Ваше Величество

Безразлично наблюдая за игрой света в отполированном бокале вина, Киев поправил парадный мундир и с тоской оглянулся на танцующих. Здесь, на императорском балу, полном пышности и позолоты, он чувствовал себя ужасно отстраненным от всего великолепия и пафоса Петербурга. Годы, когда он был кем-то, вроде монарха, давно прошли, и в составе Российской империи он, по сути, не имел никакого статуса, кроме «матери городов русских». В основном именно его возраст и авторитет среди более молодых городов, обеспечивали Дмитрию приглашения на большинство столичных мероприятий, а также вообще хоть какую-то причастность к светской жизни. Однако дворец его утомлял. Киев уже вдоволь напировался, выпил чуть больше, чем мог позволить себе по этикету, ослабил воротник парадной одежды чуть шире, чем должен был на подобного рода мероприятиях. Но, как казалось ему, мог позволить себе подобное: большинство высокопоставленных гостей окружали молодого императора и неизменно следующего за ним гордого бывшего столицу, которые тоже особенного внимания гостю с Малороссии внимания уделять не спешили. Дмитрий невзначай проследил взглядом небольшое собрание из самого Санкт-Петербурга, Москвы и Твери с Владимиром рядом. Похоже, судя по тону реплик, смысл которых не долетал до Днепровского сквозь звучающую музыку, между ними явно накалился воздух, а разговор перетекал в самое нелюбимое русло Московского: статусы. Усмехнувшись себе под нос над скривившимся лицом Москвы, которое появилось после уничижительной реплики Александра, произнесённой с легкой гордой усмешкой, Киев подхватил бокал вина с подноса и неторопливо направился в тот угол зала. Ему необычайно хотелось уже уйти с мероприятия, которое и так затянулось почти до полуночи, и представляло по сути лишь довольно унылую музыку с заезженными танцами, кучу блеска вокруг, начавшего резать глаза, да неудобное тяжелое одеяние. Дмитрий собирался, как и положено, уведомить хозяина бала, а именно Петербург, о своем уходе, а заодно преподнести молодому монарху бокал вина ради вежливого жеста. Между тем, кажется, по нерасслышаной им причине, вспылил сам Петербург. Романов успел выплюнуть что-то пафосное и ядовитое в сторону Михаила, прежде чем заметить подходящий к ним Киев. Днепровский сделал легкий почтительный поклон, передавая столице вино и неслышно устало вздыхая. — Bonsoir et bonne nuit, messieurs, (Доброго вечера и доброй ночи, господа) — прошелестел он, глядя только на Петербург с легкой тревогой. Не хотелось столкнуться с незаслуженным гневом молодого монарха и уж тем более тем, который предназначался Московскому. — Votre Majesté, merci pour cette merveilleuse soirée. (Ваше Величество, благодарю за чудный вечер). — Kyiv, tu pars déjà? Si tôt? (Киев, ты уже уходишь? Так рано?) — хмуро поджал губы Александр, отвлекаясь от Москвы и, очевидно, чуть смягчаяясь от того, что к нему обратились по-французски. Дмитрий давно подметил, что светские беседы столица предпочитает отнюдь не на русском. — Est-ce trop tôt? Il est déjà minuit passé, Votre Majesté. Je ne voudrais pas vous ennuyer plus longtemps avec ma présence. (Разве рано? Уже за полночь, Ваше Величество. Не хотел бы и дальше утомлять вас своим присутствием). — качнул головой Киев, неловко улыбаясь. Он и правду чувствовал себя измотанным, был в довольно упадническом настроении после очередного одинокого бесполезного вечера в этой атмосфере показного богатства. Кажется, конкретно от него Петербург ответом удовлетворился, но зато обернулся обратно к Москве, взглянул с легким пренебрежением на Михаила и язвительно произнёс, вскидывая подбородок: — Тебе бы стоило поучиться