицы. С украшениями из сахарного стекла в виде осколков. Без этих… вульгарных волков. Бросок перчатки был настолько явным, что я почти услышала лязг стали. В комнате воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Даже Пагсли перестал жевать. Энид перестала улыбаться. Вся радость и свет сошли с ее лица, как краска со старой стены. Ее губы сжались в тонкую, твердую линию. Я видела, как в глубине ее зрачков мелькнул золотой отблеск — отголосок ее волчьей сущности. Она не сказала ни слова. Но я услышала. Я услышала низкий, почти инфразвуковой рык, который родился где-то глубоко в ее груди. Ее плечи напряглись, а пальцы, державшие поднос с тортом, так сильно сжались, что побелели костяшки. Она сделала едва заметное движение, придвигая торт ближе к себе и ко мне, словно защищая свою добычу. Она смотрела на Агнес, и в ее взгляде не было ничего, кроме холодной ярости будущей Альфы, чью территорию посмел нарушить чужак. «А вот и кульминация!» — голос Уимс был полон почти академического восторга. — «Прямой вызов. Претендентка бросила вызов оборотню за право на ваше внимание. Вы — приз, мисс Аддамс. Приз в соревновании, о котором вы даже не просили. Это унизительно и восхитительно одновременно. Весь Невермор затаил дыхание. Они ждут вашего решения. Чью сторону вы примете?» Я окинула взглядом сцену. Агнес, самодовольно вскинувшая подбородок, уверенная в своей победе, ведь она предложила нечто «мрачное». Энид, дрожащая от сдерживаемой ярости, готовая в любой момент выпустить когти и решить вопрос единственным известным ей способом. И вся школа, превратившаяся в безмолвный Колизей, жаждущий крови или, на худой конец, слез. Я чувствовала их взгляды на себе. Я чувствовала их ожидания. И в этот момент, под этим невыносимым давлением, во мне что-то щелкнуло. Раздражение, дискомфорт, желание сбежать — все это испарилось, сменившись чем-то иным. Холодной, кристально чистой яростью. Они все ошибались. Агнес ошибалась, думая, что понимает меня. Энид ошибалась, думая, что может навязать мне свою радость. А все они ошибались, думая, что я — пассивный объект, который можно разыграть в их подростковой драме. Я медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Агнес. Я не сказала ни слова. Я просто смотрела. В мои глаза, я уверена, можно было заглянуть, как в пустой колодец, и увидеть на дне только свой собственный замерзший труп. Лицо Агнес дрогнуло. Ее самодовольная ухмылка начала таять, сменяясь неуверенностью, а затем и страхом. Я продержала взгляд ровно пять секунд. Этого было достаточно. Затем я полностью проигнорировала ее дальнейшее существование. Я повернулась к Энид. Та все еще стояла, напряженная как струна, ее взгляд метался между мной и ее соперницей. Я протянула руку. Не для рукопожатия. Не для объятия. Просто раскрытую ладонь. Мой голос прозвучал на удивление ровно и тихо, но в мертвой тишине комнаты он прозвучал как удар хлыста. — Нож. Энид вздрогнула, непонимающе моргнув. — Ч-что? — Нож, — повторила я, не меняя тона. Мой взгляд был прикован к ее глазам, и в нем не было ни сарказма, ни злости. Только приказ. — Ты сказала, что начинка будет выглядеть как место преступления. Я хочу провести вскрытие. Собственноручно. Секунда. Две. И затем до Энид дошло. Ярость в ее глазах сменилась удивлением, а затем — волной такого облегчения, что она, казалось, вот-вот расплачется. Но она не расплакалась. Вместо этого ее лицо озарила самая яркая, самая ослепительная, самая победоносная улыбка, которую я когда-либо видела. Она выиграла. И она это знала. Я услышала позади себя тихий, подавленный всхлип и короткий всплеск воздуха — Агнес снова стала невидимой и, судя по всему, поспешно ретировалась. «Решительно. Эффективно. Публичное унижение оппонента и одновременное поощрение союзника», — с ноткой искреннего одобрения заключила Уимс. — «Возможно, из вас все-таки будет толк, Аддамс». Возможно. А сейчас мне предстояло вскрыть этот чудовищный торт. И, как ни странно, я впервые за весь вечер чувствовала что-то, отдаленно напоминающее предвкушение.

