Хорошие мальчики кончают на живот

***

      Квартира встречает непривычной тишиной и тусклыми бликами подсветки в коридоре. Пиджак на вешалку, ботинки на полку, шнурки исключительно заправить внутрь — у каждого свои заёбы, Хван о своих в курсе. ОКР не шутки и всё такое, можете не напоминать.       — Феликс?       Молчание больше пугает, чем заинтересовывает. Хёнджин уже примерно догадывается, что его ожидает, но где-то за рёбрами тлеет надежда — может, просто уснул?       Ну, пожалуйста…       Не уснул.       Феликс обнаруживается в спальне, сидящим на полу около кровати. Из одежды пара кожаных полосок и какой-то девайс из зоомагазина на шее. Бубенчик и бирка хороший мальчик в комплекте. Взгляд из-под трепещущих ресниц, пухлые губы не успевают даже разлепиться, а Хёнджин уже готов выпалить Нет.       Нет на всё, что выдаст этот сексуальный большой рот. И не надо таких жалостливых взглядов, пожалуйста. Хван ведь не железный.       Он готов часами слушать о том, что рейзер — брендированное гавно на палке, а вот его самособранная клавиатура (на минуточку, из говна и палок) идеальна для катки в лол. Он готов слушать про этот лол и еще кучу онлайн дичи, название которой большинству из их знакомых даже выговорить сложно. Фишка в том, что Хёнджину не сложно. Потому что Феликс любит всё это задротство, а Хёнджин любит Феликса.       Хван даже готов послать к чёрту работу и вместо заслуженного отпуска отправиться с ним на две недели в Лаос, чтобы жить там в сарае среди пальм, нищеты и отходов жизнедеятельности. Ходить в другой сарай, побольше и с кучей столов, который местные называют школой. Он готов вместе с ним помогать этим детям. Феликс любит всем помогать, Хёнджин любит Феликса. Всё сошлось.       Но!       Одно большое жирное но! Иногда мохнатое, иногда с перьями или стразами. Пару раз с блёстками и ещё как-то… ладно, про тот случай с воском лучше не вспоминать. После него Хвану пришлось сменить салон и перейти на лазер. Просто странно, когда у тебя стоит во время восковой эпиляции. Не будешь же объяснять мастеру, что у твоего парня есть миллиард идей, как разнообразить вашу сексуальную жизнь, и зай, а давай попробуем игры со свечами одна из них.       Кожа. Окей.       Дамы и господа, сегодня в программе плети, ошейники и пятьдесят причин, почему нельзя воспринимать всерьёз пятьдесят оттенков серого. Например, потому что это травмоопасно, неудобно и вообще, какой прикол «подчинять» кого-то, если нельзя заставить его сдать за тебя годовой отчёт и перемыть посуду?       Хёнджин не ханжа и не пуританин какой-то, не подумайте. Но… он не выкупает, почему нельзя просто любить друг друга и заниматься сексом, как все нормальные люди — в кровати, ну или в гостиной на диване. На обеденном столе, в ванной, да даже в примерочной ёбаного юникло, без проблем. Но что за жажда из обыкновенного акта близости устроить анал-карнавал с кожаными ремнями, перьями из задницы и прочими кандибоберами?       Хотя ладно, давайте-ка на чистоту. Хёнджин знал, кого брал — сам же оббивал порог феликсового кабинета с приторно-сладким рафом и таскался в пекарню через квартал, чтобы купить его любимый чуррос. Сам выспрашивал у девчонок из его отдела, какие цветы стоят у Феликса на подоконнике, и нравятся ли ему в принципе цветы. И на свидание тоже позвал сам. И на второе. И на третье…       Первые звоночки были уже тогда. Стоило заподозрить что-то неладное, когда робкие поцелуи вдруг сменились минетом на заднем сидении, силиконовой «ёлочкой» в заднице Хвана — хорошо хоть до квартиры подняться успели — и почти часовой растяжкой, во время которой он кончил дважды. Кто вообще использует игрушки во время первых нескольких раз? Это же время на «притрахаться» — узнать друг друга и всё такое…       Хотя, действительно, чего ещё было ожидать от руководителя креативной группы департамента маркетинга.       