Липкая паутина на двоих.

Дождь за окном барабанил по стеклу однообразной мелодией, смывая с Нью-Йорка дневную грязь и грехи. В квартире Питера Паркера царил уютный хаос: стопки книг по физике, разобранные гаджеты и натянутая между стен паутина, на которой сушились его поврежденные в сегодняшней стычке трико. Сам Питер стоял спиной к комнате, глядя на радужные разводы от неоновых вывесок, плывущие по мокрому асфальту. Он был без маски, и на его лице застыла усталая гримаса. Сегодняшний бой с очередным сумасшедшим в мощном экзоскелете обошелся дорого — синяк под ребром нылом огненной пульсацией, а в душе скреблись назойливые кошки сомнения. — Эй, Паучок, если будешь и дальше так драматично смотреть в окно, я начну думать, что ты герой из дешевого нуарного детектива, — раздался голос с дивана. Питер обернулся. Уэйд Уилсон, он же Дэдпул, развалился на его потертом диване, закинув ноги на подлокотник. Его красно-черный костюм был снят до пояса и небрежно брошен на пол, обнажив шрамы, покрывавшие тело причудливым, жутковатым узором. В руках он держал кружку с какао — Питер настаивал на чем-то безалкогольном, зная, как алкоголь будит в Уэйде демонов. — Просто думаю, — тихо сказал Питер. — Опасное занятие. Приводит к облысению и запорам. Проверено на личном опыте. Хотя со вторым у меня все в порядке, спасибо моей божественной метаболизме, — Уэйд поставил кружку и поднялся с дивана, подойдя к Питеру. Его движения были плавными, кошачьими, несмотря на грубую силу. — Серьезно, Паученький. Что-то случилось? Близость Уэйда была одновременно и пугающей, и притягательной. От него пахло порохом, кровью и чем-то еще, сугубо «Уэйдным» — смесью дешевого одеколона и безудержной жизни. Питер почувствовал, как напряглись его мускулы, но не от страха, а от чего-то другого. — Просто... сегодня было тяжело. Иногда кажется, что все это бессмысленно. Появляется новый злодей, я его останавливаю, появляется следующий. Как белка в колесе. — Ага, только вместо орешков — синяки и моральное истощение, — Уэйд кивнул, его взгляд, обычно безумный, сейчас был непривычно серьезным. Он прикоснулся пальцами к синяку на ребре Питера. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Питер вздрогнул. — Эй, осторожно, я хрупкий. — Знаю, — прошептал Уэйд, и его голос потерял привычную шутовскую окраску. Он стал низким, бархатным. — Я знаю каждую твою царапину, Паркер. И каждую трещинку в этом твоем добром, слишком добром сердце. Питер замер. Он смотрел в глаза Уэйда — коричневые, удивительно выразительные, несмотря на шрамы вокруг. В них он видел не безумие, а понимание. Глубокое, почти болезненное понимание. Уэйд видел его. Не символ, не героя, а просто Питера. Со всеми его страхами, сомнениями и этой вечной, ноющей усталостью. Уэйд медленно, давая Питеру время отстраниться, наклонился и прижался губами к его синяку. Губы были обжигающе горячими на прохладной коже. — Уэйд... — имя сорвалось с губ Питера скорее как стон, чем как протест. — Я здесь, — просто ответил Уэйд, не отрываясь. Его руки скользнули по бокам Питера, ладони легли на лопатки, чувствуя напряжение мышц. — Дай мне. Дай мне это. Все твои боли, все твои глупые мысли. Я их съем. У меня метаболизм железный, перевалю. Питер закрыл глаза, позволяя волне тепла накрыть его. Это было странно. Неправильно. Безумно. Но с Уэйдом все всегда было именно таким. Он был хаосом, в котором Питер, вопреки всему, находил покой. Именно Уэйд сделал первый шаг. Всегда. Он был активатором, катализатором, той силой, что вытаскивала Питера из скорлупы его собственных переживаний. Как сейчас. — Хочешь, чтобы я ушел? — тихо спросил Уэйд, его губы в сантиметре от губ Питера. Питер покачал головой. Нет. Он не хотел, чтобы Уэйд уходил. Никогда. Этот безмолвный ответ стал всем, что было нужно Уэйду. Он закрыл оставшееся расстояние и поцеловал его. Это был не нежный, исследовательский поцелуй. В нем была вся ярость Уэйда, вся его боль и вся его странная, исковерканная нежность. Это был поцелуй, который заявлял: «Я знаю, что я монстр, но я твой монстр». Питер ответил с такой же силой, впиваясь пальцами в его плечи, притягивая ближе, как будто пытаясь вобрать в себя часть его бесконечной, неукротимой жизни. Они двинулись к спальне, спотыкаясь о разбросанные вещи, не разрывая поцелуя. Это было похоже на танец — неуклюжий, страстный, полный отчаянной потребности. В спальне, в полумраке, Уэйд стал тем, кто контролировал ситуацию. Он был уверен в себе, почти властен. Его руки, привыкшие к оружию, были невероятно нежны, когда он снимал с Питера остатки одежды. