мелом на стене писал: «нас больше нет»

      — ты ведь знал, да, кевин? — эндрю пышет злобой. кажется, он из нее состоит.       среди духоты обычного вторника нил наблюдает за падением звезд:       — знал.       смешно. это почти смешно. будь нил немного безумнее, чем есть сейчас, он бы точно рассмеялся. непобедимый кевин дэй сыплется, превращаясь в труху, в пыль. старую, забытую. никому не нужную.       такую же, какой является сам нил.       посеревший почти зимний лес находит его и нил не произносит ни слова. пусто. в душе, в сердце, в теле пусто. эндрю тоже смотрит на него. не выдерживает и смеется.       кто-то из команды пытается успокоить это балаган, пока нил уходит. тут зябко, тяжело дышать и сложно думать в разных направлениях, потому что все всегда приходит к кевину, к его маленькой руке, еще только-только переходящей в подростковый возраст. нил ненавидит это.       нил ненавидит кевина и надеется, что ненависть кевина к нему такая же живая, правдивая, трепещущая, вытаскивающая из подсознания, которого на самом деле и не существовало никогда, всё самое отвратительное, мерзкое, неподобающее.       мерзко, мерзко, мерзко. раз… два… три — самым холодным и высокомерным голосом раздаются в голове, отскакивают эхом по пустой оболочке. зачем кевин взял его, зачем приехал лично, зачем кошмарил, зачем, зачем, зачем, зачем, зачем.       ответов нет. воздуха тоже нет. всего так сильно недостаточно, как не было никогда.       вдохнуть, чтобы потом выдохнуть. нилу нужно вдохнуть, пока в комнате за спиной происходит по шуму то же самое, что когда-то в самой высшей точки восточной башни. кровь, кровь, кровь, она чешется, она под ногтями. нил смотрит и там нет ничего, но это мерзкое ощущение течи чего-то по нему омерзительно, доставляет неудобства.       климат пальметто влияет на него отвратительно: почти полупрозрачная кожа с видными синим лесами жизни не способна долгое время переносить такой удушающий зной, но нилу надо. это его последний шанс. больше некуда бежать, в баке не осталось бензина, карта потеряна, звезд не видно.       движение в пустоту привело его к смерти матери.       движение в желаемое завтра привело его к вечно вчерашнему кевину и к рико.       куда идти, куда бежать, чтобы попасть в светлое сегодня? какие временные рубежи перечеркнуть черным карандашом с отвратительным ластиком на конце, чтобы выжить?       нил не знает. знали кости матери, но они похоронены на безымянном пляже.       нил устал. пальметто выдергивает все тончайшие струны из его и так потрепанной души, а потом машет ими перед лицом. но куда дальше? как уйти? что сказать, чтобы уйти? его будут искать, если он пропадает? найдут ли? привлекут ли внимание его отца?       — …тренер…       всё всегда приходит к кевину дею.

***

      ночь. ебучая ночь, а он даже не пытается уснуть в неудобной, но хотя бы какой-то, кровати с двумя соседями. они шумные, они дышат не так поверхностно, как когда-то мать, но нил должен привыкнуть. должен привыкнуть к нормальным людям, потому что, возможно, только они — его спасение. перековерканного жизнью, злой судьбой человека, на которого он равнялся, больше нет. нужно привыкнуть к этой мысли.       нужнодолженнужнонужнодолжен. нужно.       — десять.       удар по десятому конусу. свалился девятый и десятый. блять.       — первый.       удар по первому. промах.       — седьмой.       удар по седьмому. восьмой покачнулся, но удержался.       — девятый.       — он уже упал. — запыхавшись, устало.       — почему он упал? — отрывая взгляд от звездного неба, спрашивает кевин. — правда, упал. — задумчиво кивает.       — а ты мне не веришь даже в таких мелочах? — вытирая седьмой пот со лба, отражает нил.       кевин смотрит в упор, как бы отвечая, но сдерживая слова в тонкой нити своих губ. нил хмыкает.       — зачем тогда взял меня? — тоже поднимая голову наверх, вопрошает нил. кассиопея, альдебаран, вега, лебедь. они переливаются таким звездным блеском, каким могут только в моменты сильной усталости, кажется, разделяя ее вместе с нилом, или все же кому-то давно пора было лечь спать.       ответа нет. кевин, будто считает каждую звезду, записывая в мысленный блокнот о том, как сегодня они светили. так, будто он их давно не видел.       — пегаса сегодня, как будто и нет. — это все еще не ответ, но почему-то кевин считает его за таковой, продолжая бегать глазами по небу. живости это лесу не придает, но магический магнетизм еще как. маленькая ладошка держит руку, пока та впивается кровавыми лунами. — тебя сегодня тоже будто нет. — громко хлопает клюшкой об пол. — ты пришел сюда ради экси. отодвинь все остальное.       горечь, кроваво-прогорклая, мерзкая, растекается по корню языка, капает с пищевода ровно на сердце, отравляя по пути душу. легкие вздуваются, опустошаются, вздуваются, опустошаются, вздуваются. а если бы кевин узнал его, продолжил бы он эту светскую беседу?       нил фыркает. он не может отодвинуть отца, не может отодвинуть мать. они с ним навсегда. они в нем навсегда. эх, кевин-кевин.       — не тебе мне это говорить. — возвращает искаженно слова кевина ему же, продолжая отслеживать биение звездное.       кевин игнорирует и лишь краем глаза нил замечает его странную задумчивость в зажеванной губе.       — нам нужно вернуться к тренировке.       — да, нужно.       но небо сегодня красиво, а тишина раздавила всё, что было возможно. где-то по лесенкам мечется эндрю, где-то в балтиморе натан и лола перерывают очередные списки пропавших без вести. это всё происходит за пределами поля, а значит, не имеет значения.       мало, что имеет значения перед лицом бесконечно-черной синевы, раз перед ней готов склонить голову сам кевин дэй. усмешка сама собой расплывается по лицу.       маркаб засиял и нил поднял девятый конус. кевин сбил его, как только нил разогнулся.