Анальные бусы, зажимы для сосков, эрекционное кольцо и — боже что это, убери это от меня — саундинг… и это только начало их отношений. Конфетно-букетный период, так сказать. Когда игрушки перестали вызывать почти щенячий восторг, в ход пошло воображение и игры. Где-то в этот момент Хёнджин прочувствовал на себе всю разрушительность слова «креатив», особенно если оно миксуется с детской любознательностью и азартом уровня завсегдатая одного из казино в Вегасе.       Бесконечный поток из «а давай…», «может, попробуем…» и его любимое «я недавно где-то видел…». Дальше, как правило, идёт что-то в духе секса под водой (и, нет, мы не про бассейн, а про дайвинг), секс-качелей или двусторонних дилдаков. Короче, что-то, явно намекающее, что значок ютуба у Феликса персонально выкрашен в оранжевый цвет.       Надежда на тихий семейный вечер перед телеком тает, как сугробы во дворе по весне. Феликс смотрит на него этими глазами кота из Шрека, протягивает какую-то несуразную кожаную хрень из ближайшего сексшопа и поправляет пальчиками чёрный чокер-ошейник с бубенчиком. Не хватает только поводка или шлейки. Хочется шутить несмешные шутки про прививки от бешенства и кастрацию, но после такого если кого и кастрируют, то определённо Хвана.       Окей. Ладно.       — Поводок в комплект не входил, но…       Маленькие пальцы подцепляют пряжку ремня. Осознание масштабов пиздеца припечатывает к ковру.       Попытки остановить и поговорить — мимо кассы. Не их случай, Хёнджин пробовал. Заканчивается всё всегда одинаково: грустные глазки, тихое Ну ладно, смирением в голосе можно захлебнуться… А через день-другой экран рабочего ноута плюётся Хвану в лицо контекстной рекламой магазина для взрослых, сайтов с аниме-порнушкой или… господи боже, дай ему сил, курсов глубокого горлового. И повезёт, если это случится не на собрании директоров или конфколе с клиентом, где он всего-то пытается открыть документ на гуглдиске.       Пометка на полях — завести семейный аккаунт в гугле было ошибкой.       Коллеги Хвана уже считают его озабоченным отаку (та реклама с голыми персонажами геншина всплывала почти месяц), а Феликс продолжает вить из него верёвки. И не только в переносном смысле — следы от шибари на запястьях вторую неделю приходится прятать под манжетами рубашки, потому что кто-то Ой, прости, я увлёкся. Ага, увлёкся и случайно вспомнил все варианты узлов, которым его учили в лагере для бойскаутов, вместо мини-курса шибари для чайников с ютуба.       Но это так, о наболевшем, и к делу отношения не имеет. Ну, почти…       — Не ломайся. Обещаю, тебе понравится…       Ремень из шлёвок вытаскивают настолько филигранно и незаметно, что Хван едва успевает подхватить брюки.       Конечно, ему понравится. Ему всегда нравится. Даже, когда чёртовы верёвки едва не стёрли эпидермис до костей, ему не на что было жаловаться, потому что член Феликса был настолько глубоко внутри, что своей головкой вытеснял все прочие мысли.       Хёнджин прижимает ладонь к низу живота, вспоминая, как вколачивался в него Феликс, и как забавно выпирал бугорок, натягивая кожу чуть выше лобка. Наверное, всё же стоит вернуться к трёхразовому режиму питания и тренировкам, потому что силы ему явно понадобятся.       Феликс подпихивает ремень к его стопам и стирает коленки о короткий ворс ковра — разворачивается и демонстративно скрещивает руки за спиной, укладывая запястья на поясницу. Итого у Хёнджина на руках (читать, как в ногах) собственный ремень, кожаная хрень — бахрома с прикида Индианы Джонса, маскирующаяся под флоггер, и обнажённый бойфренд в ошейнике и портупее. Ахуеть стартерпак новичка районного БДСМ-клуба.       Наклон головы — отросшая светлая чёлка игриво касается оголённого плеча самыми кончиками. Взмах ресниц, украдкой брошенный взгляд и глубокий томный голос:       — Может, ты меня свяжешь?       Феликс нетерпеливо ёрзает задницей на отсиженных пятках. Изгибается по-блядски.       — А, может, ты захло…       Это что там? Хвост?       Если честно, то даже немного странно, что пет-плей с элементами БДСМ не случился с ними в первые пару лет совместной жизни. А если ещё честнее, то каждый раз, когда Феликс идёт умываться и цепляет на голову подаренный по приколу Джисоном ободок-ушки, Хёнджин ловит себя на мысли, что его парню подошло бы что-то такое… ну, знаете… немного пушистое, милое, но вместе с тем чертовски сексуальное.       