Ошейник для хаоса.

Квартира Питера пахла старым паркетом, дешевым кофе и тоской. Он сидел на своем потертом диване и смотрел, как за окном догорал неоновый закат Нью-Йорка. В ушах еще звенел голос Ника Фьюри. «Он — оружие массового поражения с паяльником и чувством юмора. Ты — единственный, кто может хоть как-то с ним взаимодействовать, не вызывая при этом кровавой бани. Твоя задача — сделать его… управляемым. Полезным. Перевоспитать». «Перевоспитать Дэдпула». Звучало как шутка. Но шутить с Фьюри было опасно для здоровья. Питер вздохнул. Прошло уже три месяца. Три месяца с момента, когда он стал «смотрителем» Уэйда Уилсона. Три месяца унижений, провокаций, бесконечных шуток ниже пояса и откровенных угроз. Но были и моменты чего-то другого. Моменты, когда за маской клоуна и убийцы Питер видел искру ума, раненую душу и… что-то еще. Что-то, что заставляло его сердце биться чаще вопреки всякому здравому смыслу. Именно об этом «чем-то» он и думал, когда дверь в его квартиру отворилась без единого звука. Только Дэдпул мог взломать дверной замок так, чтобы не скрипнула даже петля. — Паучок, я дома! — раздался знакомый хриплый голос, искаженный маской. — Принес китайскую еду и гранату. Еду съедим, гранату оставим на десерт для соседей снизу. Они опять включают кантри на полную громкость. Питер не обернулся. — Я говорил, стучать. — Стук — это для гостей. Я тут уже как родной, разве нет? — Уэйд сбросил куртку на вешалку, где она тут же упала на пол, и развалился на диване рядом с Питером, пахнущий порохом, кровью и чем-то сладковатым, вроде клубники. — О, серьезные мысли. Опять о великом? Или о том, как бы мне в очередной раз не оторвать голову какому-нибудь ублюдку? — Ты сегодня не убил никого, — констатировал Питер, наконец глядя на него. Взгляд его утонул в белых глазах маски. — Наоборот, ты спас того курьера. — Он мне чаевые дал. Щедрые. Хотя, признаться, я подумывал пристрелить его и забрать все. Но потом вспомнил твое грустное личико и твои нудные лекции о «моральной ответственности». — Уэйд склонил голову. — Ты мой маленький голос в голове, Паркер. Только симпатичнее и без шизофренического хора. Питер улыбнулся. Это был прогресс. Неделю назад Уэйд застрелил бы того курьера просто за то, что тот посмотрел на него косо. Теперь он его спас. Питер чувствовал странную, теплую гордость. — Я рад, — тихо сказал он. — Не радуйся слишком сильно. Я все еще могу передумать, — проворчал Уэйд, срывая маску. Под ней было его лицо. Изуродованное, шрамы, похожие на кратерные поля. Но Питер уже давно перестал их замечать. Он видел выразительные карие глаза, которые сейчас смотрели на него с привычной насмешкой, но и с чем-то более мягким, глубоким. — Ладно, что за грусть-тоска? — спросил Уэйд, вскрывая контейнер с лапчой. — Фьюри опять наезжает? Хочешь, я с ним поговорю? Один раз. Без свидетелей. — Нет! — Питер поморщился. — Все нормально. Просто… устал. — От меня? — в голосе Уэйда прозвучала фальшивая обида, но в глазах мелькнула настоящая тревога. — Нет. Не от тебя. Тишина повисла между ними, густая и напряженная. Они ели китайскую еду, слушая, как за стеной действительно кто-то включил кантри. Уэйд комментировал каждую песню, предлагая все более изощренные способы убийства диджея. Питер смеялся. Он не мог с собой ничего поделать. Этот безумец врывался в его упорядоченную, полную чувства вины жизнь, как ураган, и вдруг Питер понимал, что ему нравится этот хаос. Нравится быть рядом с кем-то, кто не ждет от него геройства, кто видит его не просто символом, а человеком. Он влюблялся. Глупо, безнадежно и совершенно непрофессионально. Он влюблялся в своего подопечного, в психопата с регенерацией, в человека, который за три месяца ни разу не прикоснулся к нему без причины, связанной с заданием. А Уэйд… Питер ловил на себе его взгляд. Долгий, изучающий. Как будто Уэйд видел что-то в нем, чего не видел никто другой. Как будто он знал его всю жизнь. — Знаешь, — сказал Уэйд, откладывая пустой контейнер. — Когда Фьюри впихнул меня в эту программу, я хотел тебя придушить твоими же кишками. — Мило, — фыркнул Питер. — Серьезно. Думал, еще один зануда в трико, который будет читать мораль. Но ты… ты другой. Ты не отворачиваешься. Ты не бьешь меня, даже когда я этого заслуживаю. Ты просто… терпишь. И как-то так получается, что из-за этого мне не так хочется убивать. Странно, да? Питер смотрел на него, и что-то в груди сжалось. Он видел не Дэдпула, не актива Щ.