Вознаграждение от Питера за спасение очень удивило Дэдпула.

Воздух в заброшенном доке был густым и тяжелым, пахло смесью ржавого металла, морской воды и чего-то еще, острого и медного — запаха крови. Питер Паркер, известный миру как Человек-Паук, прижал руку к боку, сквозь перчатки чувствуя липкую теплоту, сочащуюся из глубокой резаной раны. Он прислонился к холодной стальной балке, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело, тело горело от усталости и боли. Они сражались с бандой торгующих кобальтом мутантов, и все пошло наперекосяк. Питер недооценил их лидера — того, кто мог манипулировать металлом, словно Магнето на допинге. Осколок заточенной, как бритва, арматуры пронзил его костюм с легкостью, против которой его паучий инстинкт оказался бессилен. «Вот и все, — пронеслось в голове у Питера, — Такой глупый конец. Проколот, как подушечный манекен, в каком-то вонючем доке». Его сознание начало плыть, картинка перед глазами расплываться,сознание начинало его покидать. И тут, сквозь туман, до него донесся знакомый, насмешливый голос. — Ну-ну, Паучок, не думал, что ты так легко сдаешь позиции. Хотя, судя по тому, как ты истекаешь, это не сдача, а скорее утечка. Из тени, словно сама тьма, материализовалась фигура в красно-черном костюме. Дэдпул. Уэйд Уилсон. Он стоял, беззаботно положив руку на рукоять катаны за спиной, его белые глазницы-лизы прищурены. — У... Уэйд? — прохрипел Питер, чувствуя, как слабость подкашивает его ноги. — Что ты... здесь делаешь? — Следил за твоим выступлением, малыш. Оценка «три» за технику, но «десять» за драматизм. Артериальное шоу — это всегда зрелищно. — Уэйд подошел ближе, и его голос внезапно потерял привычную шутливую интонацию. — Но хватит этого. Ты истекаешь кровью. Питер попытался отстраниться, но его тело не слушалось. — Я... я справлюсь. Просто нужно... добраться до... — До того момента, как твой замечательный метаболизм скажет «пока-пока» и отключит тебя навсегда? Не думаю. — Уэйд действовал быстро и решительно. Он ловко подхватил Питера, который уже почти не сопротивлялся, перекинул его через плечо, как мешок с картошкой, и бросил в сторону дымовую шашку, скрывая их отступление. Следующие несколько часов прошли для Питера в полудреме, перемежающейся вспышками острой боли. Он смутно помнил, как Уэйд принес его в какую-то безопасную квартиру — не свою основную, а одну из «запасных». Помнил грубые, но умелые руки, срезающие с него костюм, обрабатывающие рану чем-то жгучим, накладывающие швы. Помнил низкий ворчащий голос Уэйда, который что-то говорил ему, успокаивал, ругал. Когда Питер наконец пришел в себя полностью, он лежал на большой, немного продавленной кровати. На торшере у изголовья горел мягкий свет, озаряя скромную, почти пустую комнату. Он был голый по пояс, его торс туго перетянут чистыми бинтами. Боль утихла до тупой, ноющей волны. Рядом, на стуле, развалился Уэйд. Он снял маску, и его изуродованное лицо в полумраке казалось не столько пугающим, сколько уставшим и серьезным. — О, смотрите-ка, принцесса очнулась, — произнес он, но в его голосе не было привычной ехидства. — Как себя чувствуешь, Паучок? Готов к марафону? Я имею в виду, забег, конечно. Что еще? Питер медленно сел, опершись спиной на подушки. Он чувствовал себя разбитым, но живым. Очень живым. И этот факт целиком и полностью принадлежал человеку, сидящему перед ним. — Спасибо, Уэйд, — тихо сказал Питер. — Ты... ты спас мне жизнь. Уэйд махнул рукой, отводя взгляд. — Пустяки. Не привыкай. Я обычно беру плату вперед за такие услуги. Шутка повисла в воздухе, но Питер не стал ее подхватывать. Он смотрел на Уэйда — на эти удивительно ясные глаза, смотрящие с лица, изуродованного болезнью и экспериментами. Он думал о том, насколько Уэйд одинок. О том, как он, Питер, всегда держал его на расстоянии, отшучивался, боялся той хаотичной, непредсказуемой энергии, которую тот излучал. А этот человек, этот хаос, только что отдал ему кусок своего времени, своих сил, своей, пусть и исковерканной, заботы. И в Питере что-то щелкнуло. Старое, глупое, почти рыцарское правило, вбитое в него дядей Беном: «С великой силой приходит великая ответственность». А что насчет великого долга? Долга жизни? Его нельзя