Глава 53: Неописуемая скорбь и непреходящая красота
24 мая 2026 г., 23:00
В полузабытьи Чу Цюбаю смутно казалось, будто его хрупкие, бледно-бирюзовые сосуды с тонкими стенками кто-то сжимает в ладони. Каждый удар сердца таил в себе трепет перед чужой властью. Тот человек был прохладным на ощупь: он бережно и детально поглаживал его подушечками мягких, гладких пальцев, раз за разом напоминая, что Чу Цюбай лишь вещь, принадлежащая ему без остатка.
Он беспомощно сорвался в сновидение, где Чу Цюбаю привиделось, будто Чу Цзянлай вот-вот женится. Чу Цюбай отчаянно хотел поговорить с ним, но во всех местах и при любых обстоятельствах Чу Цзянлай демонстративно избегал встреч.
Чу Цюбаю не оставалось ничего другого, кроме как искать его по всему свету, он даже побежал караулить его под проливным дождём. Он хотел в лицо спросить, почему тот внезапно женится, и смиренно, униженно умолять: если свадьба неизбежна, то не согласится ли Чу Цзянлай вернуть ему ту самую, самую дорогую вещь, которую Чу Цюбай когда-то ему подарил.
Чу Цзянлай выглядел всё таким же красивым, холёным и статным, в то время как поймавший его Чу Цюбай напоминал вымокшую до ниточки курицу. По сравнению с нарядной спутницей в роскошном вечернем платье, стоявшей подле брата, он казался жалкой, нелепой фигурой.
Они находились на премьере какого-то фильма. Показ уже завершился, и на абсолютно чёрном экране медленно поползли титры с названием картины: [Ненависть – это пепел любви].
На глазах у изумлённой толпы насквозь промокший Чу Цюбай, позабыв о всяком стыде, изо всех сил вцепился в ускользающую руку Чу Цзянлая, требуя возврата:
– Пожалуйста, верни мне это.
На лице Чу Цзянлая проступило отвращение. Он пытался вырваться, но брат намертво перехватил его запястье. Тогда Чу Цзянлай просто разжал крепко сжатый кулак и холодно бросил:
– Его больше нет, так что возвращать нечего.
Чу Цюбай посмотрел на его пустую ладонь, и его сердце будто сковало льдом. Дождевая вода стекала по прядям волос прямо в глаза, а голос сорвался на плач, лишённый всякого самоуважения. Он почти умоляюще повторил:
– Верни его мне.
Чу Цзянлай с презрением окинул его взглядом сверху вниз и отчеканил:
– Раз уж отдал мне, значит, оно моё.
– Какое же глупое сердце. Оно мне ни капли не нравится. Поиграл немного и сразу наскучило, давно выкинул. Что я тебе возвращать-то должен?
Чу Цюбай замер перед ним. Ему потребовалось много времени, чтобы переступить через остатки гордости и бесстыдно спросить:
– А как же твоя любовь?
В сказках говорят, что если тебе улыбнётся удача, то за преданное и упорное сердце ты обязательно получишь в награду светлую, драгоценную любовь.
Но Чу Цюбаю, очевидно, такое счастье не суждено.
Спутница Чу Цзянлая негромко поторопила:
– Цзянлай, ты скоро? Пойдём.
Чу Цюбай судорожно сжал пальцы ещё сильнее, спазматически впиваясь ногтями в дорогую ткань чужого костюма, но Чу Цзянлай ледяным движением стряхнул его руку.
– У меня не осталось для тебя лишней любви. Один лишь пепел, – он раскрыл ладонь, и на ней действительно лежало кольцо, испачканное серой золой.
Разумеется, Чу Цюбай прекрасно знал, что они никогда в жизни не смогут пожениться. И всё же он не раз представлял, как в будущем они могли бы просто купить парные кольца.
Если речь шла о Чу Цзянлае, то штамп в паспорте не имел значения. Если клятвы идут от самого сердца, им вовсе не обязательно требовать признания со стороны закона.
Закон – это всего лишь цепи, призванные сковать испортившиеся клятвы и уберечь стороны от взаимного нарушения уговора.