почтительности, бывшая столица! — Киев слегка замялся, ловя на себе разнообразные взгляды. Но особенно ему не понравился тёмный, оценивающий взгляд Петербурга, брошенный сверху вниз из под густых ресниц молодой столицы. — Идем Киев, je te raccompagnerai chez too (я провожу тебя). Киев чуть оступился, когда Александр сделал к нему широкий настойчивый шаг, касаясь его плеча, а после зажмурился и чуть не упал: Романов без зазрения совести, замаскировав все под неаккуратный жест, выплеснул на него только что поданое самим же Киевом вино. Воротник тут же намок, часть густопахнущего алкоголя оказалось у него на кончиках волос. Лихорадочно задыхаясь от унижения, Митя панически замотал головой, когда Петербург подал ему платок и протянул руку в перчатке, дабы сделать пару невесомых отряхивающих движений в миллиметре от его одежды. И так будучи в не самом трезвом состоянии и из-за выпитого, и из-за усталости, Киев оказывался на грани потери рассудка, вдыхая пропитавший его небогатый костюм алкоголь. Он неловно прижал платок к лицу, убирая с него капельки вина и беспомощно застыл перед Санкт-Петербургом, на лице которого застыло странное азартное выражение. — Laisse-moi t'aider, j'ai des vêtements propres pour toi (Позвольте вам помочь, у меня есть для вас чистая одежда), — холодно-ласково проговорил Романов, небрежно отмахиваясь неприличным в светском обществе жестом от Михаила и, подхватывая под локоть ничего не понимающего Киева, увлек его за собой из бального зала. Увлекаемый в малоосвещенное пространство дворцовых коридоров, Киев напрягся, оставшись один на один со столицей. Эти странные знаки внимания ему совсем не нравились, а предчувствие, заглушаемое пьяным гулом в голове, кричало, что следовало бы извиниться и уйти. Но Романов утаскивал его все дальше от бального зала, даже не глядя Дмитрию в глаза. Тот замер, боясь открыть рот и ляпнуть что-то по-пьяному непозволительно невежливое. Каблуки Петербург глухо отдавались по покрытым коврами проходам в императорской части дворца. Киев с трудом, боясь запутаться в ногах, спешил за Александром, вынужденный практически переходить на бег из-за разницы в росте. Он весь задыхался от напряжения, тревоги, неудобной одежды, запаха вина и быстрой ходьбы, когда его довольно бесцеремонно втолкнули в душноватое темное помещение. Ещё какое-то время ведомый за локоть, Киев приземлился на низкий диванчик, наблюдая за тем, как Александр быстро зажигает пару свечей и только тогда встретился со столицей взглядом. По настоящему. И от глаз Романова у него все застыло внутри, словно в холодный пруд окунули: нездорово сверкающих, темных, властных и каких-то голодных. — Tu sembles complètement ivre. Ne bouge pas, je vais… (Ты, кажется, совсем пьян. Не двигайся, я сейчас) — выдохнул Петербург, подходя ближе к нему. В несколько быстрых, неаккуратных движений, он стянул с Дмитрия мокрый от вина мундир и принялся за не менее мокрую рубашку. Тот слегка запаниковал: понятия не имел, как себя вести, когда молодая столица внезапно вызывается тебя раздеть темной комнате. Киев больше беспокоился не за то, что может захотеть сотворить с ним Александр, движимый жаждой проверить границы своей власти, а то, как это может сказаться на репутации самого столицы. Кожу обожгло легкой душной прохладой, а потом на тело скользнула легкая белая сорочка. Киев выдохнул, все ещё не понимая, ради чего все затевалось. — Enlève ton pantalon, (Снимай штаны), — прожурчал Петербург, приставляя палец к его губам. — Non, non, l'ordre de l'empereur! (Нет, нет, приказ императора!) Негнущимися пальцами Дмитрий, прикусив губу, с трудом расправился с застежкой на ремне, поминутно