Да, блять, у Хвана тоже есть фантазии, и зверо-мальчики в их числе. Но Феликсу он об этом не расскажет, иначе из спальни они не выберутся до Рождества.       — Феликс, любимый…       Хёнджин аккуратно присаживается на корточки рядом, поглаживает плечи — кожа под его пальцами идёт мурашками, как гладь пруда у дома рябью в ветренный день. Он старается звучать ровно, но… взгляд убегает вниз. Туда, где между двух бледных полукружий берёт своё начало длинный пушистый хвост. Хван представляет, как Феликс вставлял в себя это — интересно, пробка силиконовая или металлическая? — и во рту как-то резко пересыхает, а голос скатывается в едва различимый чуть хриплый шёпот.       — Давай мы сначала всё обсудим? Ты расскажешь, чего ты хочешь, и мы…       Если бы взглядом можно было касаться, то, по ощущениям, Феликс сейчас нехило так прихватывает Хёнджина за яйца, когда оборачивается и смотрит похотливо и самоуверенно, на грани с неприкрытой властностью. Хочется вилять метафорическим хвостом и тащить в зубах тапки. Он точно уверен, что ошейник нужен ему, а не Хвану?       Последние аргументы о необходимости для начала освоить теорию — может, у этой кожаной приблуды есть какой мануал по эксплуатации? — рассыпаются пылью и крупицами здравого смысла по ворсу ковра. Феликс обнимает ладонью за загривок и тянет к себе. Целует мокро, развязно и настолько горячо, что колени подгибаются. А в ушах только сладкое причмокивание и блядское бдзынь-бдзынь — Хёнджину уже начинает нравиться этот ошейник.       — Хочу, чтобы ты связал меня и отшлёпал. Я тебя третий год достаю и давно заслуживаю порки… может, уже заставишь меня быть хорошим мальчиком?       Влажный шёпот в самое ухо. Интонации вибрируют откровенным вызовом и неприемлемостью отказа. А это растянутое по слогам хорошим мальчиком… кажется, у Хвана только что появился новый кинк. Какой — чёрт его знает, он позагоняется об этом позже, когда сможет чуть более внятно соображать. Когда коннект между телом и мозгом перестанет сбоить, а руки не будут самовольничать.       Правая тянется к ремню, левая — перехватывает тонкие запястья. Остатки сдержанности и предусмотрительности свободно соскальзывают с языка тихим:       — Если будет больно, скажи.

***

      Его бы по-хорошему как нашкодившего мальчишку отхлестать — перекинуть через колени и пройтись по голой заднице этим самым ремнём. Чтоб больше не придумывал такую херню, от которой у Хёнджина где-то между рёбер стопорится воздух, и ладони сыреют. Но Хван смотрит на него, пока ремень стягивает запястья, слегка врезаясь в нежную кожу над острой косточкой. Смотрит и не может поверить, что вот это всё — его.       Феликс позволяет утянуть себя вверх и поставить на ноги, прогибается так похабно в пояснице, а между лопаток кожаные ремешки портупеи натягиваются. Реально, как шлейка. Хвост ещё этот — чёрный, мягкий, блестящий — между щуплых ляжек покачивается, так красиво оглаживает небольшие полушария, что в голове только одна мысль бренчит в такт бубенчику на феликсовой шее.       Опрокинуть на живот, приподнять за бёдра, уткнув лицом в подушку, занырнуть под это пушистое непотребство и вылизывать, пока челюсть не онемеет, а Феликс не начнёт скулить как девка от удовольствия. Все складочки вокруг стопора пробки языком пересчитать, по промежности пройтись и… Хёнджин шумно сглатывает — страсть как хочется отсосать, так, чтоб прям до яиц заглатывать, но есть подозрение, что на наказание это не очень смахивает.       Тихий шорох покрывала. Хван укладывает Феликса на кровать излишне бережно, поправляет руки, проверяет натяжение ремня — не передавил ли? В награду получает недовольный выдох и звонкое цоканье языка. Настолько отчётливое, что можно легко представить, как в этот момент Феликс закатывает глаза, показывая наволочкам всё своё возмущение.       — Ты мне ещё подушку взбей, чтоб поудобнее было.       