Начало жизни.

Клейн отступил на несколько шагов и нервно заходил взад-вперёд, ожидая, когда тот проснётся. Эта комната в замке Сефир была личной, и доступ в неё был только у него. Он защищал "содержимое" комнаты всеми возможными способами, которые только мог придумать его уставший разум. Всего несколько часов назад он воссоздал тайную марионетку Германа Воробья, а теперь нервничал, полагаясь исключительно на закон конвергенции потусторонних характеристик. Другого варианта просто не было. Возможно, дело было в мистической реконструкции и исторических проекциях, но это было лишь временным решением, а Клейну нужен был постоянный, не исчезающий Герман Воробей. Убедившись, что всё нормально, он переместился в купленный им дом в Бэклунде. "Даже если он ненавидит меня за то, что я его убил, даже если он против жизни. Я знаю, что это эгоистично, но я сожалею о том, что сделал тогда. Для него не было места в жизни... Я хочу всё исправить." Клейн давно думал об этом. У Германа было только то, что дал ему Бог, и у него не было выбора. Это было единственное, с чем он мог работать. Даже путь Шута был выбором Клейна. Он понимает ценность жизни других людей. Пиратов оценивают по весу и наградам. Внешних богов и их творения оценивают по потусторонним характеристикам и артефактам. Потусторонних людей, вставших на сторону внешних божеств, оценивают по достижению их целей. Герман Воробей, молча лежавший на кровати, открыл глаза и медленно посмотрел на своего господина. Клейн тихо выдохнул, изучая Мира Германа Воробья. Он очень надеялся, что это действительно он, а не очередная безвольная марионетка. Герман медленно сел, и его движения заметно замедлились. Его тёмно-карие глаза были холодны, а лицо с резкими чертами не выражало никаких эмоций. Клейн присел на корточки и нежно взял лицо Германа в свои руки. Кожа Германа была бледной, почти белой, слегка обветренной суровыми морскими ветрами. - Здравствуй, мой Благословенный, - прошептал Клейн, поглаживая Германна по лицу. - Как ты себя чувствуешь? Он хотел отвести взгляд, следуя правилу "Не смотри прямо на Бога", но Клейн мягко удерживал его взгляд. - Здравствуйте, милорд. Я в порядке, — напряжённо ответил Герман. Клейн кивнул, осматривая его тело. Несмотря на то, что его движения замедлились, ему нужно было привыкнуть к тому, что он больше не контролирует его тело. Он почти ничего не чувствовал. Герман пошевелил пальцами, но не стал ничего спрашивать. Если Господь хотел, чтобы он был здесь, значит, такова была Его воля. Как он мог сомневаться в Его решениях? Осмотрев его духовным зрением, он заметил что-то странное под рубашкой Германа. Это было похоже на след от старой раны. Поразмыслив несколько минут над своим решением и возможными последствиями, Клейн расстегнул рубашку и почувствовал, как у него защемило сердце. В центре груди Германа был багровый шрам, похожий на воронку, уходящую глубоко в тело. Шрам не был идеально круглым, он слегка расширялся в сторону сердца, которое сейчас билось очень медленно. Клейн протянул руку и нежно погладил Германа по шее, чтобы успокоить его, и коснулся шрама. Грубый, покрытый засохшей кровью, он напоминал о том, как марионетка была заражена искусственным человекоподобием, что привело к её предательству по отношению к Клейну. Это длилось всего несколько мгновений, но перед его мысленным взором ясно и отчётливо предстала картина бесчеловечной жестокости: чужая рука вонзается в его грудь, разрывая плоть и разбрызгивая кровь, вставляя что-то лишнее, ненужное, жестокое, то, чего там быть не должно. Человечность — но то, которое было искусственно создано. Они контролируют его — но не для того, чтобы оно жило, а для того, чтобы оно стало оружием в чужих руках. Это отвратительно. Как же это отвратительно. Клейн нежно провёл рукой по шраму, стирая его с кожи, восстанавливая здоровую плоть и чистую кожу, уничтожая любое напоминание, которое могло бы их мучить. - Всё в порядке, мой Благословенный. Никто больше не причинит нам вреда. — Как скажете, милорд. Благодарю вас за милосердие и доброту. Я больше не чувствую боли. Герман закрыл глаза и покорно опустил голову. Клейн медленно выдохнул, чувствуя, что от последней фразы Германна ему хочется провалиться сквозь землю. Мучительно. Он всё время чувствовал боль. Пока пять лет он спал и боролся против воли