И.Т.а. Он видел Уэйда. Одинокого, израненного, отчаянно жаждущего хоть каплю человеческого тепла. — Это не странно, — прошептал Питер. — Это по-человечески. Он не планировал этого говорить. Слова сорвались с его губ сами, поддавшись давлению, что копилось неделями. — Уэйд, я… — Если ты скажешь что-то пафосное, я, пожалуй, все-таки вырву тебе печень, — перебил он, но в его глазах не было угрозы. Был страх. — Я влюблен в тебя, — выдохнул Питер, и мир вокруг замер. — Я знаю, что это безумие, непрофессионально и, вероятно, приведет к тому, что Фьюри меня убьет. Но я ничего не могу с этим поделать. Он ждал всего. Насмешки. Гнев. Шутку. Всего, кроме того, что произошло. Уэйд замер. Его лицо, обычно такое живое и выразительное, стало маской в прямом смысле слова. Он смотрел на Питера, и в его глазах бушевала буря. А потом он рассмеялся. Тихим, горьким смехом. — Боже, малыш. Ты опоздал. — Что? — Питер не понял. — Я влюбился в тебя еще до того, как мы встретились, — признался Уэйд, и его голос потерял всю свою привычную браваду. Он стал голым, уязвимым. — Видел тебя на крышах. Ты парил, как что-то не от мира сего. А потом я узнал, кто ты под маской. Питер Паркер. Добрый, умный, невероятно сексуальный в своих дурацких очках и с вечными синяками под глазами. Я был одержим. Когда Фьюри предложил эту схему… я согласился только ради шанса быть рядом с тобой. Все эти три месяца… я играл роль. Старался быть не таким уж монстром. Потому что хотел, чтобы ты посмотрел на меня так, как смотришь сейчас. Ошеломленный, Питер мог только молчать. Все с самого начала было игрой? Но нет, в глазах Уэйда он видел правду. Горькую, неудобную, но правду. И тогда Уэйд двинулся. Медленно, как бы давая Питеру время отстраниться. Его рука в перчатке поднялась и коснулась щеки Питера. Кожа под тканью горела. Питер не отпрянул. Наоборот, он прижался к этому прикосновению, как к спасительной соломинке. — Ты уверен? — прошептал Уэйд, его дыхание смешалось с дыханием Питера. — Я не целостная личность. Во мне много обломков. — Я знаю, — ответил Питер. — И мне все равно. Это был конец. Конец сопротивлению, конец разуму. Уэйд наклонился и поймал его губы в поцелуе. Это был не нежный, пробный поцелуй. Это был шквал. Голодный, отчаянный, полный лет боли и одиночества. Уэйд целовал его так, как будто хотел поглотить, впитать в себя. Его руки обвились вокруг талии Питера, прижимая его к себе так сильно, что кости затрещали. Питер ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в его мышечную спину, чувствуя под тканью кошмарный рельеф шрамов. Ему было все равно. Это был Уэйд. Его Уэйд. Они свалились с дивана на пол, но даже не заметили этого. Уэйд рычал что-то ему на губы, бессвязные слова, признания, проклятия. Его руки скользили под футболку Питера, касаясь горячей кожи, и Питер вздрогнул, но не от страха, а от нахлынувшего желания. — Хочу тебя, — прохрипел Уэйд, отрываясь от его губ и принимаясь осыпать поцелуями его шею, ключицу. — Все эти месяцы я сходил с ума, думая о том, как это могло бы быть. Боже, Питер… — Тогда возьми, — простонал Питер, запрокидывая голову. — Я твой. Эти слова, казалось, сломали последние преграды. Уэйд поднял его на руки — легко, как перышко — и понес в спальню. Он отнес его на кровать, как самое ценное сокровище, и остановился, глядя на него разгоряченным, почти благоговейным взглядом. — Только скажи «стоп», — серьезно сказал он, и в его голосе не было и тени шутки. — Всегда. Понимаешь? Питер кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он доверял ему. Безумно, безрассудно, но доверял. То, что последовало дальше, было