Кольцо, лежавшее на ладони Чу Цзянлая, было очень похоже на то, каким Чу Цюбай представлял себе символ любви и союза: строгий платиновый ободок, на внутренней стороне которого были выгравированы инициалы их имён. Вот только если надеть его, то взамен можно получить лишь глубокую, удушающую ненависть Чу Цзянлая.
Чу Цюбай преодолел тысячи миль только ради того, чтобы присутствовать на собственной казни.
Ненависть подходит на роль орудия убийства куда лучше, чем нож, она вырезает сердце целиком.
Чу Цюбай колебался. Он не хотел ненависти, но также чувствовал, что ненависть лучше, чем ничего. Последний остаток гордости помешал ему протянуть руку. Он всегда предпочитал ничего не иметь, чем иметь что-то меньшее, чем ему нужно. Как он мог протянуть руку и схватить ненависть, которая даже не удовлетворяла его потребности, просто чтобы заполнить пробелы?
Увидев его нерешительность, Чу Цзянлай тут же досадно нахмурился, счёл брата невыносимо занудным и отдёрнул руку, пряча кольцо с прахом ненависти обратно.
– Не хочешь и не надо.
Ливень за стенами был слишком сильным, и в голову Чу Цюбая, должно быть, залилось слишком много воды, раз уж он внезапно вцепился в него, точно в спасительную соломинку, и взмолился:
– Я хочу. Отдай его мне.
Его лицо пылало от стыда за собственную беспринципную неразборчивость, на нём отпечатались крайнее страдание и глубокий позор.
Чу Цзянлай лишь презрительно усмехнулся:
– А у меня уже нет времени тебе его отдавать.
– Я могу подождать.
Чу Цюбай назначил ему встречу на 31 ноября, чтобы забрать его пепел и ненависть.
Чу Цюбай договорился встретиться с ним тридцать первого ноября, чтобы забрать свой пепел и ненависть.
Однако, когда наступила последняя минута тридцатого ноября, Чу Цюбай, неотрывно дежуривший у календаря, своими глазами увидел, как листок перелистнулся сразу на первое декабря. И только тогда он вспомнил, что в ноябре нет тридцать первого числа.
Ему не достанется даже ненависть.
Ни клятв, ни любви, ни пепла… вообще ничего.
***
В кромешной тьме Чу Цюбай резко открыл глаза. Ему казалось, будто его поразил какой-то смертельный порок сердца: он судорожно хватал ртом воздух, вцепившись пальцами в грудь, и ему потребовалось немало времени, чтобы постепенно прийти в себя. Сердце колотилось как безумный барабан, а голова кружилась так сильно, что перед глазами плыла даже чернильная ночная высь. Обессилев от тяжёлого сумбура в мыслях, он снова закрыл глаза и вновь провалился в объятия жуткого, пугающего сновидения. В этот раз сон был ещё более странным. Ему приснилось, будто восьмидесятилетний Чу Цзянлай внезапно прислал ему письмо. В нём он сообщал, что наконец-то всё обдумал, готов развестись со своей второй половинкой и ждёт Чу Цюбая после обеда, ровно в три часа, у дверей Бюро по гражданским делам. Восьмидесятипятилетний Чу Цюбай по-прежнему оставался одинок. Они уже давным-домашнему оборвали все связи, но он неизменно и с тайным удовлетворением узнавал от общих знакомых, что у Чу Цзянлая всё прекрасно: счастливая семья, дом, куча детей и внуков. Письмо пришло зимой. На улице валил на редкость сильный снегопад, всё вокруг было укутано в серебристо-белый наряд, а тротуары и дороги полностью скрылись под толщей снега. Ослепительно белое полотно лежало плотным ковром, простираясь до самого горизонта, которому не было видно конца. Чу Цюбай несколько раз перечитал письмо и подпись Чу Цзянлая, но в итоге так ничего и не ответил. Лишь тихонько обругал его про себя: – Вот же глупый ты Дунгуа, совсем из ума выжил. Восемьдесят лет стукнуло, а дури как в восемнадцать, лишь бы устроить переполох на пустом месте, вечно страдает ерундой. И хотя он ворчал, он всё же