Шипит. Вот же охуевшая цаца! Хёнджин ослабляет узел галстука и поднимает с пола флоггер. Рукоять уверенно ложится в ладонь, на ощупь более качественная, чем на первый взгляд. Широкие хвосты мягкой кожи, длинные, приятно переплетаются, когда Хван ведёт самыми кончиками по открытым стопам — Феликс до жути боится щекотки. Он поджимает пальцы на ногах и натягивается весь как струна. Икроножные красиво напрягаются. А Хёнджин легонько очерчивает мышцы и подбирается к чувствительному местечку под коленом.       — «Пиздеть» команды не было. Хорошие мальчики открывают рот, когда им разрешают.       Ответный выдох, короткий и сбивчивый, бледные бёдра приподнимаются. Меховой хвост соскальзывает в сторону, открывая вид блестящей от смазки промежности. Слюна топит рот, а ремешки флоггера тянутся множеством змей по благородной белизне кожи. Оставляют за собой островки мурашек и вздыбленные светлые волоски. И чем ближе ленты подбираются к заднице — господь всемогущий, помоги Хёнджину не ёбнуться от этого зрелища — тем глубже становится дыхание Феликса.       Он выгибается всё больше, связанные руки давят в поясницу, звериный хвост щекочет поджатые от напряжения ягодицы. Хван пытается заставить себя отлепить зрачки, но это выше его сил. Феликс голый, беспомощный и открытый. И он ждёт. Не просит вслух, но выпрашивает всем телом, подставляясь под лёгкое поглаживание флоггера. Хёнджин хочет дать ему всё, хоть весь мир, но его вредный пацан сам потребовал наказать его.       Кажется, там было что-то про отшлёпать. Что ж…       Хван заносит руку, примеряется. Феликс задерживает дыхание, напрягается всем телом. Первый удар совсем лёгкий, будто понарошечный. Больше проверка механики, меньше реальное действие. Флоггер лижет хвостами левую ягодицу, а Феликс вздрагивает и рвано выдыхает.       Перестарался? Больно?!       Мысли перекатываются по черепушке стеклянными шариками на днище аквариума, ни одна из них не успевает лечь на язык. Потому что Феликс удовлетворённо мычит в подушку и ещё немного приподнимает бёдра. Виляет ими совсем плавно, из стороны в сторону — требует добавки.       Хёнджин осторожно обводит кожаными лентами флоггера под задницей, парочка особо любознательных хвостиков заныривает между слегка разведённых в стороны ног. Феликс так порнушно гнёт поясницу, когда мягкость кожи касается его промежности. Это что-то новое, хочется запечатлеть на подкорке.       Следующий удар чуть сильнее, по всей поверхности обоих полушарий. Ленты цепляются за волосинки пушистого хвоста-плага, оттягивают в сторону — наверняка, пробка внутри ощущается чересчур явственно при таком контакте. Феликс тихонько всхлипывает и лишь ещё шире разводит ноги, а Хван думает, что сегодня он точно отъедет. Как пить дать ёбнется от этой картины.       Галстук отправляется на пол, ворот рубашки раскрывается шире. В комнате становится душно, как в парной. Плюс восемнадцать на кондиционере не спасают.       Шёлк покрывала сбивается складками под бледным телом. Удары увереннее, звук хлёстче, а чужая задница семафорит в полумраке спальни ёбаным маяком у берегов залива. Хёнджин чувствует, как липнет к вспотевшей спине рубашка, как немеют руки; пальцы покалывает желанием дотронуться до этих алеющих полушарий. В идеале — ткнуться носом между.       Феликс ёрзает и хнычет, то сводит бёдра, то снова раскрывается. И стоит у него уже так, что лежать на животе физически невозможно. Он прогибается и оттопыривает зад течной мартовской кошкой, колокольчик на его шее придушено бренчит между подушек. Хван как-то запоздало отмечает, что у него тоже стоит. Настолько крепко, что брюки не норовят соскользнуть вниз, а трусы давят до болючей рези в паху.       Хвосты флоггера целуют сладкой болью разгорячённую кожу — проходятся по касательной и убегают вверх к спине, цепляются за скрещенные запястья. Тихий жалобный всхлип, Феликс ловит пальцами тонкие полоски кожи и оборачивается на Хёнджина. И мольбу его взгляда можно зачерпывать половником и пить. Она пьянит не хуже самого ядрёного пунша и будит внутри что-то такое, с чем Хван пока сталкиваться не готов. Что-то первобытное и почти звериное.       Собственный голос не слушается, ломается, хрустит перемалываемой бетонной крошкой:       — Говори.       