полной противоположностью тому хаосу, что царил в гостиной. Уэйд раздевал его медленно, почти ритуально. Каждый прикосновение его рук — без перчаток теперь — было выверенным, осторожным. Его пальцы, покрытые шрамами, скользили по коже Питера, как по шелку, исследуя каждый изгиб, каждую родинку. — Ты так чертовски красив, — бормотал он, снимая с Питера джинсы. — Просто нереально. Когда они остались полностью обнаженными, Уэйд замер, и Питер увидел в его глазах не голод, а… страх. Страх причинить боль. Осквернить. Питер сам потянулся к нему, привлекая ближе. — Я не разобьюсь, Уэйд. Я сильный. — Я знаю, малыш. Я знаю. И Уэйд снова поцеловал его, но теперь это был совсем другой поцелуй. Медленный, глубокий, исследующий. Он целовал его, как молитву. Его руки скользили по бокам, бедрам, ягодицам, и каждое прикосновение зажигало огонь под кожей. Питер никогда не чувствовал себя так… обожествляемым. Так желанным. Он был пауком, существом из стали и паутины, но под руками Уэйда он таял, становясь податливым, мягким. — Перевернись, — тихо прошептал Уэйд ему в губы. Питер послушался, лег на живот, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он слышал, как Уэйд открывает тюбик с лубрикантом (откуда он его взял? Питер предпочел не думать), и затем его пальцы, осторожные и неторопливые, коснулись его самого интимного места. Питер ахнул, впиваясь пальцами в простыни. Это было непривычно, странно, но это был Уэйд, и потому — правильно. — Расслабься, — его голос был бархатным, успокаивающим. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. И он не сделал. Его пальцы готовили его с бесконечным терпением, растягивая, увлажняя, находя те точки внутри, от которых у Питера темнело в глазах и перехватывало дыхание. Он стонал, уткнувшись лицом в подушку, его тело выгибалось, требуя большего. — Готов? — спросил Уэйд, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Да, — выдохнул Питер. — Пожалуйста, Уэйд… Он вошел в него медленно, давая каждому сантиметру время на адаптацию. Питер вскрикнул — не от боли, а от переполняющего чувства заполненности, близости. Он чувствовал каждую мышцу Уэйда, каждое биение его сердца. — Боже, Питер… — Уэйд замер, его лицо было искажено гримасой наслаждения и концентрации. — Ты… нечто. Он начал двигаться. Медленно, ритмично, с невероятной нежностью. Каждый толчок был выверен, каждый уход — обещанием возвращения. Его руки лежали на талии Питера, большие пальцы нежно терли его поясницу. Это был не просто секс. Это было причастие. Каждое движение было словом в признании, которое они не могли произнести вслух. Питер чувствовал, как внутри него что-то распускается, теплое и яркое. Он откинул голову назад, и Уэйд тут же прильнул губами к его шее, шепча ему на ухо бессвязные, нецензурные, самые прекрасные слова, которые Питер когда-либо слышал. — Ты мой, — хрипел Уэйд, ускоряя ритм, но оставаясь невероятно контролируемым. — Мой хороший мальчик. Мой герой. Мой Питер. Питер не мог больше держаться. Волна наслаждения накатила на него, смывая все страхи, все сомнения. Он крикнул, его тело затряслось в оргазме, и он почувствовал, как Уэйд, с рыком, похожим на стон, достиг своего пика внутри него. Тишина. Слышно было только их тяжелое дыхание. Уэйд осторожно вышел из него и рухнул рядом, зарывшись лицом в подушку. Питер лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как по его щеке скатывается слеза. Он не был грустным. Он был… целым. Через несколько минут Уэйд перевернулся и посмотрел на него. Его глаза были чистыми, без тени безумия. — Ну что, — хрипло сказал он. — Перевоспитал? Питер улыбнулся, повернулся к нему и прижался лбом к его плечу. — Нет, — прошептал он. — Это ты меня перевоспитал. Уэйд рассмеялся — тихим, счастливым смехом — и обнял его, прижимая к своей груди, к стуку его бессмертного сердца. И Питер знал: никакие чипы, никакие Фьюри и никакие миссии не имели больше значения. Хаос нашел свой якорь, а якорь обрел свой смысл в объятиях хаоса. И это было единственное, что имело значение.