взял свой костыль, без малейших колебаний толкнул дверь и побрёл на улицу, то и дело проваливаясь в глубокие сугробы. На заснеженной дороге не было ни единой машины. Чу Цюбай шёл очень долго и наконец добрался до крыльца Бюро по гражданским делам. Однако дежурный сотрудник вежливо сообщил ему, что из-за аномального снегопада у них сегодня выходной: учреждение закрыто, и никакие документы они не принимают. Но Чу Цюбай упорно оставался ждать у входа. Чу Цзянлай назначил ему встречу на три часа, а на часах было уже полтретьего. И он ждал. Ждал и ждал, с полудня до самых сумерек, пока окончательно не стемнело и вокруг не закрылись абсолютно все лавки и магазины. И только тогда окоченевший от стужи Чу Цюбай внезапно вспомнил: Чу Цзянлай действительно договорился встретиться в три часа, вот только конкретную дату он так и не указал. Вглядываясь в ночное небо, на котором не было ни единой звёздочки, Чу Цюбай ощутил на удивление глубокое, абсолютное спокойствие. Он прождал всю свою жизнь, так что теперь ему было совершенно плевать, если придётся подождать ещё немного. Служащий Бюро по гражданским делам участливо попытался его образумить: – Возвращайтесь домой, на улице жуткий холод. Время такое позднее, кто теперь придёт? Уходите, идите домой, тот, кого вы ждёте, уже не появится. Но Чу Цюбай не мог вернуться. Путь, который он проделал сюда, был слишком долгим. Он растратил на него все силы и всё мужество, накопленные за долгую жизнь, и поворачивать назад было уже слишком поздно. Его любовь была похожа на корабль, который внезапно пошёл ко дну в безвестных, затерянных водах где вся команда погибла, и не спасся никто. И потому никому и никогда не узнать, какой жестокой и сокрушительной ценой дались ему эта стойкость и одинокая отвага посреди бушующего шторма. Ведь когда-то и у него была эта слепая, отчаянная смелость идти наперекор всем этическим нормам и запретам. Было это упрямое, недалёкое безрассудство: прекрасно понимая, что совершает ошибку, всё равно идти до самого победного конца. Сквозь завывание ветра и летящий снег Чу Цюбай вдруг вспомнил, что когда им было по двадцать с небольшим лет, Чу Цзянлай совершил один очень странный поступок. Тогда он использовал безопасность законной жены Чу Цюбая и её ещё не рождённого ребёнка, чтобы угрожать ему, вынуждая признать, что тот любит только его одного. Чу Цюбай ни разу так и не соизволил произнести эти слова вслух, но про себя неизменно думал: на самом деле брату вовсе не обязательно было заходить так далеко. Чу Цзянлаю не имело смысла вытворять всё это, он и без того всегда получал свой удовлетворительный ответ. Ведь на некоторые вопросы само молчание служит ответом. Мягкость – это ответ, инициатива – это ответ, слепое потакание и постоянные уступки – всё это тоже ответы. Раньше, как бы больно ни было Чу Цюбаю, он всегда оставался на месте и ждал. Даже будучи израненным с ног до головы, он позволял себе сбежать лишь туда, откуда до Чу Цзянлая было рукой подать, чтобы в одиночестве зализывать раны. Без всякого кнута и пряника в самых глубинах сердца Чу Цюбая был надёжно сокрыт ответ. Ответ, который он, как бы мучительно ни было, как бы сильно ни колебался и как бы отчаянно ни желал всё исправить, был абсолютно бессилен изменить или переписать. Ещё в свои тринадцать-четырнадцать лет, когда он впервые открыл двери своей комнаты перед босоногим Чу Цзянлаем, Чу Цюбай, который никогда и никого не пускал в своё личное пространство, прекрасно понимал, что он совершает непоправимую, фатальную ошибку, от которой невозможно уберечься и у которой есть чёткий привкус рока. Оставшись в полном одиночестве, Чу Цюбай тихо просидел у дверей Бюро целые