ожидая, что его вот-вот остановят легкой шуткой. Но Романов нетерпеливо всучил ему белые шелковые панталоны, Киев расправил их и густо покраснел. — Mais... c'est une femelle, — обескураженно выдавил он, но взгляд Петербурга, кажется, выбора не предоставлял. Облаченный в женское бельё, он беспомощно застыл перед столицей. Александр плотоядно ухмыльнулся, выкладывая на диван целый ворох накрахмаленных кружев. Дмитрий бросил на них слегка жалобный взгляд. Поверх шелковых нижних панталон — плотная белая юбка, в которую Киев был втиснут дергаными нетерпеливыми движениями рук императора. Пояс сдавили несколько слоев длинных шуршащих кружных отрезов, фиксирующихся ленточками на талии. Александр разбирался со всеми замудренными креплениями наряда со знанием дела, но без лишней аккуратности, вертя застывший Киев, как куклу. Бархатистое коралловое верхнее платье с манжетами и вышитыми рукавами завершило весь этот ворох нижних юбок, в которых Днепровский себя ощущал будто втиснутым в горло пахнущей французскими духами и крахмалом бутылки. Он с трудом повернулся на негнущихся ногах от торопливого дерганья Петербурга, и поверх всего этого императорского великолепия лег золотистый корсет. Затягивал ленты корсета Александр с удивительным азартом, рвением и легким, как показалось Киеву, садизмом. Он негромко захрипел: кажется, ему слегка передавили органы, втискивая в женский силуэт. Без пышной женской груди этот аксессуар смотрелся бы довольно странно, но Дмитрию было слегка не до этого. Он с трудом мог пошевелиться, скованный непривычным нарядом и напряжением от легкой паники. — Merveilleux, tout simplement genial! (Замечательно, просто блестяще) — с горящими глазами прокомментировал Романов. Под слабое протестующее «Excusez-moi...», он, придерживая за талию, увлек Киев из гардеробной. Тот испуганно оглянулся, боясь, что кто-то застанет его в таком виде в компании юной столицы. Почему-то Днепровскому казалось, что первым в подобном непотребстве будет обвинен далеко не юный Александр... Хватка Романова с каждым шагом становилось все более цепкой, а дыхание — частым. Они преодолели всего пару поворотов, прежде чем император дёрганым движением потянул Дмитрия на себя, прижимая к стене прямо посреди дворцового коридора и врезаясь в его губы нетерпеливым мокрым поцелуем. Киев отчаянно задёргался, но в сковывающем движения женском наряде у него вышли лишь слабые трепыхания, к тому же, он еще и начинал задыхаться в корсете из-за слишком активных телодвижений. Руки Петербурга властно гуляли по его талии и бедрам, сминая ткань в попытках достать до кожи, прикрытой слоями кружев. — Merde, je ne peux plus le supporter... — голодно выдохнул Александр, грубо разворачивая его и, вжав в стену собственным телом, поспешно принялся задирать длинные юбки, путаясь в кружевах и лентах. Дмитрий уже с трудом стоял, подозревая, что если бы не опоры ввиде стены спереди и Петербурга сзади, он давно бы рухнул на пол, так сильно кружилась голова от усталости, паники, духоты в корсете и плотного шлейфа духов. Он бессильно вжался лбом в стену, не в состоянии даже нормально вдохнуть, разболевшимися от напряжения пальцами и ладонями пытаясь держаться за стену, под копошения Александра с его платьем сзади. Все их движения отражались в пустом коридоре ужасно громко, как казалось Киеву. Шуршание платья, его хрипы и стонущее дыхание, голодные, возбуждённые вздохи Петербурга — все сливалось в коктейль какофонии, от которой закладывало уши и расползался холод внутри. Дмитрий не сдержал панического стона, когда руки Александра спустя несколько минут мучения с юбками, наконец-то добрались до нижнего белья, сквозь тонкий