Tenacious Illness | Хроническая болезнь | Недуг въевшийся в плоть

      Его голос был громким, а тон свирепым, а на лице застыла истерия, какой Чу Цюбай никогда прежде не видел. Если бы этот щенок не притворялся «белым лотосом», а с самого начала вёл себя так безумно…       Чу Цюбай, возможно, не полюбил бы его так сильно... Наверное.       Насчёт этого Чу Цюбай не мог ничего сказать наверняка. Он лишь чувствовал, что даже в таком случае вряд ли смог бы просто бросить Чу Цзянлая на произвол судьбы. Скорее всего, он бы просто раньше отвёл его к врачу, подлечить эту «деревянную голову», которая снаружи выглядела красиво, но внутри была совершенно ненормальной.       Телефон Чу Цзянлая некстати зазвонил. Игнорируя навязчивую мелодию и жужжание вибрации, он склонился ниже, яростно сверля взглядом лицо Чу Цюбая, а его глаза медленно наливались красным.       Красота – это всё-таки невероятное преимущество. Глубоко заложенная в человеческой природе привычка судить по одёжке, сама по себе порочна.       Зная, что перед ним ненормальный паршивец, Чу Цюбай, глядя на это лицо, всё равно не мог заставить себя чувствовать одну лишь чистую ненависть.       Чувства – это не машина, их нельзя точно контролировать, включая и выключая по щелчку. Сколько бы ни было гнева и ненависти, они не могут полностью перечеркнуть симпатию. Это как суп, в который переложили соли и пытаются спасти сахаром: в итоге он и солёный, и сладкий, несъедобное нечто, ни то ни другое.       Чу Цзянлай с холодным лицом сбросил вызов, но не прошло и секунды, как телефон зазвонил снова. С крайним нетерпением он взглянул на экран, с мрачным выражением нажал «ответить» и, поднеся трубку к уху, сердито уставился на Чу Цюбая.       – В чём дело?       Этот мерзавец, возможно, действительно страдал раздвоением личности. Он сердито смотрел на него покрасневшими глазами, одновременно отвечая на телефон. Его голос был холодным и жёстким, без следа всхлипов или нежности.       На другом конце провода была женщина, она говорила очень быстро.       У Чу Цюбая был отличный слух, поэтому даже без громкой связи он отчётливо слышал доносившийся из трубки встревоженный голос: [Что, чёрт возьми, происходит с "Цяньфан"?]       Чу Цюбай не знал, кто это, но само название «Цяньфан» заставило его мгновенно вскинуть голову.       – Я не в том положении, чтобы сейчас… [Мне нужны объяснения! Немедленно! Иначе я сама пойду и поговорю с Чу Цюбаем!]       Чу Цзянлай нетерпеливо нахмурился. Он бросил на Чу Цюбая мимолётный взгляд сверху вниз, и явно не хотел обсуждать это при нём. Поколебавшись секунду он медленно вышел на балкон, чтобы продолжить разговор.       – Что не так с «Цяньфан»? [Не прикидывайся идиотом!] – Шэнь Маньвэнь на том конце была вне себя от ярости. – [Ты прекрасно знаешь, как важна для меня эта компания! Как ты мог просто так отдать её ему?! Я ждала больше двадцати лет, чтобы наконец получить шанс вернуть её себе!]       Она проделала долгий путь, вернувшись в страну только ради того, чтобы призвать его к ответу.       – Он этого хотел, поэтому я ему отдал. В чём проблема? [А как же я?! Я твоя мать!]       – И что с того? – столкнувшись с чужим криком, Чу Цзянлай оставался абсолютно невозмутим. В его эмоциях не было ни капли колебания. Он не спеша прислонился к стеклянной двери балкона и холодно произнёс. – То, что нужно тебе, случайно понадобилось и ему. Я люблю его, а тебя нет. Подарить ему то, что хочешь ты, не так уж и неправильно. [Ах ты, неблагодарный сын! Я в муках рожала тебя и растила не для того, чтобы ты признавал врага отцом и объединялся с чужаками против меня! «Цяньфан» дело всей жизни твоего отца! Этот человек по фамилии Чу довёл нашу семью до гибели! Чем тебя так опоил этот Чу Цюбай?! Что в нём вообще такого хорошего! Ты совсем голову потерял?!]       – Мне нравится его «любовное зелье», – уголки губ Чу Цзянлая вдруг дрогнули в улыбке. Ему нравилось слушать, как другие описывают влияние Чу Цюбая на него, в этот момент он вдруг понял, почему некоторые правители соглашались стать безумными тиранами. Неизвестно, что за чувства были у мудрых монархов и добродетельных императриц, но Ю-ван из династии Чжоу точно обожал Бао Сы, а Ди Синь наверняка до безумия любил Дацзи¹. ¹Ю-ван и Ди Синь (Чжоу и Чжоу): Упоминаются легендарные «безумные» императоры, которые из-за любви к своим фавориткам (Бао Сы и Дацзи) забросили государственные дела и привели свои династии к краху.       