Тихий вечер с тобой.

Город, который никогда не спит, в этот вечер решил сделать исключение. За окном квартиры в районе Куинс медленно гасли огни, а небо окрасилось в густые цвета индиго и пурпура, словно кто-то растянул по горизонту гигантский акварельный рисунок. Питер Паркер, сняв костюм Человека-паука и облачившись в потертые спортивные штаны и мягкую футболку с изображением атома, стоял у плиты, помешивая содержимое кастрюли. Воздух был наполнен ароматом чеснока, базилика и спелых томатов. Он готовил пасту. Нечто простое, уютное и до боли знакомое. После дня, полного погонь за мелкими воришками и спасения котят с деревьев (три штуки, между прочим), ему отчаянно не хватало этой простой, земной нормальности. Тишину квартиры нарушил не звук открывающегося окна, а тихое поскребывание в дверь, сопровождаемое приглушенным напеванием мелодии из какого-то старого мультфильма. Питер улыбнулся, даже не оборачиваясь. — Она открыта, Уэйд. Дверь со скрипом отворилась, и внутрь проскользнула массивная фигура в темном камуфляже и с двумя катанами за спиной. Дэдпул замер на пороге, драматично принюхиваясь. — Ммм, запах… Запах греха и томатной сладости! — провозгласил он, запирая дверь на цепочку и несколько дополнительных замков, которые он же сам и установил. — Или это просто твой фирменный «Спагетти по-парковски»? Надеюсь, ты не забыл про тройную порцию чеснока, как в прошлый раз? Мои целебные клетки обожают вызов. Питер наконец обернулся, обтирая руки о полотенце. — Привет тебе тоже. И да, чеснока хватит, чтобы отпугнуть целый полк вампиров. Уэйд скинул капюшон, затем маску. Его изуродованное лицо озарила широкая, по-настоящему счастливая улыбка. Глаза, которые многие считали безумными, глядели на Питера с такой нежностью, что у того перехватило дыхание. Всегда. — Приглядывай за моими стволами, Паучок, — Уэйд аккуратно прислонил катаны к стене рядом с дверью, снял разгрузку и пистолеты, сложив все в идеальный порядок в углу. Это был их ритуал. «Разоружение Дэдпула» перед входом в личное пространство Питера. — Они сегодня немного капризничают. Пришлось ими поработать по жесткому, но продуктивному графику. — Надеюсь, они мылись, — пошутил Питер, возвращаясь к плите. Уэйд босиком, в одних только штанах, подошел к нему сзади и обнял, прижавшись щекой к его спине. Его могучие руки обвили талию Питера, а ладони легли ему на живот. — Скучал, — прошептал Уэйд, и весь его шутовской тон куда-то испарился, оставив лишь голую, тихую искренность. Питер расслабился в его объятиях, откинув голову назад, на его плечо. Он чувствовал тепло кожи Уэйда, биение его сердца — ровного и спокойного, вопреки всему, что этот человек пережил. — Я тоже, — тихо ответил Питер. — День был длинным. — Расскажешь за ужином? Я принес вино. Ну, как вино… Это что-то пурпурное и сладкое, с надписью «Ягодицы Космоса» на этикетке. Выглядит сомнительно, но пахнет победой. Питер рассмеялся. — С тобой никогда не скучно. Они сели за небольшой деревянный стол, заваленный бумагами по физике и деталями от паутины. Свеча, которую Уэйд достал невесть откуда и тут же зажег, отбрасывала на стены танцующие тени. Они ели пасту, пили это странное сладкое «вино», и Питер рассказывал о своем дне, а Уэйд комментировал, вставляя дурацкие шутки, но слушая невероятно внимательно. — …и потом эта старушка назвала меня «милым мальчиком в обтягивающем костюмчике» и дала мне леденец, — закончил Питер, краснея. — О, ревную! — Уэйд приложил руку к сердцу. — Только я имею право называть тебя милым мальчиком в обтягивающем костюмчике. И давать тебе леденцы. Специальные леденцы. — Уэйд! — Питер бросил в него салфеткой, но смеялся. После ужина они переместились на диван, утонувший