Палисандровые чётки

Уже которую ночь Жану снится: его руки, грешные руки, посмевшие ласкать маршала Каучона, обугливаются дочерна и на всём оставляют угольные следы, как бы он ни пытался отмыть пальцы. Жан просыпается рывком и, на ощупь зажигая свечу, рассматривая себя в бледном её свете, почти не дышит, пока не убеждается: руки у него обычные, человеческие. Но это утешает лишь на мгновение, ведь грех (все его грехи) никуда не девается, и тогда он молится, непрестанно перебирая чётки, до самого рассвета… или скорее пока усталость не погребёт под собой и он не проснётся ещё раз, через несколько часов, свернувшись в клубок на полу. Он слишком человечен, слишком сосредоточен на телесном — всегда таким был. Жан приучился не обращать внимания на духоту в покоях, тесный ворот сутаны, чересчур шершавую ткань одежды, даже на мучительно тянущий голод, — но провести всю ночь в молитве ему редко удавалось: как ни кусай губы, ни щипай себя за нос, рано или поздно усталость возьмёт своё. Ночная месса — это, конечно, другое. Мессы наполняют теплом, щекочущим под рёбрами, и ощущением созвучности с миром, пения в унисон; особенно рождественские, Жан радовался им, как радовались, должно быть, волхвы Вифлеемской звезде и Младенцу. Он помнит первую отслуженную мессу и дрожь в руках не от волнения — от восторга; помнит пусть и не все, но многие из последующих. Помнит последнюю — перед казнью Жанны. В Англии он чужой, он не знает никого, кроме маршала, и новая паства, где бы она ни была: в Кентербери, в Йорке, — встретит его настороженно, если не враждебно. А любила ли вас, грешного, паства во Франции, а, епископ Тальбу? Он её — да; и предательство, побег — незаживающая рана в груди. Может быть, вовсе не руки обуглились, а ваше сердце, вот и ноет теперь непрестанно? Жан знает: глупо пытаться закрыть эту страшную, с каждым днём растущую рану влюблённостью в английского маршала; вы же не верите, епископ, что он будет безгранично вам принадлежать? Но — пытается, он пытается, и иногда, просыпаясь от кошмаров, чувствуя свои руки одеревеневшими, мёртвыми, он представляет, как Петер касается их поцелуями и пепел осыпается хлопьями. До чего постыдно. Эти фантазии недостойны епископа. И тем более недостойно думать о том, как маршал мог бы задрать его камизу и так же, как рук, коснуться груди… Но вы ведь думаете, епископ, и каетесь, и думаете снова; и он не первый у вас — да, вы не слишком опытны в поцелуях и сексе, но всё же маршал не первый, кому вы отдались — или, может, кто отдался вам? Доносились ли до него слухи о ваших грехах? Верил ли он? Понял ли он, когда в тот вечер… …и когда после вы пришли в его покои в поисках то ли света, то ли, напротив, настолько густой тьмы, чтобы грехи скрылись в ней, неразличимые; когда вы сели в кресло и позволили себе несколько долгих секунд не прятать вожделение во взгляде; когда он опустился перед вами на пол, коснулся губами колена, взглянул снизу вверх из-под ресниц… Понял ли маршал, какого грешника привёз он в Англию, какого грешника он собирается сделать архиепископом? Может быть, это понимание пришлось ему по душе?.. Жан видит в мутных зеркалах (они развешаны по всему замку, вы настолько самовлюблённы, маршал Каучон?) чересчур бледную кожу и синяки под глазами — следы бессонных, кошмарных ночей. Петер видит тоже — заботливо интересуется за завтраком: — Нервничаете из-за смены статуса? Он и правда заботлив и учтив, и Жан безмерно благодарен — насколько позволяют дыра в груди и глупая влюблённость, — что Петер охотно составляет ему компанию за завтраками, обедами и ужинами и выдумывает всё новые способы развеивать хандру, подступающую тем ближе, чем дольше Жан не покидает замок из-за непогоды. Он надеялся, что полегчает после смены декораций — переезда в Англию; теперь надеется, что увлекут новые обязанности, не оставив времени для хандры. Может быть, — на это Жан надеяться не смеет — Петер проводит с ним время потому, что тоже что-то чувствует к нему. Секс ничего не доказывает: им можно заниматься и без любви, на одном только плотском желании (как это всегда делали вы, да, епископ?); к тому же маршал говорил о награде — не посчитал ли он секс платой наподобие сана архиепископа, едва ли требующей от исполнителя чувств? — Слегка, — отвечает Жан на повисший в воздухе вопрос. Его задумчивость Петер без лишних подсказок спишет всё на те же нервы, правда? Но когда Петер, прищурившись, спрашивает: — Могу я что-нибудь для вас сделать? — Жан выдыхает, почти не колеблясь: — Поцелуйте меня. — И внутренне сжимается, ожидая, что Петер рассмеётся: о, епископ, вы что же, после того вечера решили, что я готов и дальше предлагать вам своё тело? Или: и как же мой поцелуй успокоит ваши нервы? Но Петер оглядывает его хищно, облизывает губы и мурлычет: — После завтрака. В моих покоях. …И когда Жан, робея, садится в то же кресло, Петер действительно целует — кончики пальцев, ладони, запястья; мочки ушей, виски, переносицу; край челюсти, шею, скрытые сутаной ключицы… Эти поцелуи почти целомудренны, ведь Петер так и не касается его губ; но от каждого сбивается дыхание — на самом деле они низменно плотские, подчёркивающие влечение к телу. Эта лесть слаще любых слов — хотя не вы ли с горечью думали, что плотского влечения недостаточно, что хотелось бы ещё и чувств? Но пусть так, пусть хотя бы так: это лучше, чем быть пешкой в руках английского маршала, нужной ему исключительно чтобы убрать с доски другую фигуру. Тем более от каждого поцелуя, кажется Жану, с уставшего, измученного тревогой и болью тела осыпается чёрный пепел. И если любовь Господа больше не исцеляет его — может быть, исцелит любовь человеческая?