Нежность Уэйда.

Комната Уэйда Уилсона пахла пиццей пепперони, порохом и едва уловимым ароматом дорогого кондиционера для белья, который он стащил в прачечной отеля «Королевский». В углу груди с оружием мирно соседствовала с коллекцией плюшевых единорогов. Именно в этом странном, но привычном для Питера Паркера мире он сейчас и находился, чувствуя себя как никогда уязвимым и в полной безопасности одновременно. Они лежали на простынях с ярким принтом «Hello Kitty», и Уэйд, вопреки своему обычному образу шутовского и непробиваемого солдата, был до одури нежен. Его большие, сильные руки, обычно сжимавшие рукояти катаны, сейчас скользили по обнаженной спине Питера с такой осторожностью, будто боялись оставить след даже на его упругой, супер-сильной коже. — Тихо, паучок, — прошептал Уэйд, его искалеченный губы прикоснулись к виску Питера. — Твоя паутина вся в клочьях, а супер-злодеи могут подождать. Питер издал что-то среднее между вздохом и стоном, зарывшись лицом в шею Уэйда. Его собственные руки скользнули по могучему торсу наемника, ощущая под пальцами лоскуты грубой и гладкой кожи, шрамы как карта всех битв Уэйда. Но сегодня эти шрамы не были напоминанием о боли. Они были частью его, частью этого момента. — Я... я не знал, что ты можешь быть таким, — признался Питер, его голос прозвучал приглушенно. Уэйд тихо рассмеялся, его грудь вибрировала под ладонью Питера. —Что, неженким? Детка, это моя супер-способность. Прячу её получше, чем твою личность. Но для тебя... для тебя я готов её демонстрировать. Часто. И с особым усердием. Он перевернул Питера на спину, движением плавным и уверенным, но без тени грубости. Его вес был надежным, устойчивым, как скала. Он был активен, он вел эту медленную, сладостную симфонию, но каждый его жест был вопросом, на который Питер отвечал беззвучным, но ясным согласием. — Ты так много несёшь на себе, Паркер, — продолжил Уэйд, его пальцы вырисовывали невидимые узоры на груди Человека-паука. — Весь этот город. Чувство вины. Ответственность. Дай мне хотя бы минуту этого забрать. Он наклонился, и его губы вновь встретились с губами Питера. Поцелуй был глубоким, неторопливым, лишенным привычной Уэйдовской клоунады. В нем была только жажда и невероятная, почти болезненная нежность. Питер обвил его ногами, позволяя себе расслабиться, позволив Уэйду нести его, как он делал это в бесчисленных сражениях, прикрывая спину. Их тела двигались в идеальном, выверенном годами партнерства ритме. Здесь не было спешки, только нарастающая волна тепла, исходившая из самого центра их существ. Уэйд не спускал с Питера своих темных, невероятно сосредоточенных глаз, ловя каждый его вздох, каждое изменение выражения. Он был здесь, полностью присутствовал, отбросив все маски и голоса в голове. — Я здесь, Питер, — его голос был хриплым шепотом, заклинанием. — Смотри на меня. Только на меня. И Питер смотрел. Он видел не Бездонного Пула, а Уэйда. Того, кто скрывался за красной маской и стеной плохих шуток. Того, кто мог быть таким — целенаправленным, любящим, бережным. Когда волна накрыла их, это было не оглушительным взрывом, а долгим, сокрушительно мирным прибоем. Питер вскрикнул, зажмурившись, а Уэйд, не отрываясь, прижал его к себе, заглушив его крик своим телом, приняв его всю его силу и его уязвимость. Они лежали, сплетенные, слушая, как бьются их сердца — одно быстрое и юное, другое, благодаря силе целителя, — ровное и неумолимое. Запах пиццы и пороха казался теперь уютным. Уэйд, не выпуская Питера из объятий, провел рукой по его взъерошенным волосам. —Ну что, Человек-паук, — его голос вновь обрел легкую, игривую нотку, но в ней не было насмешки, только бездна тепла. — Готов к раунду два? Или сначала разогреем пиццу? Я знаю, твой метаболизм супер-скоростной, а у меня, считай, вечный двигатель в трусах. Питер рассмеялся, счастливый и уставший, и прижался к своему нежному, сумасшедшему, абсолютно идеальному наемнику. —Сначала пицца, — прошептал он. — А потом... посмотрим.

