Кровь на моих руках. Прости.

Кровь. Её было так много. Алая, липкая, она проступала сквозь синий и красный спандекс, растекалась по асфальту тёмным, зловещим зеркалом, в котором отражалось неестественно бледное лицо под маской. — Паучок? Эй, Паучок, не надо так меня пугать, — голос Дэдпула, обычно такой наглый и полный бравады, дрожал. Он сидел на коленях посреди разрушенной улицы, прижимая к своей бронегруди обмякшее тело Человека-паука. — Вставай, всё уже. Кончилось. Питер слабо потянулся рукой к своей маске. Пальцы дрожали, не слушались. Уэйд понял и аккуратно, с непривычной для него нежностью, стянул её с головы друга. На него смотрели широко раскрытые, полные боли и недоумения карие глаза. Губы тронула попытка улыбки. — У-уэйд... — выдохнул Питер, и из уголка его рта выступила алая струйка. — Тихо, малыш, не говори, — заторопился Дэдпул, безумно пытаясь ладонью зажать рваную рану на его животе. Кровь сочилась сквозь его пальцы, тёплая и безжалостная. — Смотри, щас всё будет окей. Скоро приедут медики. Ты же... ты же жучок, ты всегда выкарабкиваешься. Но он видел. Видел, как тускнеет взгляд Питера. Видел, как слабеет его тело. Его исцеляющий фактор был бесполезен. Он мог заживить любую свою рану, но не мог отдать эту способность тому, кто был для него всем. Это была его вина. Глупая, идиотская, непростительная. Они отбивались от банды оборванцев с улучшенным оружием. Пуля с адским сплавом, предназначенная для Уэйда, рикошетом от стены нашла свою истинную цель. Питер увидел её траекторию в последний момент. И, как всегда, он сделал то, что делал всегда — подставился. — Зачем? — прошептал Уэйд, и его голос сорвался. — Зачем ты это сделал, дурак? Я же... я же зажил бы! Питер снова попытался улыбнуться. Эта его дурацкая, добрая улыбка, которая сводила Уэйда с ума. — Не... не могу позволить... тебе одному... веселиться, — каждый дался ему с трудом. Его грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух, который ускользал. — Старый...Меринец... — Да, да, я старый меринец, я мудак, я урод, — закивал Уэйд, чувствуя, как по его щекам, под маской, текут горячие слёзы. — Но ты должен жить. Слышишь? Ты должен. Кто будет меня отчитывать за чрезмерное насилие? Кто будет ворчать, что я испортил ему паутиной весь фасад? Кто будет печь эти чёртовы оладушки с изюмом? Он говорил, тараторил, пытаясь заполнить словами страшную, нарастающую пустоту. Но Питер уже почти не слышал. Его взгляд стал отсутствующим, устремлённым куда-то в ночное небо Нью-Йорка, в звёзды, которые видели всё. — Мэй... — прошептал Питер. — Говорил... ей... вернусь к ужину... Уэйд сжал его плечо. — Всё передам, малыш. Всё ей передам. И Мэри Джейн тоже. Всем передам. Скажу, что ты... что ты был героем. — Герои... умирают... — Питер медленно перевёл на него взгляд, в котором уже не было боли, лишь бесконечная усталость. — А я... я просто... Питер... Его тело обмякло окончательно. Голова беспомощно откинулась на руку Уэйда. Взгляд, ещё секунду назад полный жизни, стал стеклянным и пустым. Тишина. Она оглушила его громче любого взрыва. Не было больше шуток, не было смеха, не было его ворчания. Только свист ветра в разбитых окнах небоскрёбов и далёкий вой сирен. — Нет, — вырвалось у Уэйда. — Нет, нет, нет, НЕТ! Он тряс его, словно пытаясь разбудить. Но Питер не просыпался. Его тело было тяжёлым и безжизненным. — Прости, — прошептал Уэйд, прижимая холодеющее лицо друга к своему плечу. — Прости, прости, прости... Он повторял это слово снова и снова, как заклинание, как молитву. Но оно не могло ничего изменить. Он был Дэдпулом. Бессмертым мутантом, орудием убийства. Он был создан для того, чтобы нести смерть. И впервые в жизни он понял, что быть тем, кто остаётся, — это куда страшнее. Он сидел так, не зная, сколько прошло времени. Пока не подъехали машины скорой, пока не появились другие герои. Капитан Америка осторожно попытался оттащить его, но Уэйд лишь зарычал, дико и по-звериному, прижимая к себе свою ношу ещё крепче. Он никому не отдаст своего Паучка. Своего Питера. В конце концов, силы оставили его. Тело Питера забрали, накрыв тёмным покрывалом. Уэйд остался сидеть в луже остывшей крови, не в силах сдвинуться с места. Весь его мир, весь тот свет, что Питер невольно привнёс в его тёмное существование, померк, оставив после себя лишь бесконечный, всепоглощающий мрак. С тех пор Дэдпул изменился. Он стал тише. Его шутки стали едкими, злыми, направленными в первую очередь на себя самого. Он по-прежнему сражался с преступностью, но теперь это была не весёлая забава, а безжалостная, методичная резня. Он искал смерти в каждом бою, бросался под пули, в эпицентры взрывов. Но его исцеляющий фактор работал исправно, снова и снова возвращая его к жизни, к этому проклятию. По ночам он приходил на крышу того самого здания, где всё произошло. Садился на край и смотрел на огни города, который когда-то защищал его друг. Он доставал смартфон и листал их старые переписки — глупые мемы, дурацкие селфи, планы на выходные, которым не суждено было сбыться. «Прости, — шептал он ночному ветру. — Я должен был быть быстрее. Я должен был увидеть. Я должен был умереть вместо тебя». Но ветер не приносил ответа. Только холод. И всепоглощающее, гнетущее чувство вины, которое стало его новой, единственной бессмертной частью. Он был Дэдпулом. Тот, кто выжил. И это было самой страшной карой из всех возможных.