сутки. Когда небо снова начало едва заметно светлеть, к нему подошёл какой-то прохожий. Протянув ему стакан овсяного молока, он с жалостью произнёс: – Выпей это. Выпьешь и тебе больше не придётся ждать. Исчезнут и ожидания, и эта непреходящая боль. Чу Цюбай тут же отозвался: – Мне не больно. Незнакомец посмотрел на него с кротким выражением лица, словно сошедшая на землю богиня охоты Артемида, щедро дарующая смертным надежду и новую жизнь. Перед лицом божества Чу Цюбай больше не желал лгать. Он поднял голову, взглянул на предрассветное небо и, осознав, что, похоже, действительно больше никого не дождётся, спокойно спросил: – Что это? – Дитя моё, это овсяное молоко, в которое подмешали немного мышьяка. Чу Цюбай облегчённо выдохнул: – О, так это всего лишь мышьяк. А он как раз немного проголодался. Человек не должен из-за голода глотать мышьяк, но Чу Цюбаю было можно, ведь он уже давно не хотел жить. Он по горло сыт страданиями, сыт бесконечным ожиданием, сыт ревностью, сыт необходимостью лицом к лицу сталкиваться с тайными желаниями своей души и при этом изо всех сил подавлять даже мысль о том, чтобы обнять любимого человека. Слишком тяжело скрывать боль и сдерживать любовь. А когда надежды на ожидание нет, лучше уж умереть… так будет быстрее. Смерть – это самое простое решение, которое только может принять человек. Она отсекает все извилистые, тернистые пути, делая всё лаконичным и ясным. Раз уж в финале все дороги всё равно ведут к одному исходу, зачем тогда цепляться за жизнь и терпеть эти ненужные муки? Он принял стакан и под шёпот благословений и одобрения осушил его до дна. Время потекло вспять посреди завывающей метели. Чу Цюбай против воли оторвался от земли и, точно одинокая нить ряски, устремился вслед за призрачным временем прямиком в следующее сновидение. В тусклом свете лампы на краю постели сидел человек, одетый с иголочки. Его лицо скрывала маска, а в руке он сжимал жужжащую, вибрирующую тату-машинку. Двадцатичетырехлетний Чу Цюбай был вынужден стоять на коленях, обливаясь потом от сильной боли. Огромная, вызывающе яркая коричнево-красная роза раскинулась от его поясницы и ниже, воплощая в себе пугающую и болезненную красоту. Из-за того, что он слишком долго оставался в одной позе, его ноги ослабли, а колени начали дрожать. Стоило ему пошатнуться, как чья-то рука тут же легла ему на затылок, заставляя подчиниться, словно пойманное существо, лишённое воли. Сзади донёсся тихий, знакомый смешок. Голос принадлежал Чу Цзянлаю, который с насмешкой произнёс: – Чу Цюбай, ты совершенно бесполезен. В этот момент в глазах Чу Цюбая, полных слёз от долгого терпения, промелькнуло осознание. Увидев Чу Цзянлая, он почувствовал, что его борьба за жизнь или желание встретиться с кем-то в последний раз больше не имеют значения. Он ощутил полное изнеможение и готовность сдаться. Пытаясь вырваться из роли жертвы, Чу Цюбай перевернулся, схватил вибрирующую тату-иглу позади себя и появившееся из ниоткуда лезвие и яростно полоснул себя по запястью. Но ожидаемого фонтана крови не произошло. Это было даже страшнее смерти. Лезвие между его пальцами внезапно превратилось в комок мягкой ваты, а затем исчезло в воздухе. Чу Цзянлай снял маску, и на его лице сияла торжествующая улыбка. – Чу-гэ, неужели ты думал, что это так просто? – спросил он с издёвкой. Он заявил, что судьба Цюбая теперь неразрывно связана с ним, и побег невозможен. – Ты хочешь умереть, не так ли? Тогда умри в моей постели. Для тебя смерть рядом с моей подушкой – идеальная смерть. Внезапно запястья Чу Цюбая сковали невидимые путы, подобные цепям или лозам, которые удерживали его на месте. Легкомысленная улыбка Чу Цзянлая