Небесного Достойного. Согласно закону конвергенции потусторонних характеристик, Герман вернулся бы к нему, только если бы инфекция была полностью устранена. Путь Шута не предполагает чужой духовности, оставляя лишь шрамы и травмирующие воспоминания. - Хорошо. - выдавил из себя Клейн. - Отдохни пока, а я принесу нам ужин. - Милорд, вам не нужно утруждать себя из-за меня... Герман попытался встать, но едва не упал от изнеможения. - Нет-нет, тебе нужно восстановить силы. Клейн поднял Германа и усадил его обратно. - Твоё тело всё ещё нестабильно. Нагрузка на тело сейчас нарушит процесс стабилизации и не позволит ему вернуться в нормальное состояние. Это было очень близко к смерти. Хотя у Германа был шанс прийти в себя, Клейн не хотел доводить его до такого состояния. Это было слишком опасно, так как тело отделённой личности всё ещё было нестабильным и не могло принимать рациональные решения. Убедившись, что тело не распадается на духовных червей, Клейн похлопал Германа по спине и спустился на кухню, чтобы разогреть и доготовить несколько блюд. Разумеется, в еде не было ни грибов, ни молока. Об этом не могло быть и речи, это не подлежало обсуждению. На самом деле Клейн избегал многих продуктов, а его любимым напитком был сладкий чай со льдом. Это было необходимо для его душевного благополучия и спокойствия. В конце концов, Герман наверняка сделал бы тот же выбор, ведь его фобии и психические травмы тоже были связаны с Клейном. Пришло время подумать о чём-то более личном и естественном для них. Клейн выбрал на ужин котлеты в панировке с рисом и овощами, мясо в соусе, сосиски с жареным картофелем, зеленью и луком, овощной салат и на десерт пирог «Дези». Вкусная еда — это не только способ сохранить человечество, но и возможность открыть для себя что-то новое и интересное. Наливая чай, Клейн размышлял об отношениях Германа с самим Клейном, Шутом. Богом, в которого он верил и который убил его в тот день, когда он заразился человечностью. Клейн предполагал, что, поразмыслив над случившимся, Герман возненавидит его за это убийство. По его мнению, до заражения всё было хорошо. А потом наступила смерть. Почему и за что? Это было бы... в каком-то смысле справедливо. Но Герман не выказывал никакого негативного отношения ни к Шуту, ни к тому, что произошло. Он просто... смирился с этим, как смирился с условиями своей жизни. Как будто ничего не произошло и всё было в порядке. Может быть, Герман пытался компенсировать своё подорванное психическое здоровье, притворяясь, что ему не плохо или что после предательства он стал никому не нужен? На мгновение Клейн почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Он знал, что Герман, как верующий человек, примет любое его решение, каким бы оно ни было. Это... такое отношение явно неправильно. Герман, который стал независимым и свободным, теперь самостоятельная личность и должен иметь право выбора. Вместо того чтобы быть марионеткой, которой никто не управляет. В остальном он ничем не отличался от живого оружия, и это пугало. Что ж, теперь он понимал, почему его так боялись, когда он был искателем приключений. Отношение Германа Воробья, незапятнанного и чистого, к Шуту было основано на твёрдой, непоколебимой вере в своего ангела и самого преданного из Благословенных, который искренне верил, что его долг — исполнять любое желание своего Господа. Это была абсолютная вера, не терпящая сомнений. Если и были какие-то сомнения, их нужно было искоренить и устранить, поскольку такое отношение к его возлюбленному Божеству было неприемлемым. Это опасно и очень плохо. Такое отношение даёт ощущение власти и вседозволенности. Если бы Клейн сказал: "Убей себя" или что-то подобное, связанное с болью и травмами, Германн бы сделал это без колебаний. Конечно, он не собирался говорить или принуждать его к чему-то подобному. Это бессмысленно и жестоко. Герман тоже был жертвой, и было глупо требовать от него чего-то большего, чем просто общение в данный момент, учитывая его нестабильное состояние, которое могло привести к распаду на духовных червей. Это всё равно что просить кошку научиться говорить или читать. Клейн потёр лицо и разложил еду по тарелкам. Ему нужно было попытаться изменить отношение Германа к нему и к Шуту, сделать его менее критичным и более... непринуждённым в плане разговоров и