Чу Цзянлаю льстило то, что Шэнь Маньвэнь обвиняет его в безрассудстве из-за Чу Цюбая. Он прищурился, с удовольствием глядя в окно:       – Он действительно замечательный. И хотя он не очень-то умеет готовить, его «зелье» я пью с огромным удовольствием. [Ты с ума сошёл!] – в ярости прокричала Шэнь Маньвэнь. – [Какой бы хороший он ни был, у него уже есть своя семья! К тому же, если он так добр к тебе, почему он не отдаёт тебе всё семейное имущество? В новостях пишут, что он упорно борется с тобой за «Цяньфан»! Он спит и видит, как бы забрать наследство! Приди уже в себя! Или ты всерьёз рассчитываешь, что этот братец, с которым у тебя нет ни капли общей крови, будет нянчиться с тобой всю жизнь?]       А почему бы и нет?       Радость мгновенно исчезла с лица Чу Цзянлая, оно вмиг помрачнело:       – Шэнь Маньвэнь, ты мне по-настоящему надоела. Раз тебе так дорог «Цяньфан», иди и забирай его сама. Но предупреждаю сразу: если посмеешь показаться на глаза моему брату, я закатаю тебя вместе с твоим молодым любовником в бетон и сброшу в Тихий океан. [Чу Цзянлай! Да ты!..]       – Денег, которые я тебе даю, хватит тебе до конца жизни. У меня всё хорошо, так что не изводи себя заботами. Жизнь, которую ты для меня спланировала, меня в целом устраивает, а что касается твоих поручений... цыц, они меня раздражают, так что справляйся с ними сама. Good luck, my dearest mum (Удачи, моя дорогая мамочка).       Чу Цзянлай сбросил вызов и обернулся. Он увидел, что Чу Цюбай стоит неподалёку и смотрит на него с каким-то странным, колеблющимся выражением лица.       – Что случилось? – он отодвинул балконную дверь и подошёл к старшему брату.       – Кто это был?       – Неважно кто.       Лицо Чу Цюбая было очень бледным. Он стоял в паре шагов от Чу Цзянлая, опустив глаза, и выглядел так, будто отчаянно нуждался в утешении. Чу Цзянлай протянул руку, желая коснуться его макушки, но тот уклонился.       Брат стоял совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но между ними словно пролегла целая галактика.       – Она сказала, что ей нужен «Цяньфан» и она хочет поговорить со мной, – Чу Цюбай кое-что расслышал, пока тот был у обеденного стола.       – Не обращай на неё внимания, – Чу Цзянлай, так и не дотронувшись до его волос, опустил пальцы и коснулся его щеки. С видом человека, который держит своё слово, он произнёс. – Не волнуйся. Раз уж я отдал её тебе, назад забирать не стану.       – Она... – Чу Цюбай слегка нахмурился и спросил. – Это Шэнь Маньвэнь?       Чу Цзянлай не стал отрицать и снова подчеркнул:       – Успокойся, никто не отберёт у тебя «Цяньфан».       «Цяньфан» уже был передан Чу Хуайнаню, и Чу Цюбай не думал, что кто-то сможет его отобрать. Куда больше его задело то, что Чу Цзянлай, как оказалось, всё это время поддерживал связь с Шэнь Маньвэнь.       Судя по их разговору, они общались как старые знакомые – это вовсе не было похоже на беседу людей, которые не виделись много лет.       Ну конечно. Чу Цзянлай и Шэнь Маньвэнь всё это время поддерживали связь. А может, Чу Чжэньтянь сам никогда и не пытался её оборвать.       Чу Цюбай горько усмехнулся, язык онемел, словно он проглотил горькую пилюлю, которую сам же и навлёк на себя. Оказалось, что с самого начала он был единственным, кто тешил себя иллюзиями. Обольщался, думая, что Чу Цзянлай любит его. Обольщался, пытаясь помочь ему найти мать, даже затеял расследование, чтобы вернуть ему материнскую любовь, которой тот был лишён долгие годы.       Как он мог быть таким глупым?       Всё это время он только и думал, как всё исправить, но ни разу не допустил мысли, что другому это, возможно, никогда и не было нужно. Стоило делу коснуться Чу Цзянлая, как интеллект Чу Цюбая, казалось, падал ниже среднего. Он вёл себя как идиот, который берёт на себя лишнее, вечно ошибается и лезет из кожи вон там, где это никому не в радость.       Он стоял неподвижно, с выжженным сердцем, позволяя Чу Цзянлаю гладить себя по щеке, небрежно и фамильярно, словно тот забавлялся с какой-то вещицей. Вкус подходящий, ценность посредственная, в руках лежит удобно, выбросить жалко, но это никогда не назовёшь любовью.       В час дня Чу Цзянлай тихо вышел из дома.       Чу Цюбай выпил воды, в которую подмешали седативное, и наконец уснул. Он так и не согласился подписать соглашение о разводе. Но Чу Цзянлай больше не хотел слушать, как брат унижает себя словами, и не стал на него давить.       Чу Цюбай не спал всю ночь. Он был в прострации, а его реакции замедлились, он походил на призрака, лишившегося части души. Это состояние напомнило Чу Цзянлаю время многолетней давности, когда брата только вернули домой после похищения. Тогда зрение Чу Цюбая уже начало улучшаться, зрачки активно реагировали на свет. Но после возвращения он целыми днями сидел заперевшись в комнате, стал нелюдимым, страдал от бессонницы, боялся света и не отвечал ни на один вопрос.       