просто так оставить. Его нужно оплатить. Чем он мог расплатиться с Уэйдом Уилсоном? Деньгами? Смешно. Помощью в миссии? Это так... обыденно. Это не равноценно. И тогда мысль, дикая, необузданная, пришла ему в голову. И, к его собственному удивлению, она не показалась ему такой уж безумной. — Я... я должен тебе, — снова сказал Питер, и голос его звучал тверже. — Ничего ты мне не должен, малыш. Просто не делай так больше. Мое сердце не выдержит, а оно у меня одно... ну, или два, если считать ту копию, что клонировали в Таиланде, но это долгая история. — Нет, должен, — настаивал Питер. Он сглотнул, чувствуя, как учащенно бьется его сердце. — И я знаю, чем расплатиться. Уэйд поднял бровь. — О-хо-хо. И что же это за валюта? У тебя есть остров? Или, может, секретная формула вечной помады для губ? Питер глубоко вдохнул, собираясь с духом. Он смотрел прямо в глаза Уэйду. — Я... я никогда не был с мужчиной. Или, если уж на то пошло, вообще с кем-то. Не так много времени было на... личную жизнь. Он видел, как в глазах Уэйда что-то изменилось. Исчезла насмешка, появилось недоумение, а затем — медленное, нарастающее понимание. И что-то еще, темное и горячее. — Паучок... — голос Уэйда стал низким, почти предупреждающим. — Ты сейчас говоришь о том, о чем я думаю? Потому что мой мозг — опасное место, и там сейчас включаются все красные лампочки и сирены. — Я предлагаю тебе это, — выдохнул Питер, его щеки пылали. — Мою девственность. В качестве оплаты. Наступила тишина. Уэйд смотрел на него так, словно видел впервые. Он изучал его лицо, искал следы шока, кровиопотери, безумия. — Ты в своем уме? — наконец произнес он. — Ты, Питер Паркер, парень с доской почета в этике, предлагаешь мне, Дэдпулу, хаосу в обтягивающем костюме, заняться сексом в качестве «спасибо»? Это самый безумный, самый идиотский, самый... Он замолчал, и его взгляд скользнул по обнаженному торсу Питера, по линии его ключиц, по губам, приоткрытым в нервном ожидании. — ...самый чертовски соблазнительный долг, который мне когда-либо предлагали, — закончил он шепотом. — Я не шучу, Уэйд, — сказал Питер, и его голос дрогнул, но не от страха, а от странного, нового возбуждения. — Я хочу этого. Уэйд медленно встал со стула и подошел к кровати. Он был крупнее, массивнее. Его присутствие заполнило собой всю комнату. — Ты понимаешь, что говоришь? — он наклонился, опершись руками о матрас по обе стороны от Питера, замыкая его в ловушку из своего тела и своего взгляда. — Я не буду нежничать. Я не тот, с кем делят первый раз. Я... я испорчу тебя. — Ты уже спас меня, — тихо ответил Питер. — Остальное не имеет значения. Больше слов не потребовалось. Уэйд наклонился и закрыл его рот своим. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был захват. Заявление прав. Губы Уэйда были грубыми, обветренными, но движением властными и уверенными. Питер издал тихий, подавленный звук — не протеста, а удивления. Его тело напряглось, а затем обмякло. Он ответил на поцелуй, неуверенно, робко, позволяя Уэйду вести. Уэйд оторвался, его дыхание стало тяжелее. Он провел большим пальцем по влажной нижней губе Питера. — Хорошо, — прошептал он. — Но мы делаем это по-моему. Медленно. И ты говоришь мне, если захочешь остановиться. Одно слово. «Мэй». Понял? Питер, не в силах вымолвить ничего, кроме сдавленного «Ага», кивнул. Уэйд снова поцеловал его, но на этот раз мягче. Его руки скользнули по плечам Питера, вниз, к застежке его штанов. Он расстегнул их, не отрывая губ, и помог Питеру снять оставшуюся одежду. Питер застыл, чувствуя, как холодок стыда и жгучее возбуждение борются внутри него. Он был полностью обнажен перед этим человеком, перед его изучающим, пылающим взглядом. — Боже, — выдохнул Уэйд, его глаза скользили по стройному, мускулистому телу Питера, по плоскому животу, по упругой, подрагивающей плоти между ног. — Ты просто... идеален. Он сбросил с себя свой костюм, и Питер впервые увидел его полностью — все шрамы, все следы пыток и исцелений, историю боли, вырезанную на коже. Это не было отталкивающим. Это было... правдой. Суровой, ужасающей, но правдой об Уэйд Уилсоне. Уэйд лег рядом с ним, и кожа к коже, это было потрясением. Грубая, неровная поверхность его тела против гладкой, горячей кожи Питера. Он снова поцеловал его, глубже, страстнее, а его рука скользнула вниз, по животу, и, наконец, обхватила его эрекцию. Питер резко вскрикнул в поцелуй, его бедра непроизвольно дернулись вперед, навстречу прикосновению. Никогда... никогда никто не прикасался к нему так. Его собственная рука была детской игрой по сравнению с этим. Рука Уэйда была сильной, уверенной, она двигалась с точным знанием того, что делает. — Тихо, малыш, — прошептал Уэйд ему в губы, его пальцы выписывали сладкие, мученические круги на самой чувствительной части. — Просто расслабься. Отдайся мне. Питер не мог сопротивляться. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом в руках Уэйда, и Уэйд знал, как на нем играть. Стоны, тихие, прерывистые, начали вырываться из его губ с каждым движением руки Уэйда. — Уэйд... — простонал он, запрокидывая голову назад, обнажая горло. — Я знаю, сладкий, я знаю, — бормотал Уэйд, прижимаясь губами к его шее, оставляя горячие, влажные поцелуи вдоль линии пульса. Его рука ускорила темп. Питер зажмурился, его пальцы впились в простыни. Ощущения были слишком интенсивными, слишком сильными. Волна нарастала где-то глубоко внутри, неумолимая, неконтролируемая. — Я... я не могу... —Можешь, — властно прошептал Уэйд. — Кончи для меня, Питер. Дай мне это. И этого было достаточно. С громким, сдавленным стоном, Питер достиг пика. Его тело выгнулось, напряглось в дуге экстаза, и он пролился горячими струями на руку Уэйда и на свой собственный живот. Сотрясающаяся волна за волной, выбивая из него все мысли, всю боль, весь страх. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как вселенная сузилась до этой кровати, до этого момента, до этого человека. Уэйд медленно убрал руку, наблюдая за ним с выражением какого-то почти благоговейного торжества. Он наклонился и слизал каплю с живота Питера, заставив того снова вздрогнуть от перевозбужденных нервов. — Это был только разминка, Паучок, — тихо сказал Уэйд, и в его глазах плясали чертики. — Основное блюдо подается сейчас. Питер мог только слабо кивнуть, все еще не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал себя опустошенным и переполненным одновременно. Уэйд достал из кармана своих штанов маленький флакон с лубрикантом. Всегда готов. Он обильно смазал свои пальцы. — Расслабься, — снова повторил он, его голос был низким и успокаивающим. — Я не причиню тебе боли. Не больше, чем ты захочешь. Питер почувствовал, как пальцы Уэйда скользнули между его ягодиц, нашли напряженное, скрытое место. Он инстинктивно сжался. — Ш-ш-ш, — зашипел Уэйд, наклоняясь, чтобы поймать его губы в еще одном поцелуе, медленном, отвлекающем. — Доверься мне. Первый палец вошел с легким сопротивлением. Было непривычно, странно, немного жгуче. Питер крякнул в поцелуй. Но Уэйд не торопился. Он двигал пальцем, осторожно, нежно, разминая и растягивая внутренние мышцы, пока первоначальный дискомфорт не начал сменяться новыми, тревожными проблесками чего-то приятного. — Вот так, — одобрительно прошептал Уэйд, вводя второй палец. — Ты принимаешь меня так хорошо, Питер. Так чертовски хорошо. Питер стонал теперь непрерывно, тихие, похотливые звуки, которые он сам никогда от себя не слышал. Его тело начало отвечать, приспосабливаться, даже жаждать большего. Когда Уэйд добавил третий палец и нашел ту самую, магическую точку внутри него, Питер взвыл, его бедра дернулись вверх. Когда Уэйд решил, что подготовки достаточно, он убрал пальцы. Питер почувствовал пустоту и слабое мычание разочарования вырвалось из его губ. Уэйд смазал себя, его собственное возбуждение было очевидным и внушительным. Он встал между ног Питера, приподняв его бедра. — Смотри на меня, — приказал Уэйд мягко. Питер открыл глаза, затуманенные страстью, и встретился взглядом с Уэйдом. В этих глазах не было насмешки, не было хаоса. Была только сосредоточенная, неистовая интенсивность. Он начал входить. Медленно, неумолимо. Это было больше, чем пальцы. Гораздо больше. Было больно, растягивающее, жгучее чувство. Питер застонал, впиваясь пальцами в плечи Уэйда. — Больно... — прошептал он. —Я знаю, сладкий, я знаю. Скоро пройдет. Дыши. Дыши ради меня. Питер пытался дышать, сосредотачиваясь на глазах Уэйда, на его