***

Пицца была съедена — или, точнее, растерзана Уэйдом, устроившим настоящий пищевой хаос, с которого Питер тщательно собрал каждую крошку, бормоча что-то об антисанитарии и тараканах. Но сейчас это не имело значения. Воздух снова наэлектризовался, тихий и тягучий, как мед. Игристое настроение сменилось более глубоким, более томным желанием. Уэйд отодвинул картонную коробку, и его взгляд снова стал пристальным, сосредоточенным только на Питере. Он медленно, словно давая тому время отступить, наклонился и снова поцеловал его, но на этот раз в поцелуе чувствовалась не просто нежность, а обжигающая, уверенная страсть. — Ты сказал «посмотрим», — прошептал Уэйд, его губы скользнули по линии челюсти Питера к шее, заставляя того выгнуться. — Я посмотрел. Я решил, что хочу видеть, как ты теряешь контроль. Снова. Его руки, все такие же нежные, но теперь с оттенком непререкаемой власти, перевернули Питера. Тот не сопротивлялся, его тело, уставшее и расслабленное, с готовностью откликнулось на прикосновения. Он лежал на животе, чувствуя, как Уэйд покрывает его спину поцелуями, каждый из которых был и обетованием, и зажиганием фитиля. — Уэйд... — простонал Питер, когда пальцы наемника уперлись в его бёдра, мягко, но твердо раздвигая их. — Тихо, малыш, — голос Уэйда был густым, как смола. — Я обещал быть нежным. И я буду. Но сейчас я буду нежно трахать тебя, пока ты не забудешь своё имя. Он готовил его медленно, тщательно, с почти благоговейным терпением. Его пальцы, шершавые от бесчисленных шрамов, скользили по самой уязвимой кожи Питера с такой осторожностью, что у того перехватывало дух. Это была та самая парадоксальная нежность Уэйда Уилсона — грубая внешне, но бездонно мягкая в своей сути. Когда Уэйд вошел в него, это было не резкое вторжение, а медленное, неумолимое заполнение. Питер вскрикнул, впиваясь пальцами в простыни с «Hello Kitty», его супер-сильное тело напряглось, но не для того, чтобы сопротивляться, а чтобы принять. Уэйд замер, давая ему привыкнуть, его дыхание было горячим на затылке Питера. — Всё хорошо, — бормотал Уэйд, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Всё хорошо, Питер. Я с тобой. И он начал двигаться. Медленно, ритмично, каждый толчок был выверен и направлен туда, где таилась самая сущность удовольствия Питера. Это не была яростная, отчаянная coupling; это было что-то гораздо более интимное. Уэйд не просто занимался с ним сексом; он любил его всем своим существом — каждым шрамом, каждым искалеченным мускулом, каждой тёмной уголком своей души. Его руки не отпускали Питера, одна обвилась вокруг его груди, прижимая спину Паркера к своей мощной груди, другая продолжала нежно держать его за бедро, направляя движения. Он прижимался губами к его плечу, шепча бессвязные, ласковые слова, смесь похабных шуток и самых искренних признаний, которые только мог извлечь из себя. — Так... так хорошо, Паркер. Ты принимаешь меня так... будто я... будто я целый. Будто я заслуживаю этого. Питер не мог ответить связно. Мир сузился до тембра голоса Уэйда, до ритма его движений, до нарастающего внутри него пожара. Он чувствовал себя полностью подконтрольным, отданным на милость этому человеку, и в этом не было страха. Была только абсолютная свобода. Он доверял Уэйду. Доверял ему свою уязвимость, своё удовольствие, себя. — Уэйд... я... — он попытался что-то сказать, но его мысли распались на атомы. — Знаю, паучок, знаю, — прохрипел Уэйд, ускоряясь, но не теряя той самой, бережной глубины. Его движения стали более настойчивыми, более властными, но в них по-прежнему не было ничего, кроме обожания. — Просто отпусти. Я тебя поймаю. Всегда. И Питер отпустил. Его тело содрогнулось в немой кульминации, волны удовольствия смыли всё, кроме ощущения Уэйда, держащего его, наполняющего его, целующего его висок в тот момент, когда его собственное тело захлестнула судорога наслаждения. Через мгновение он почувствовал, как