Блять, это что, он только что сказал? Хёнджин себя слышит будто со стороны. Самоиндентификация машет ручкой, попытка осознать себя в пространстве проваливается. А новые эмоции захлёстывают и накрывают куполом. Через него едва пробиваются всхлипы Феликса.       — Пожалуйста… Джинни, пожалуйста… умоляю…       Что-то гаденькое скрежещет за рёбрами, подначивает: пусть скажет ещё раз, пусть умоляет.       — Джинни, умоляю, трахни меня. Пожалуйста.       Кровь в венах начинает вскипать, азарт пробивает виски испариной, а нервные окончания ебашит адреналином. Всё тело напрягается.       Солёные дорожки на щеках Феликса хочется слизать языком. Хван сжимает рукоять флоггера до натянутой подобно сухому пергаменту кожи на костяшках. Сил сдерживаться решительно не хватает. Молящий Феликс — как услада для глаз и венец его скрытых похотливых желаний. Хёнджин хрипит через плотно стиснутые зубы:       — Хороший мальчик.       Похвала брякается в ворох покрывала. Флоггер идёт нахуй — он свою роль уже выполнил. Рубашка и брюки трещат, стягиваемые настолько быстро, что почти все пуговицы на ходу выскакивают из петелек или вырываются с мясом. Похуй плюс похуй. У Хвана нет времени.       Когда его парень смотрит на него с такой порочной мольбой за хрусталём слёз и так зазывающе отклячивает свою полыхающую задницу с хвостом-пробкой, на всё остальное кристаллически поебать.

***

      Хёнджин покрывает торопливыми хаотичными поцелуями молочный глянец бёдер, слизывает испарину. Поднимается выше, расталкивая ноги в разные стороны. В голове беспробудная тьма — пробки выбило к херам где-то после четвёртого или пятого удара флоггера по этим фантастическим булкам. Под кожей свербит необъяснимое желание: хочется целовать, кусать, оттягивать, впиваться пальцами. Хочется всего и сразу.       Во рту каша из слюней и слов, он пытается что-то сказать, но даже сам не разбирает. Феликс только упирается плечами в смятые подушки и тяжело дышит, когда Хван поднимает хвост, вынуждая придержать его в затёкших руках, и дорвавшейся до миски псиной вылизывает промежность. Слюна стекает по собственному подбородку, по мошонке Феликса. Хлюпающие звуки липким эхом оседают на всех предметах вокруг. Хёнджин прихватывает пробку за основание и немного оттягивает в сторону — ёбнуться можно, металлическая!       Он не вынимает плаг, играется: то немного вытаскивает — покрасневшие края красиво растягиваются вокруг серебристого металла, то погружает глубоко внутрь. Феликс скулит так жалобно и отчаянно, но молчит. Не говорит ни слова, только тихое бдзынь-бдзынь теряется в покрывале. Для полноты картины не хватает того ободка с ушками.       Хван прикусывает ягодицы, оставляет засосы и сбивчивую похвалу между двумя половинками.       — Какой у меня хороший мальчик.       Пальцы возятся с грубым узлом ремня. В пизду все эти ваши наказания. Хёнджин выпутывает руки-веточки, растирает запястья, предплечья — слух улавливает почти благодарственный выдох, облегчённый — но перевернуться не даёт. Удерживает за тазобедренные, сыплет пригоршни поцелуев на многострадальную задницу и упивается едва различимыми всхлипами. Прикусить хочется так, что аж зубы сводит.       Пробка вынимается с забавным чавкающим звуком, а по ляжкам подтекает несколько капель согретой телом смазки. Хван выуживает тюбик из прикроватной тумбочки и добавляет ещё немного на и без того блестящую кромку входа.       От прохлады Феликс вздрагивает, тяжёлая ладонь опускается ему на спину чуть ниже лопаток, вжимая грудью в матрас. Пальцы правой обводят припухшие края, осторожно. Бережно. Хотя за рёбрами аж полыхает — засадить поглубже и растянуть как следует. Но Хёнджин медлит. Наслаждается недовольным сопением Феликса, когда указательный и средний постепенно входят в него. И громким несдержанным вскриком — Хван подгибает кончики и давит в простату.       — Ахтыстшшшшшш…       Феликса почти пополам складывает, но… хорошие мальчики не ругаются матом без разрешения.       — Хочу, чтобы ты не сдерживался. Кричи, матерись, плачь. Потому что я планирую трахать тебя до тех пор, пока тебе будет нечем кончать.