в подушках. Питер сидел, поджав ноги, а Уэйд устроился рядом, развалившись, и положил голову ему на колени. На экране телевизора тихо шло какое-то старое черно-белое кино, но никто из них не смотрел. Питер медленно, почти задумчиво, проводил пальцами по шрамам на голове Уэйда. Сначала по самым крупным, затем по мелким, едва заметным бугоркам. Его прикосновения были легкими, как пух, исследующими, принимающими. Уэйд зажмурился и издал тихий, похожий на мурлыканье звук. — Тебе не противно? — тихо спросил Уэйд, не открывая глаз. Этот вопрос всегда был там, под маской бравады. — Нет, — ответил Питер без тени сомнения. Его пальцы скользнули по линии челюсти. — Это часть тебя. Та часть, которая прошла через ад и выжила. Она делает тебя сильным. Она сделала тебя тем, кто ты есть. А того, кто ты есть, я… — он запнулся, слегка покраснев. Уэйд открыл глаза. В отсветах телевизора они казались темными и бездонными, полными обожания. — Ты что, Паучок? Питер наклонился ближе. — Я того, кто ты есть, очень сильно люблю. Они замерли, их лица разделяли сантиметры. Дыхание смешалось. Мир за пределами дивана перестал существовать. Не было никаких суперзлодеев, никакого Протокола Очищения, никакого бремени ответственности. Были только они, тиканье часов на стене и трепетное ожидание. Уэйд первым нарушил дистанцию. Он медленно приподнялся, его рука поднялась, чтобы коснуться щеки Питера. Его большие, грубые пальцы с неожиданной нежностью отодвинули прядь каштановых волос со лба Питера. — Можно? — прошептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. В ответ Питер лишь кивнул, не в силах вымолвить и слова. Первый поцелуй был робким, пробным. Легкое прикосновение губ к губам. Сладкий вкус томатного соуса и того самого странного вина. Это было похоже на вспышку молнии, но не ослепительную и разрушительную, а теплую, разливающуюся по жилам жидким золотом. Они оторвались, чтобы перевести дух, и Питер прошептал: «Еще». Второй поцелуй был уже увереннее, настойчивее. Руки Уэйда обвили шею Питера, втягивая его ближе. Питер ответил с той же страстью, его пальцы вцепились в мощные плечи Уэйда, прижимая его к себе так, словно боялся, что он исчезнет. Это был поцелуй, в котором было все: месяцы флирта, бесконечные спасательные миссии бок о бок, ночи, проведенные на крышах за разговорами ни о чем, и обоюдное, непреодолимое влечение. Они целовались медленно, вкушая друг друга, словно пытаясь запомнить каждое ощущение. Поцелуи перемещались с губ на щеки, на веки, на лоб. Уэйд прижал свои губы к шее Питера, прямо у ключицы, и почувствовал, как тот вздрогнул от наслаждения. — Ты такой прекрасный, Питер, — выдохнул Уэйд, его голос был приглушен кожей Питера. — Иногда я смотрю на тебя и не могу поверить, что это реально. Что ты реален. — Я здесь, — прошептал Питер в ответ, его пальцы запутались в коротких волосах Уэйда. — Я с тобой. Всегда. Он мягко подтолкнул Уэйда, чтобы тот лег на спину, и оказался сверху, опираясь на локти по обе стороны от его головы. Они снова смотрели друг другу в глаза, и в этот момент не было ни шрамов, ни суперсил, ни прошлого, ни будущего. Были только они — Питер и Уэйд. Питер снова наклонился и начал целовать шрамы на лице Уэйда. Каждый бугорок, каждую неровность. Он целовал его веки, его виски, уголки его губ. Это был не поцелуй жалости, а поцелуй благодарности. Благодарности за каждую битву, которую Уэйд проиграл и выиграл, чтобы в конечном итоге оказаться здесь, с ним. Уэйд зажмурился еще сильнее, и по его щекам медленно покатились слезы. Но это были слезы облегчения, счастья, принятия. Никто, никогда не относился к нему с такой нежностью. — Перестань, а то я заплачу, как героиня дурацкой мелодрамы, — хрипло