Уэйд замирает внутри него с тихим, прерывистым стоном, изливаясь теплом. Они лежали, тяжело дыша, сплетенные воедино. Уэйд не отпускал его, не выходил из него, просто лежал, прижимаясь к его спине, его губы касались кожи Питера. — Видишь? — наконец прошептал Уэйд, и в его голосе снова появилась знакомая хитринка, но сейчас она была смягчена бесконечной нежностью. — Я же сказал — с особым усердием. Питер слабо рассмеялся, чувствуя, как всё его тело наполнено приятной тяжестью. —Ты... невыносим. —Но нежен? — тут же спросил Уэйд. —Да, — Питер повернул голову, чтобы встретиться с его взглядом. Его глаза сияли. — Ужасно нежен. Уэйд улыбнулся своей кривой, прекрасной улыбкой и, наконец, мягко отделившись, перевернул Питера на спину и притянул к себе, обняв так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. — Отлично. Потому что раунд три, если ты не заметил, уже на подходе. А я, как тот кролик с батарейками, никогда не останавливаюсь. Питер просто застонал,но прижался к нему еще ближе, на его лице застыла уставшая, но безмерно счастливая улыбка. Угроза о «раунде три» повисла в воздухе, но так и осталась пустой бравадой, которую Питер видел насквозь. Тело Уэйда, несмотря на его бесконечный запас сил, постепенно тяжелело, расслабляясь в объятиях Питера. Его шутки становились все более бессвязными, а дыхание — глубоким и ровным. — Знаешь, паучок, — пробормотал Уэйд, его голос был глухим и размытым от приближающегося сна, — моя подушка говно. Мягче твоих волос... не меняй шампунь... Питер фыркнул, но не стал отдаляться. Он лежал, прижавшись щекой к груди Уэйда, слушая, как под ухом бьется его странное, успокаивающе непостоянное сердце. Оно билоcь для него. Только для него. — Обещаю, — тихо прошептал Питер в его кожу. Он почувствовал, как мышцы Уэйда окончательно отпустили напряжение. Большая рука, все это время лежавшая на его талии, бессильно соскользнула, но все равно осталась там, как будто даже во сне стремясь сохранить контакт. Питер осторожно приподнялся на локте, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете, пробивавшемся через занавески, Уэйд выглядел почти мирным. Морщины на лице, обычно собранные в гримасу боли или насмешки, разгладились. Он храпел тихо, почти неслышно, и Питер не мог сдержать улыбки. Это был Уэйд. Его Уэйд. Без масок, без стен, без боли. Просто человек. Питер осторожно потянулся и натянул скомканное у их ног одеяло, накрыв их обоих. Воздух в комнате стал прохладнее. Он устроился поудобнее, снова прильнув к Уэйду, вписываясь в изгибы его тела так, будто они были созданы друг для друга. Его собственное тело было тяжелым и теплым, насыщенным приятной усталостью после двух раундов страсти и нежности. Мысли, обычно вертевшиеся как белки в колесе — работа, тетя Мэй, злодеи, квартплата, — наконец-то утихли, заглушенные физическим удовлетворением и чувством абсолютной защищенности. Он закрыл глаза, и последнее, что он осознал перед тем, как погрузиться в сон, был запах. Запах Уэйда — порох, металл, дешевое мыло и что-то неуловимо свое, домашнее. И под этот странный, уютный аромат, под мерный стук сердца своего наемника Питер Паркер уснул самым глубоким и безмятежным сном за долгие годы. Уэйд проснулся на секунду позже, инстинкты солдата отметили смену дыхания Питера на глубокое и ровное. Он приоткрыл один глаз, чтобы убедиться, что его паучок в безопасности, спит, прижавшись к нему. На его изуродованных губах промелькнула самая настоящая, самая мягкая улыбка. — Спи, герой, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. — Я на посту. И он заснул снова, на этот раз по-настоящему, держа в своих, столько раз убивавших руках, самое драгоценное сокровище, которое у него когда-либо было. В комнате, залитой лунным светом, воцарилась тишина, нарушаемая только их синхронным дыханием. Два одиноких сердца, нашедших, наконец, причал в хаотичном мире, который они сами и защищали.