Его реакция совершенно не совпала с тем, что ожидал Чу Цзянлай.       Чу Цзянлай полагал, что по возвращении домой Чу Цюбай, остро нуждающийся в утешении, станет ещё более зависимым от него. В конце концов, они всегда были близки, а в своём дневнике Чу Цюбай даже признавался в запретной, тайной любви к нему.       Но очень скоро он понял, как ошибался.       Чу Цюбай стал беспрецедентно неразговорчивым и холодным.       Тот дождь, случившийся в день трагедии, будто утопил в себе весь его пыл и рвение.       Он больше не заговаривал с Чу Цзянлаем первым, а в его пустом, онемевшем взгляде больше не было той нежности и жара, от которых у Чу Цзянлая раньше жгло в груди и рождалось желание запереть брата где-нибудь подальше от всех.       Чу Цюбай перестал идти на контакт с кем бы то ни было, он утратил то сияние, которое обычно выделяло его в толпе и заставляло людей, затаив дыхание, смотреть только на него.       Чу Цзянлай чувствовал тревогу и раздражение, ведь брат больше не смотрел на него своими чистыми глазами с прежним обожанием.       У любой катастрофы должны быть выжившие, но, к несчастью, Чу Цюбай не смог из неё выбраться.       Сразу после возвращения он намеренно держал дистанцию со всеми, выходящую далеко за рамки обычного приличия. Но из-за какого-то необъяснимого тёмного влечения Чу Цзянлай не мог удержаться от того, чтобы подойти ближе: он часто притворялся милым, устраивая «внезапные нападения» и крепко обнимая брата со спины.       Реакция Чу Цюбая всегда была бурной: крики, дрожь, вплоть до неконтролируемых слёз.       Он истошно кричал «не трогай меня» или «убирайся», а затем, словно в безумии, бросался прочь от любых объятий и попыток сближения.       Чу Цзянлай, которого оттолкнули, естественно, сделал удивлённое и обиженное выражение лица, заставив своего брата, чьи глаза покраснели и были полны слёз из-за него, униженно извиняться перед ним и сказать, что он сожалеет.       – Прости, я только что проснулся, голова кружится... я не знал, что это ты.       Другим нельзя, а мне можно.       Чу Цзянлай умудрялся выуживать из этой простой фразы массу поводов для упоения и радостного предвкушения. Он был словно ребёнок, который вырывает чешую у русалки, чтобы заполучить жемчужину. Желая увидеть его слёзы, он отрубил его прекрасный чувствительный хвост, а затем с весёлым остервенением начал топтать окровавленную рану.       Жадный и порочный.       Чу Цзянлай ничего не смыслил в любви.       Если он чего-то хотел, то действовал по наставлениям Шэнь Маньвэнь: брал это силой, обманом или кражей, повинуясь лишь инстинктам.       Он был по-детски наивен и по-детски жесток. Ребёнок может из любопытства оторвать бабочке крылья, и Чу Цюбай был именно такой бабочкой в его руках.       Чу Цзянлай, которому не хватает эмпатии, никогда не узнает, что у Чу Цюбая была тяжёлая умственная одержимость любовью.       Он не смел больше никого любить, потому что чувствовал себя «грязным».       С тех пор каждый шаг, который он делал навстречу Чу Цзянлаю, был подобен походке русалки на обрубленном хвосте.       Превозмогая жгучую боль, он шёл словно по лезвию ножа, с трудом двигаясь вперёд лишь ради того, чтобы стать к нему ближе.       Тот мальчишка лгал ему: «Я единственный человек в мире, который любит тебя». И русалка с отрубленным хвостом поверила. Жаждая тепла его объятий, он сам пошёл навстречу злобному сорванцу. Он шёл, делая вид, что ему легко, оставляя за собой россыпь жемчуга и кровавые следы.       В девятнадцать лет Чу Цзянлай впервые узнал, что такое истинное насыщение.       Во сне ему часто являлось лицо брата.       Чу Цюбая тошнило из-за спазмов в горле, его промокшие от слёз ресницы мелко дрожали, а в уголках глаз разлилась пугающая краснота боли. Рубашка была полурасстёгнута, обнажая тяжело вздымающуюся грудь.       Такой незнакомый и в то же время близкий Чу Цюбай вызывал в душе Чу Цзянлая странное, острое удовольствие, граничащее с упоением от унижения и акта покорения.       Глядя на лицо брата, покрытое следами вожделения и хрупкости, он впервые почувствовал, как бешено колотится сердце и как свежая кровь стремительно разгоняется по венам.       Комментарии переводчиков: не знаю уже плакать или смеяться       – bilydugas господи помоги….за какие грехи я сейчас расплачиваюсь?….       – jooyanny