сказал он, но его руки крепче прижимали Питера к себе. — Плачь, если хочешь, — улыбнулся Питер, целуя слезу на его щеке. Она была соленой, как море, и теплой, как домашний очаг. — Я никому не расскажу. Они снова соединились в долгом, глубоком поцелуе, полном обещаний и непроизнесенных слов. Страсть медленно уступала место нежности. Их поцелуи становились все более ленивыми, мягкими, исследующими. В конце концов, они устроились в более удобной позе, обнявшись, нога за ногу. Питер лежал, прижавшись головой к груди Уэйда, слушая его сердцебиение — самый успокаивающий звук в мире. Рука Уэйда лежала у него на спине, большая ладонь медленно водила вверх-вниз по его позвоночнику. На экране телевизора финальные титры сменились заставкой какой-то ночной передачи, но они уже не обращали на это внимания. — Знаешь, что? — тихо проговорил Уэйд, разговаривая с макушкой Питера. — Что? — Питер лениво потянулся, как кот. — Я, наверное, самый везучий ублюдок во всей мультивселенной. Питер поднял голову и уставился на него, его карие глаза сияли в полумраке. — Почему? — Потому что я заполучил своего дружелюбного соседа Человека-паука. Не просто в качестве напарника, а вот так. — Он обнял Питера крепче. — Это круче, чем любая месть, любой контракт и даже чем безлимитный запас тако. Питер рассмеялся, его смех был тихим и счастливым. — Ну, если на тако замахнулся, тогда дело серьезное. — Ага. — Уэйд наклонился и снова поцеловал его. Коротко, но со всей силой своих чувств. — Я люблю тебя, Питер Паркер. Больше, чем четвертую стену, Чарли, и даже больше, чем оружие. — А я люблю тебя, Уэйд Уилсон, — ответил Питер, глядя ему прямо в глаза. — Больше, чем науку, тетю Мэй и даже больше, чем свой велосипед. — Оу, вот это признание, — присвистнул Уэйд. — Я тронут до глубины души. Ну, до той ее части, что еще не сожжена кислотой. Они снова засмеялись, и этот смех был таким же естественным, как дыхание. Они лежали, обнявшись, и разговаривали обо всем и ни о чем. О том, куда бы они поехали, если бы у них были нормальные отпуска (Уэйд настаивал на Париже, «потому что это клише, а я обожаю клише!»), о том, какого щенка они могли бы завести («Только не чихуахуа, Паучок, у меня они не помещаются в ладони!»), о глупостях, о будущем. Их диалог то затихал, переходя в комфортное молчание, то снова оживлялся. И снова перемежался поцелуями. Короткими, нежными, как прикосновение крыла бабочки, или долгими, ленивыми, полными глубокой, умиротворяющей страсти. В какой-то момент Питер начал дремать, убаюканный теплом Уэйда и ритмом его сердца. Уэйд смотрел на него, и на его лице застыло выражение такого бесконечного обожания, что, будь рядом кто-то еще, его сердце растаяло бы. — Спи, малыш, — прошептал он, целуя его в лоб. — Я здесь. Я никуда не уйду. Питер что-то пробормотал себе в грудь и прижался еще ближе. За окном ночь окончательно вступила в свои права. Горские огни сияли, как рассыпанные бриллианты. Где-то там, на улицах, все еще кипела жизнь, полная опасностей и приключений. Но здесь, в этой маленькой квартирке в Куинсе, царил свой собственный, хрупкий и прекрасный мир. Мир, построенный на доверии, принятии и любви, которая оказалась сильнее любых ран, прошлого и даже законов жанра. И когда первые лучи утреннего солнца робко заглянули в окно, они осветили двух спящих мужчин, сплетенных в тесных, нежных объятиях. Их лица, такие разные — одно гладкое и юное, другое — изрезанное шрамами, — выражали одно и то же: абсолютный, безмятежный покой. И на губах обоих играли счастливые, полусонные улыбки. Потому что они нашли друг в друге то, что искали всю свою невероятную, сложную жизнь: тихий вечер, теплые объятия и дом. Не место, а человека.