шёлк впиваясь пальцами в его бедро, а второй рукой отчаянно дергая ткань. Белье разошлось прямо шву с отвратительным треском, который заглушил рваный панический вздох Киева. Наклонившись, Петербург обжёг горячим дыханием его шею, по телу Днепровского прошлись волны мурашек, от до боли в голове прижался к стене, словно хотел с ней слиться. — Tiens-les, chérie, (подержи их, медок) — задушенно пробормотал Александр, почти прижимаясь губами к его уху и накрывая рукой ладонь Киева на стене. Между пальцев Днепровского были втиснуты кружевные ткани юбок. Он бездумно всхлипнул, судорожно сжимая кулак. Позолота в огнях редких свечей била по глазам одновременно со звуками пряжек на брюках Петербурга и стеклянным звоном. Киев почувствал уже, как подкашиваются ноги, когда тяжелое тело столицы вновь вжалось в него сзади. Между оголённых ягодиц скользнули вымазанные маслом без запаха пальцы Романова. Дмитрий задрожал, задыхаясь в панических всхлипах: на полноценный плач не хватало воздуха, хотя он уже практически привык к корсету. Потерять сознание, словно тонкая дамочка, казалось еще более страшным: умудренный опытом, он понимал, что в подобных ситуациях стоило оставаться в сознании до последнего. — Alexandre... — выдохнул он почти беззвучно, сам не понимая, зачем позвал столицу по имени. Вероятно, чтобы не свалиться в дереализацию. Впрочем, Петербург, кажется, то ли не услышал его жалобного голоса, то ли не обратил внимания. Обмазанные маслом пальцы плавным нажимом втиснулись в него и Киев выгнулся, свистяще втягивая воздух сквозь зубы. Впрочем, времени на подготовку Романов явно тратить особенно не собирался: еще пару раз мазнув маслом по упруго сжатому отверстию, он одной рукой небрежно подхватил Днепровского под колено, оставляя его стоять на одной ноге. Бедро прошило судорогой и Дмитрий издал болезненный стон на вдохе. Петербург ласково поводил большим пальцем по его коже и возбужденно прошептал: — Вдохни, chérie... — Дмитрий шумно затрепыхался, шелестя юбками, но Романов просто сильнее прижал его к стене, и дернул вверх колено до болезенного растяжения в мышцах. Киев замотал головой, ударяя ладонью о стену и и морщась: край корсета болезненно впился под бедренной косточкой. Петербург застыл на несколько секунд, ожидая, пока он немного выровняет поверхностное, перемежающееся всхлипами дыхание. Днепровский распахнул рот, несколько секунд глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба: горячий твердый член рваными толками вошел в него, иронично, как по маслу. Слезы неверия и глухого унижения брызнули из глаз одновременно в шумным всхлипом и стоном Алесандра. Стуча зубами от паники и головокружения, Киев искренне постарался расслабиться, прежде всего ради самого себя, но тело словно застыло в судороге. Каждый тугой толчок Петербурга сопровождался жалобным вздохом и скрипом накрахмаленных кружев между ними, шуршащих от каждого резкого движения. Мерно вколачиваемый в стену, Дмитрий на выдохе чуть отодвинул находящееся в воздухе колено, упираясь им в стену, чтобы хотя бы вернуть себе четыре точки опоры. Сухое, горячее возбуждение, исходящее от Романова, накрывало его, душило такими же неровными волнами одновременно с быстрыми скользкими движениями члена внутри. Перед глазами поплыли круги и Киев испугался, что сейчас отключится, но этот испуг, казалось, не мог нормально просочиться сквозь эту густую, накрывшую его духоту и резковатую боль в мышцах. Александр плавно толкнулся, наваливаясь на него и входя так глубоко, что Днепровский закатил глаза и выгнулся. Горячее, тянувшее на грани боли, ощущение внутри, одновременно с пронзающим до мурашек глухим щелчком