была чарующей, как мак, ядовитее мышьяка. Ядовитая роза на теле Чу Цюбая была отражением его внутреннего состояния. В глубине его сердца таилось нечто столь же прекрасное, сколько и разрушительное. Он одновременно восхищался этой красотой и страдал от неё, медленно разрушая себя изнутри. Спасение или оцепенение, кто мог даровать ему быструю смерть? Он был просто жив, но не здоров. Какое преступление он совершил? Небеса приговорили его к высшему наказанию - к тому, чтобы его лицо прижималось к подушке его любимым младшим братом, чтобы его ворочали и бросали, пока кости не начнут трещать. Чу Цзянлай смотрел на него сверху вниз, на его лице читались презрение и обида. В бесконечной, изнуряющей тряске кошмара Чу Цюбай отчаянно пытался вырваться из невидимых пут. Он освободил руку и коснулся только что заточенной тату-иглы у кровати. Он изо всех сил пытался уколоть иглой своё запястье и ввести иглу в кровеносный сосуд, желая пронзить всю вену, а лучше отсечь кисть. Но почему-то не вытекло ни капли крови. Кожа была очень тонкой, и фиолетовые вены на запястье были ясно видны. Чу Цюбай долго пытался разрезать иглой, но не мог ни разрезать, ни проколоть. Презрительный смех Чу Цзянлая преследовал его даже там. Тот наблюдал за его мучениями с холодным безразличием, ожидая финала. Этот леденящий душу взгляд заставлял Чу Цюбая дрожать от ужаса. Он боялся, что другая сторона спросит его, почему он не умер. Как мог уважаемый заведующий хирургическим отделением, «лучший хирург» города Цзянху, не суметь перерезать простую вену на запястье? Если бы он действительно хотел умереть, почему бы ему просто не полоснуть ножом по сонной артерии? Он медленно возился над веной на запястье, делая вид, что умирает, но после всего этого крови не пошло. Вероятно, он не хотел умирать. Его долгое существование было доказательством того, что он не хотел умирать. Чу Цюбай держал стальную иглу, но никакое членовредительство не могло выжать кровь. Ему не удалось умереть сразу, и его разъедали чувство вины и срочность. Его сердце было похоже на сухое, потрескавшееся дерево, трещавшее снизу вверх, и всё было уничтожено. Чу Цзянлай наконец потерял терпение, встал, скрестил руки, опустил голову и сказал ему со злобной улыбкой: – Разве ты не хочешь умереть? Хорошо, тогда умри за меня.***
Удушающий кошмар оборвался на этом моменте. Чу Цюбай резко, в холодном поту, сел на постели. Спавший рядом Чу Цзянлай тоже мгновенно проснулся. Почувствовав, насколько сильно дрожит и горит его брат, он тут же включил свет. В его взгляде теперь не было и следа той жестокости из сна только глубокая тревога. В мягком оранжевом сиянии лампы лицо Чу Цзянлая выглядело необычайно мягким. С трудом проснувшись, он обеспокоенно спросил: – Что случилось? Чу Цюбай не мог найти слов. Он всё ещё находился в плену пережитого ужаса и чувства вины. Окоченевший и бледный, он лишь спустя долгое время смог выдавить из себя: – Прости меня, Чу Цзянлай. Я всё ещё жив. Остатки сна улетучились мгновенно. Глядя на бледное лицо Чу Цюбая, который виновато извинялся за своё присутствие, Чу Цзянлай словно был поражён ударом тока. В его груди возникла пугающая, опустошающая пустота. Вид сломленного брата вызвал у него острую панику; руки стали холодными, а сердце забилось в бешеном ритме. Пульс взлетел с привычных семидесяти пяти ударов в минуту до ста пятидесяти. Чу Цзянлай не мог поверить, что всего одна фраза Чу Цюбая способна вызвать у него такое физическое и душевное страдание. Автору есть что сказать: Эта глава такая чистая!! Почему она снова заблокирована? Она же о татуировках! Так мило! Комментарии переводчиков: кто-нибудь, давайте скажем ей… – bilydugas