голосе. И постепенно, по мере того как Уэйд погружался в него все глубже, боль начала отступать, сменяясь всепоглощающим чувством полноты. Он был заполнен им. Каждой его частичкой. Это было пугающе и невероятно эротично. Когда Уэйд был полностью внутри, он замер, давая Питеру время привыкнуть. — Все хорошо? — тихо спросил он. Питер, не в силах говорить, кивнул. Он обнял Уэйда ногами за талию, притягивая его ближе. Больше. Ему нужно было больше. Это было все, что нужно Уэйду. Он начал двигаться. Медленно, сначала, почти благоговейно. Каждое движение было выверенным, направленным прямо в ту самую точку блаженства, которую он открыл ранее. Звуки, которые издавал Питер, уже не были стонами боли. Это были полные, грудные вопли наслаждения. Он никогда не знал, что его тело способно на такое. Каждый толчок Уэйда зажигал в нем новую звезду удовольствия. Он обвивал его ногами, его руки скользили по шрамам на спине Уэйда, прижимая его ближе, глубже. — Да... Уэйд, пожалуйста... — лепетал он, его разум расплывался в море ощущений. — Так хорошо... еще... Уэйд, обычно такой болтливый, был краток. Он тяжело дышал, его лицо было искажено гримасой концентрации и страсти. Он ускорил ритм, его бедра работали с животной, неукротимой силой, вгоняя себя в Питера снова и снова. — Ты... ты так тепел внутри, Питер, — прохрипел он. — Так тепел и туг... черт, я сейчас не выдержу. Питер чувствовал, как внутри него снова нарастает знакомое напряжение, еще более сильное, чем в первый раз. Его собственная эрекция, которую он считал угасшей, вернулась с удвоенной силой, теребясь о живот Уэйда. — Я близко... — простонал он, предупреждая. — Кончи, — приказал Уэйд, его голос был хриплым и властным. — Кончи со мной. Он наклонился, чтобы поймать губы Питера в жестком, требовательном поцелуе, и это стало последней каплей. Питер крикнул в его рот, его тело затряслось в мощнейшем оргазме в его жизни. Волны экстаза были такими сильными, что граничили с болью, выжигая из него все. Чувствуя, как внутренние мышцы Питера сжимаются вокруг него в судорожных спазмах, Уэйд издал низкий, гортанный рык и достиг своего пика, заполняя Питера горячим потоком. Он рухнул на него, тяжелый, потный, дышащий как загнанный зверь. Питер принял его вес, обняв его, его собственное тело все еще подрагивало в остаточных конвульсиях. Они лежали так долгое время, в тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием. Постепенно реальность начала возвращаться. Запах пота, секса и лубриканта заменил собой запах крови из дока. Уэйд медленно, почти нежно, выскользнул из него и перевернулся на бок, укладывая Питера головой себе на плечо. Он натянул одеяло на их липкие, перегретые тела. Никто не говорил ни слова. Питер прижимался к его боку, слушая, как бешено бьется сердце Уэйда, постепенно успокаиваясь. Он чувствовал легкую боль между ног, сладостную усталость во всем теле и странное, глубокое чувство покоя. Наконец, Уэйд нарушил тишину, его голос был непривычно тихим и серьезным. — Это... это не было оплатой долга, Питер. Ты понял? Питер поднял голову, чтобы посмотреть на него. — Но... —Нет, — Уэйд положил палец ему на губы. — Ты ничего мне не должен. Никогда не был должен. То, что произошло... это был подарок. Самый безумный, самый прекрасный подарок, который кто-либо мне делал. Питер смотрел на него, и вдруг до него дошло. Уэйд был прав. Это не было платежом. Платеж — это что-то холодное, транзакционное. А то, что было между ними... это было жарко, живо и полно настоящей, пусть и странной, близости. — Хорошо, — тихо сказал Питер, снова укладывая голову на его плечо. — Тогда... спасибо за спасение. И за... все остальное. Уэйд усмехнулся, и в его голосе снова появились знакомые нотки озорства, но на этот раз мягкие, нежные. — Всегда к твоим услугам, Паучок. Но в следующий раз, когда захочешь сказать «спасибо», просто купи мне буррито. Мой бедный, старый, развращенный мозг не выдержит еще одного такого сюрприза. Питер рассмеялся, тихо, счастливо, прижимаясь к груди Уэйда. И впервые за долгое время он чувствовал себя не просто героем, несущим груз ответственности, а просто человеком. Сломанным, спасенным, и, возможно, нашедшим что-то очень ценное в самых неожиданных объятиях.