сустава, вывернутого слишком сильно, заставили его глухо застонать, ловя воздух пересохшими губами. Его трахали у стены в платье, как какую-то несчастную, не заслуживающую ни любви, ни внимания, придворную девку. Киев задыхался в тугом корсете и таких же тугих заполняющих его толчков, боясь, что выпитое вино вот-вот полезет наружу через рот вместе с желудком и сдавленными ребрами. Унижение, насилие и невероятное тепло по всему телу сливались в слепящий всплеск, который остается на внутренней стороне век, едва стоит прикрыть глаза. Стремясь уменьшить болезненность ощущений, он выгнулся, насколько позволяли твердые спицы корсета, чуть сильней раздвинул ноги. На то, как он выглядит, двигаясь навстречу входящему члену, Днепровскому было уже слегка все равно. Он закусил губу и запрокинул голову, поверхностно дыша, и попытался оттолкнуться от стены, дабы дать себе чуть больше пространства для вдоха. Петербург впился пальцами в его талию, периодически вздергивая мешающиеся хрустящие между ними юбки. Этот шелест, ощущение вороха грубо задираемых им тканей, затянутая в корсет изящная фигура Киева, все это сводило его с ума не меньше, чем его горячая узость и сам факт того, что под ним стонет не случайный ничего не значащий город, а колыбель его империи. А когда Дмитрий с едва слышным его именем на губах подался ему навстречу, чуть ли не сам насаживаясь на член столицы, Александр восторженно ахнул, зарываясь щекой в аккуратно уложенные рыжие волосы, чуть блестевшие в скудном освещении. Он торопливо отпустил согнутую в колене ногу Днепровского и потянул его на себя за бедра, чуть проскальзывая пальцами по разорванному щелковому белью. Киев рвано застонал, шире расставляя ноги и поднимаясь на носочки от резко увеличившейся разницы в росте. Петербург толкнулся еще несколько раз, сладко жмурясь до искр в глазах и до глухого хлопка по бедрам дернулся на себя бедра Днепровского, удерживая его несколько секунд на пульсирующем члене. Слабо вскрикнув, Дмитрий сжал зубы, сдавленно хныкая и скребя пальцами по стене. Внутри стало совсем тесно и влажно, а потом член Романова медленно заскользил из него и по ноге потекло густым и горячим. Семя брызнуло на юбки и порванное шелковое белье, Петербург выдохнул сыто и довольно, вытирая о его кружева руки, и завозился с застежками на брюках. — Ох, Дмитрий... C'était merveilleux. Merci d'avoir accepté cette petite aventure, (Это было замечательно. Благодарю, что согласились на мою маленькую авантюру) — проворковал Петебург, притворно заботливо одергивая его помятые, местами мокрые юбки. Киев с трудом перекатился по стене, оказывась лицом к лицу со столицей и открывая тому вид на свое мокрое, в полуобморочном выражении лицо. — Très jolie. La robe te va très bien. (Очень мило. Вам очень идет это платье) Стоило Петербургу отойти, заворчивая за угол, Киев беспомощно сполз по стене: ноги жутко дрожали. Он прикрыл рот рукой. Корсет ужасно давил, мешая дыханию, но у него не было сил дотянуться и ослабить шнуровку на спине. Шнуровка на спине вообще была предназначена для того, чтобы ее завязывал и развязывал кто-кто другой. — Вот черт... — пробормотал он, притягивая ближе согнутые в коленях ноги. — Отвратительный мальчишка, Московский был прав... Он не чувствовал себя оскверненным, скорее... униженным и брошенным. Последнее билось внутри гулкой обидой: Александр просто бросил его одного посреди дворца, использованного, утомленного, в нелепом наряде. На фоне всего уже пережитого им раньше, это казалось куда неприятнее, чем сам процесс. — Ваше величество, не пристало так поступать с приглянувшейся вам красавицей, — смеясь, выдохнул он, чуть расправляя юбку.