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — продуманным. Он вел Питера, как опытный проводник ведет путника через лабиринт его собственных желаний. — Расслабься, малыш, — прошептал Уэйд, укладывая его на простыни. — Сегодня твоя работа — получать удовольствие. Моя — обеспечивать его. И поверь, я беру за свою работу очень дорого. Обычно души невинных, но для тебя сделаю скидку. Твоя и так уже немного помята. Питер фыркнул сквозь слезы, которые сам не заметил, как навернулись. С Уэйдом даже в самый интимный момент невозможно было без сарказма. Но потом слова потеряли смысл. Остались только ощущения. Горячее дыхание на коже. Шероховатость шрамов под пальцами Питера, которые он исследовал с благоговейным ужасом. Гладкость неповрежденных участков кожи. Губы Уэйда, вырисовывающие путь по его шее, ключицам, груди. Уэйд был внимателен к каждой реакции Питера. Он считывал малейший вздох, легкую дрожь, напряжение мышц. Он знал тело Питера лучше, чем сам Питер, казалось, знал его. Он нашел каждую болевую точку, чтобы избежать ее, и каждую эрогенную зону, чтобы воздать ей должное. Когда они наконец соединились, Питер издал сдавленный крик, впиваясь пальцами в простыни. Это было интенсивно. Ошеломляюще. Уэйд заполнил не только его тело, но и все пространство вокруг, вытеснив собой все тревоги и мысли. Он двигался с первобытной, животной силой, но его глаза, прикованные к лицу Питера, были полны такой концентрации и нежности, что у Питера перехватило дыхание. — Смотри на меня, — хрипло приказал Уэйд. — Я хочу видеть твои глаза. И Питер смотрел. Он тонул в коричневых глубинах, видя за вспышками безумия ту самую стабильность, которую искал. Уэйд был хаосом, но он был его хаосом. Предсказуемым в своем непредсказуемом стремлении быть рядом. Это было не просто сексом. Это было сражение и капитуляция одновременно. Это было принятие. Питер принимал всего Уэйда — с его шрамами, его болью, его язвительным юмором. А Уэйд принимал всего Питера — с его ранимостью, его героизмом, его вечным чувством ответственности. Взрыв наслаждения, когда он наступил, был ослепительным, катарсисом. Питер кричал, задрав голову, а Уэйд, прижавшись лбом к его плечу, издал низкий, гортанный стон, полный чего-то большего, чем просто физическое удовлетворение. Они лежали молча, слушая, как затихает их дыхание и за окном продолжает струиться дождь. Уэйд рухнул рядом, не разъединяя их полностью, и тяжело положил руку на грудь Питера, прямо над бешено колотившимся сердцем. Прошло несколько минут. — Ну что, — голос Уэйда снова стал гранатометом в тишине, — я был хорош? На твоей личной шкале от «О Боже мой» до «Чертов Человек-паук» я где оказался? Где-то рядом с «Ауч, моя спина... и моя гордость»? Питер рассмеялся. Настоящим, легким смехом, который, казалось, вымывал из него всю накопившуюся грязь. — Заткнись, Уэйд, — сказал он, поворачиваясь на бок и прижимаясь к его шрамам. Они были некрасивыми, уродливыми, но под его щекой они казались самым правильным местом на земле. — О, «заткнись, Уэйд» — это твердая девятка по моей шкале одобрения. Прямо перед «я вышвырну тебя из окна, Уэйд» и сразу после «если ты сейчас же не поцелуешь меня, Уэйд». Питер поднял голову и посмотрел на него. Усталость никуда не делась, но ее горечь смягчилась. Сомнения притихли, убаюканные странной музыкой их совместного существования. — Спасибо, — тихо сказал Питер. Уэйд на мгновение смолк. Для него это было редкостью. — Всегда, Паучок. Ты же знаешь. Я твой личный, психованный, бессмертный антидепрессант. Со встроенными катанами и дурным юмором. — И с постельными сценами на пятерку с плюсом, — добавил Питер, пряча улыбку в его плече. — О! Он это сказал! Он признал! — Уэйд воздел воображаемый trophy к потолку. — Записывайте, дамы и господа! Официально! Мои навыки не ограничиваются убийством и остроумием! Питер слушал его болтовню, уже почти не вслушиваясь в слова. Он прислушивался к звуку его голоса, к стуку его сердца под ребрами. Снаружи все так же шел дождь, смывая грехи города. А в этой комнате, заплетенный в липкую паутину из странной нежности, сарказма и полного принятия, Питер Паркер наконец-то чувствовал себя дома. И все благодаря хаосу по имени Уэйд Уилсон, который всегда, всегда знал, как его активировать.