***

Я не ухожу. Я не устраиваю резню. Я стою на месте, под пристальными взглядами всей школы, в этом идиотском колпаке, и методично, с хирургической точностью, разрезаю трехъярусное чудовище. Энид, быстро справившись со своей эйфорией, оказалась на удивление эффективным ассистентом. Она протянула мне нож — большой, с черной рукояткой, явно принесенный ею специально для этой цели. Когда моя рука взялась за рукоять, наши пальцы на долю секунды соприкоснулись. Ее кожа была неестественно горячей, словно от лихорадки. Я почувствовал резкий, как удар тока, импульс и немедленно отдернула руку. «Интересная биотермическая реакция», — бесстрастно прокомментировала Уимс. — «Либо у мисс Синклер поднимается температура, либо мы наблюдаем классическую физиологическую реакцию на эмоциональный стресс. Или... что-то еще». Я проигнорировала последнюю, совершенно ненаучную инсинуацию. С каждым разрезом торта толпа издавала приглушенный вздох. Красный бархат начинки действительно создавал иллюзию кровавого месива. Это было гротескно. Это было абсурдно. Это было, пожалуй, самое продуманное и пугающе точное проявление привязанности, с которым я когда-либо сталкивалась. Я клала куски на тарелки, которые мне подсовывала Энид, и наши движения стали слаженными, почти отрепетированными. Я — хирург, она — моя верная медсестра на этом кондитерском поле боя. Остальные ученики, осмелев, начали подходить и брать свои порции этого сладкого ужаса. Атмосфера из напряженно-драматической превратилась в странно-праздничную. Когда последний кусок был отрезан, а торт представлял собой руины, напоминающие место археологических раскопок, Энид тихо сказала, чтобы слышала только я: — Спасибо. Я посмотрела на нее. В ее глазах больше не было ни вызова, ни триумфа. Только тихая, почти уязвимая благодарность. — Я всего лишь предотвратила ненужное кровопролитие, — ответила я, вытирая липкий красный крем с ножа. — Агрессия Агнес была спровоцирована, а твоя защитная реакция была предсказуема. Вмешательство было единственным логичным шагом для деэскалации. — Нет, — она покачала головой, и на ее лице появилась та самая мягкая улыбка, которая раздражала меня меньше всего. — Спасибо, что... разрезала мой торт. Я не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула. Постепенно комната начала пустеть. Ученики, получив свою долю сахара и драмы, расходились, унося с собой неловкие разговоры и куски торта в салфетках. Вечеринка, так и не успев толком начаться, закончилась. Вскоре мы остались одни, если не считать Вещи, который с энтузиазмом убирал конфетти, и невидимого призрака, который, несомненно, продолжал свое осуждающее наблюдение. Комната выглядела как место побоища. Разорванные гирлянды, сдувшиеся шарики, липкие пятна на полу. Энид посмотрела на весь этот хаос и вздохнула. — Наверное, стоило заказать пиццу, — сказала она с ноткой усталости в голосе. — Нелогично, — возразила я, снимая с головы ненавистный колпак и бросая его в мусорное ведро. — Пицца не позволила бы тебе так эффективно утвердить свое доминирование над соперницей. Торт был стратегически верным выбором. Она посмотрела на меня, и на мгновение ее лицо стало серьезным. — Дело было не в доминировании, Уэнсдей. Я просто хотела сделать для тебя что-то... приятное. И снова это чувство. Сбой в системе. Неприятное, теплое ощущение в груди, которое я упорно отказывалась анализировать. Я перевела взгляд во двор, где была ее усиленная стальная тюрьма. — Скоро полнолуние. Нам нужно проверить целостность замков, — сказала я, меняя тему. Она проследила за моим взглядом. — Да. Нужно. Мы стояли в тишине посреди руин ее вечеринки. Странный, неожиданный мир воцарился между нами. Война, казалось, была окончена, и наступило перемирие. Вы спрашивали, как я докатилась до такой жизни? Я позволила переменной стать константой. Я допустила в свою идеально выстроенную систему хаос в лице одного гиперактивного оборотня. И теперь этот хаос… кажется, становится новым порядком. Порядком, где пытка может быть сладкой на вкус, иметь цвет красного бархата и сопровождаться тихой благодарностью, которая почему-то оглушает громче любого крика. Энид сделала маленький, нерешительный шаг ко мне. — Уэнсдей... — начала она, но осеклась. Я ждала. Впервые в жизни я не пыталась предугадать, проанализировать или пресечь. Я просто ждала, что будет дальше. В моей голове было на удивление тихо. Даже призрак Уимс, казалось, затаил дыхание, наблюдая за этим новым, неклассифицируемым экспериментом. Она так ничего и не сказала. Лишь протянула руку и аккуратно сняла с моих волос прилипший кусочек бумажного конфетти в форме дурацкой розовой звезды. Ее пальцы были легкими, почти невесомыми. И в этот момент я поняла, что мой полевой отчет о Субъекте S-01 безнадежно устарел. Все мои гипотезы были неверны. Это было не соперничество, не симбиоз и не аномалия. Это было что-то гораздо более сложное и, возможно, гораздо более опасное. И, что самое тревожное, я впервые в жизни не хотела это заканчивать. Я хотела посмотреть, что будет дальше.