Точка Нулевого Давления

Он растворился. Как щелочь в воде. Исчез. Оставил после себя запах химического, потертый матрас, и меня. Меня – эту вакуумную упаковку из кожи и костей, медленно сдувающуюся в центре комнаты, полной мебели из каталогов, которой я никогда не хотел. Тайлер уехал. Уехал. Испарился. Выключился. Как будто кто-то щелкнул выключателем в моей черепной коробке, и все, что было – резко погасло. Остался только я. И этот белый шум в голове. Я стою на кухне. Руки на холодной эмали раковины. Белой, слишком белой. Как кость. Взгляд упирается в кусок мыла на краю. Мыло, которое он варил. Из человеческого жира. Из отбросов. Я поднимаю его. Тяжелое. Пахнет… ничем. Пахнет концом. Пахнет предательством. Отец бросил меня. Он ушел купить сигарет и растворился в американской мечте о побеге. Оставил мальчика с матерью и телепередачей, в которой рассказывали, каким я должен стать. Каким я стал. Сморщенной душой в костюме-мешке. Тайлер меня бросил. Тайлер не был отцом. Он был антиотцом. Он выбил из меня эту тошнотворную, икеевскую скорлупу. Он научил меня бить, чувствовать боль, чувствовать вообще. Он был моим создателем. Моим Богом из копоти и пота спортзалов в подвалах. Он уехал. Не оставил записки. Ничего. Пустота. Полная, оглушающая, как звук собственного сердца в тишине пустой квартиры. Тишина после взрыва. Я сжимаю мыло. Оно оставляет жирный след на ладони. Человеческий жир. Отбросы, превращенные им в чистоту. Ирония тошнит. Буквально. Спазм сжимает желудок. Я наклоняюсь над унитазом. Выплескиваю желчь, остатки еды – топливо для жизни, которую я ненавидел до него и которую ненавижу вдвойне теперь, без него. Пот течет по спине, как ледяная морская вода. Я дрожу. На кафеле. Как щенок, которого выбросили на обочину. Жалко. Он был моей проекцией? Моей шизофренической фантазией? Ложь. Его кулаки оставляли синяки на моих ребрах. Его кровь, пот и сперма смешивались с моими в липких подвалах. Он был реальнее этой мебели, реальнее моей работы, реальнее всего, что я называл своей жизнью до него. Он был единственной истиной. Я лежу на полу и смотрю в потолок. Белый. Чистый. Мертвый. Как лист бумаги, на котором не написали даже «прощай». Потолок моей прекрасной, проклятой квартиры. Склепа. Музея моей смерти при жизни. Отец бросил меня. Тайлер меня бросил. Это не мысли. Это мантра. Это ритм, под который бьется мое сердце. Каждый удар – пинок в ребра. Каждый вдох – глоток ледяной воды в легкие. Он уехал. Значит, все, что он говорил – про разрушение, про свободу, про то, что мы особенные – было ложью? Или я оказался недостаточно хорош? Недостаточно силен? Недостаточно безумен? Я был его глиной. А глина не имеет права спрашивать, почему скульптор ее бросил. Я поднимаюсь. Ноги ватные. Иду в гостиную. Останавливаюсь посреди идеального хаоса вещей, которые купил, чтобы заполнить пустоту. Теперь пустота заполняет меня. Она разливается изнутри, холодная и тяжелая, как ртуть. Я смотрю в зеркало. Отсутствие синяков. Отсутствие Тайлера. Отсутствие всего. Он уехал. И увез с собой мир. Оставил только эту декорацию. И меня. Джек - пустая оболочку, которая снова научилась бояться тишины. Бояться себя. Марла ввалилась в мою квартиру без стука. Пахла дешевым вином, сигаретами и сексом. Мерзость. На ее плечах кожаная куртка, заляпанная чем-то темным. Маслом? Кровью? На лице – свежий синяк, цветом и размером с перезрелую сливу. Кто-то ее покалечил. Новый парень? Бывший? Не спрашиваю. Мне комфортнее не думать об этом. – Твой придурок, – она сбросила куртку на ворсистый ковер ИКЕА, который я ненавидел всей душой. – Приехал. Велел тебе передать. Будто мне делать нехуй. Приехал. Это слово разорвало вакуум ожидания, тот самый, где я медленно мумифицировался, превращаясь в экспонат собственного музея «Оставленный». Теперь в пустоте зазвенело: не облегчение, а паническая вибрация всех нервных окончаний, предчувствие удара током. Мышцы живота сжались в камень, готовясь к пинку. В горле встал ком ледяного ужаса перед тем, что он увидит: одного из стандартных офисных клерков, ведь я вернулся на работу, заполнил квартиру и снова мучался бессонницей. Это был не возврат к жизни, а приговор к огню, к казни, где он снова будет ломать мои кости.