***

      Первый оргазм стремительный, как вспышка звезды на небосклоне — Хёнджин успевает пару раз толкнуться внутри, даже не притрагиваясь к члену, и брякнуть уверенное Можно в ответ на вопросительный взгляд из-за плеча. Феликс сжимается на его пальцах, выкрикивает какой-то разнобой из кусков матершины и заливает спермой покрывало. Хван только хвалит и мажет губами вдоль хребта. Солёные капли пота в ложбинке позвоночника взрываются на языке.       Ради второго приходится постараться. Хёнджин переворачивает изнеженного Феликса на спину, продолжает растягивать под себя — три пальца уже с лёгкостью скользят внутри — и накрывает идеальный член губами. Греет во рту, обводит языком головку. В грудине ширится что-то необъятное, тёплое. Феликс вскидывает бёдра навстречу каждому движению и тянется к нему руками. Подрагивающие пальцы сжимают короткие волосы, насаживают ртом на член, заставляют брать глубже до первых спазмов в глотке.       Бдзынь-бдзынь над макушкой.       Феликс дичает и слетает с катушек, когда ему отсасываешь. И это настолько заводит, что в собственных яйцах от возбуждения аж звенит в такт бубенчику на ошейнике. Они вот-вот лопнут. Но Хван покачивает головой, втягивает щёки — Феликса хочется не просто трахнуть, а ублажить так, чтоб он потом неделю глядел на него с блуждающей улыбкой и отрешённостью во взгляде.       Если у Хёнджина и есть какие кинки, то все они собраны в этой растёкшейся по простыням, бесформенной луже, представляющейся его парнем.       Хриплое рычание, протяжное сссуууукааааа, и тугая горячая струя шпарит по нёбу. Хван сглатывает, облизывается, как обожравшийся сметаны котяра, и вынимает пальцы. Феликса размазывает по постели густым слоем блаженного беспорядка. И, господи, какой же он потрясающий — угашенные зрачки, застывшие на ресницах слёзы, россыпь веснушек тонет в алой акварели румянца. Мокрые пряди на мокром лице. Идеальный.       — Пиздец, как я люблю тебя.       Выстрелы поцелуев — под обстрел попадает всё: висок, нос, щёки, лоб, губы. Хёнджин придавливает всем весом, угловатые коленки проходятся по рёбрам. Феликс раскрытый, размотанный в лоскуты, хватает за плечи дрожащими руками, тычется губами в лицо. Ответное И я тебя теряется в череде заполошных причмокиваний и окончательно тонет в охрипшем стоне, когда Хван входит в него, придерживая большими ладонями за бёдра.       Этот контраст — Феликс в его руках ощущается ещё меньше, беззащитнее — разрывает в клочья грудину. Чувств много, буквально через край, мыслей — хуй да нихуя. Тактильность выносит куда-то на уровень стратосферы, приборы сбоят, датчики вышли из строя, а Хёнджин ощущает себя барахтающимся в открытом космосе без скафандра и кислородного баллона. У него сейчас схлопнутся лёгкие.       Внутри Феликса ёбаный рай — узко, горячо, мокро и хочется скулить от восторга. Кинестетический кайф накрывает с головой. Глубокие поцелуи, жар дыхания, пот по коже — уже не разберёшь, где чьё. Всё общее. Всё на двоих.       Он вбивается резко, выходит, пытается хоть как-то сдержать себя. Обратный отсчёт — херня, не работает. Новый шлепок яиц о промежность, новое бдзынь-бдзынь на любимой шее и новый гортанный стон Феликса в ухо. Хёнджина надолго не хватит, а Феликс… он весь — напряжение, короткие спазмы, бесконтрольные всхлипы и поплывший взгляд откуда-то со дна бездны. Он зовёт по имени и жалостливо хнычет:       — Джинни, пожалуйста… я… пожалуйста…       И это Можно сигнальной хлопушкой звучит для них двоих. Хван изливается внутри, стискиваемый тугими пульсирующими стенками. А Феликс… Хорошие мальчики кончают на живот, когда осталось чем…