действий. В противном случае это могло привести к очень плохим последствиям. Убедившись, что со столом, едой и напитками всё в порядке, Клейн поднялся в комнату, которую он приготовил для Германа. Авантюрист сидел неподвижно, закрыв глаза и, казалось, затаив дыхание. Его руки были сложены на коленях. - Герман, ты спишь? Безумный верующий открыл глаза, медленно покачал головой и встал. Клейн тихо вздохнул и направился на кухню. Ему нужно было поработать над этим, и поработать как следует. Герман даже не смотрел ему в глаза, шёл опустив голову, полагая, что эти взгляды вызовут у него неприязнь. Ужин, приготовленный Клейном, произвёл на Германа впечатление... Странное впечатление. Он ел осторожно, как будто еда была отравлена или выглядела опасной. - Тебе понравился ужин? - спросил Кляйн, убрав грязную посуду. Герман кивнул. «Спасибо, милорд. Его общее состояние можно было охарактеризовать как «не в своей тарелке». Клейн задумался, не случилось ли чего, а потом понял и мысленно рассмеялся. Дело в еде. Он чувствует себя хорошо и пытается привыкнуть к ощущению сытости. Да, куклам не нужны еда и напитки. Итак, дела шли очень хорошо. Клейн уложил Германа отдохнуть и немного посидел с ним, прежде чем отправиться в свою комнату. Он не думал о том, чтобы следить за передвижениями Германа по дому — теперь это был их дом, и Герману здесь нечего было бояться. Мирную тишину нарушил звук выстрелов. Звуки доносились из ванной. Кляйн отбросил книгу и бросился в ванную, чувствуя, как его духовность стремительно падает, а что-то внутри него разрывается и ломается. Белая плитка залита кровью. Кровь быстро вытекала из ран на теле Германа, который скорчился на полу. Он всё ещё пытался застрелиться и покончить с собой, но его дрожащие пальцы, забрызганные красными каплями, не могли сжать курок "Похоронного звона". Клейн хрипло выдохнул и медленно опустился рядом с судорожно вздрагивающим Германом. - Почему, почему... Он осторожно забрал у него из рук револьвер и отбросил его в сторону, затем притянул Германа к себе и обнял. Герман, часть лица которого превратилась в осыпающихся и извивающихся духовных червей, криво улыбнулся окровавленными дрожащими губами. "Мой... Боже милостивый, ты обращался со мной, жалким... предателем... с такой добротой... Я не смею желать... лучшего и просить тебя позаботиться... обо мне, который этого не заслуживал... такого хорошего отношения... Милосердный... Боже..." Он говорил с большим трудом, выдавливая из себя слова и фразы, которые на самом деле хотел сказать своему Богу. Герман обхватил его за пояс дрожащими руками, отвечая на объятия. Он знал, что это богохульство и неприемлемо, но, Господи, будь милосерден ещё немного, умоляю тебя, и позволь твоему неверному, слабому и ещё более ненужному верующему стать чуть ближе, всего на одну каплю... Духовность сообщила, что Герман потерял сознание из-за потери крови и полученных травм. Клейн, в молчаливом исступлении двигая пальцами, залечил раны и одним желанием привёл ванную в порядок. Он сменил рубашку Германа, порванную выстрелами, на новую и отнёс своего Благословенного на кровать. Он сел рядом с ним, укрыл его одеялом и посмотрел на его бледное, серое лицо. "Я должен был догадаться... он решил наказать себя, потому что я этого не сделал." Подавив угрызения совести, Клейн лёг рядом с Германом и обнял его, прижав к себе. Он прислушивался к его дыханию и сердцебиению, которые успокоились. Герман спал, но что будет завтра? Попытается ли он сделать это снова? "Перешли ли к нему мои... склонности?" Клейн мысленно выругал себя за такую оплошность. Утром, когда его Благословенный проснулся, Клейн поцеловал Германа в лоб. - Слушай меня внимательно, мой Благословенный. Я не собираюсь тебя наказывать. И тебе не нужно наказывать себя... как вчера. Никогда больше так не делай, хорошо? Я не хочу, чтобы ты страдал из-за прошлого, боялся меня или делал что-то ещё с собой, хорошо? Это очень важно, Герман. Это важно для нас обоих. Герман медленно кивнул и поцеловал пальцы своего господина. - Благодарю Тебя, мой Господь. Ты даришь мне великую радость, добрый Господь. Клейн знал, что этого просто не может не быть. И таких случаев будет ещё больше. Но он верил, что вместе они справятся с инвалидностью Германа, главное — не давить на него и относиться серьёзно. Все будет хорошо.