***

      — Может, в следующий раз попробуем стрэппаддл?       Феликс тянется за последним куском пиццы в коробке. Телек мигает какими-то кадрами из старого сериала — они так и не посмотрели толком ни одной серии, но регулярно продолжают включать его по вечерам. Больше для фона, чем из хоть какого-то маломальского интереса.       — В душе не ебу, что это, но если ты наденешь тот ободок с ушками…       В повисшей тишине слышно, как ругаются соседи сверху, и как на экране один ноунейм-персонаж что-то втирает второму ноунейм-персонажу. А сериал-то, оказывается, про вампиров. Срань господня!       А ещё слышно, как скрипят шестерёнки в блондинистой голове.       Хёнджин пользуется образовавшейся в диалоге паузой и «ресетом» своего парня — откусывает за раз половину куска, зажатого в чужих пальцах. Плавленный сыр растягивается над кроватью как провода ЛЭП за окнами.       — Ты сейчас серьёзно? — Феликс выходит из режима перезагрузки. — Зверо-бои? То есть я почти три года пыжусь и пытаюсь отгадать твой кинк, а ответ вот он… — короткий кивок в сторону ванной, где на полочке за зеркалом валяется причина возмущения. — И чего ты раньше не говорил?       — Так, ты и не спрашивал. Я думал, тебе просто по кайфу пробовать всякую новую ерунду…       Коробка с огрызками теста — кто вообще ест эти бортики? — отправляется за пределы периметра кровати, вынуждая на время засунуть свою педантичность подальше, а Хван подтягивает бутылку пива с тумбочки. Даже странно, что они действительно говорят об этом. Впервые за три года. Наверное, стоило раньше начать пользоваться ртом по его прямому назначению, но Хёнджин почему-то был уверен, что его одержимость Феликсом очевидна без слов. Иначе дал бы он испытать на себе этот чёртов саундинг?       Стимуляция уретры, кстати — не его тема, но сейчас не об этом.       Феликс усиленно пережёвывает свой отполовиненный кусок, съедает даже тесто. И вид при этом делает исключительно обиженный. Бубнит с набитыми щеками:       — Мог бы и сам сказать.       — Ага, и остался бы без сенсорной депривации и военной формы времён нацистской Германии? Ну уж нет. — смешок вырывается сам по себе, непроизвольно, а вид надувшегося Ликса так и подначивает простебать. — Скажи что-нибудь на немецком, тебе так идёт.       Собственное гоготание прерывается ударом подушки откуда-то сбоку. Феликс бы и сам весь на него обрушился, но не после вечернего марафона. Он лениво отмахивается от шутливых поцелуев — почему-то сердитый Феликс вызывает у Хвана неконтролируемое желание затискать его, зацеловать, заняшить и залюбить.       Впрочем, ничего нового.       Несильный тычок под рёбра, пухлые губы трогает намёк на улыбку, но спектакль требует быть отыгранным до конца:       — leck mich am Arsch!       — Это обязательно. Кстати, как на счёт фистинга? Шутка… Ай, больно! Да шучу я! Шучу!       Когда захлопывается один ящик Пандоры, где-то обязательно открывается другой.