***

      нил привык к своим синякам под глазами. они серо-фиолетовые, обрамляют нижние чуть рыжеватые ресницы, перекрашенные басмой, купленной еще в милпорте. они уже давно стали мешками из-под картошки, и нил не собирается с этим что-либо делать, отмахиваясь от мэтта с его патчами и игнорируя вгрызающийся взгляд элисон. какая разница?       к синякам под глазами кевина он тоже привык. они бледно-голубые и испещрены венками с капиллярами. мелко, почти незаметно.       кевин-кевин-кевин-кевин. опять он. куда бы нил ни посмотрел — везде он. всегда кевин. иногда эндрю, но где он, там и кевин.       кевин-кевин-кевин. кевин.       ночь перед интервью тяжелая, наполнена переживаниями. нил чувствует себя гадающим на ромашке подростком, когда чередовал под звук секундной стрелки «бежать иль всё ж остаться?». думал, что так легче заснуть. проспал он кстати от силы минут тридцать, и то пребывая даже не во сне, а легкой полудреме, продолжая гадайки. «остаться».       говорят, когда принял решение, любой ответ, противоречащий ему, будет раздражать, даже если еще сам не знаешь, что что-то все же решил. нила раздражают оба варианта, он просто хочет, чтобы ноги перестали ныть после долгой игры, кевин не жужжал в мыслях, эндрю не прожигал взглядом, а остальная команда забыла его в следующую же секунду.       если бы нила забыл кевин, нил... — натаниэль? крис? как он сегодня хочет называться? на что будет откликаться? — обязательно бы собрал вещи и съебал бы в закат, но. жаль, конечно, что такое невозможно.              жаль, что и кевина — кем бы он ни был — он не сможет забыть. будет следить, будет продолжать использовать для шифров статьи именно с ним, будет-будет-будет. звучит, как ебучая клятва. на самом же деле, неоспоримый факт.       автобус подскакивает на кочках и каждую нил уже проклял пятьсот раз: сон только-только начал тянуть к нему свои лапища, когда он зашел в автобус, но заграбастать в них не может, а потому продолжается гадайка. «бежать» — рене чрезвычайно громко роется в сумочке, вытаскивая полупрозрачную баночку лака для ногтей. у нее стрелка на колготках пошла. «остаться» — ники громко возмущается, смешивая ругательства английские с немецкими, уставившись в телефон аарона. «бежать» — ваймак говорит, что они скоро подъедут. «остаться» — кевин начинает стучать по стеклу в такт музыке из наушников. «бежать» — аарон громко фыркает и выключает телефон.       «бежать» тоже не нравится, и от этого нога начинает нервно барабанить по полу, синхронизируясь с чужими пальцами по стеклу. но они уже приехали. за плечо теребит мэтт, думая, что закрытые глаза в его случае — признак сна. хрен там плавал. нил вообще не знает, когда в следующий раз уснет. заснет ли когда-нибудь?       медленная процессия из автобуса заканчивается напичканным таблетками эндрю. когда успел? женщина под сорок их уже встречает, что-то задорно лепеча, пока обвивается вокруг руки кевина. тот улыбается, и если раньше нилу было просто хреново, то сейчас хуевей некуда. парад лицемерия, ярмарка тщеславия.       — нил, ты знаешь, что, — слова тонут в мешанине мыслей. дэн начала возмущаться. кевин смотрит сурово — или он думает, что так смотрит — нил путается в том, как слова должны отражаться эхом в его голове.       — нет, дэн, он должен пойти, — шипит кевин. ой-йо-йооой, как страшно, ой, как пугающе.       — куда? — в ответ смотрят подозрительно, мол, ты заначку сэта ночью выкурил или что. — голова трещит, не могу сконцентрироваться. — первая полная правда за время пребывания в пальметто. ай, молодец. мать бы огрела за признание в слабости (мысль не приносит желаемого спокойствия, только еще больше нервирует). хочется курить, очень хочется курить.       — она хочет утащить тебя на интервью, — нагибается к его уху мэтт.       его? на телек? ха... ха-ха... ха-ха-ха.       боже, это так абсурдно, что нил не может остановиться от еле сдерживаемого смешка. дэн не обращает внимания, продолжая почему-то яростно его защищать.       — я никуда не пойду. — говорит нил, пока руки завязывает в узел на груди. этот балаган должен прекратиться прямо сейчас, иначе и так болящая голова взорвется.       — пойдешь, — сразу же отражает кевин, а после переходит на французский. — ты должен пойти. обещал, помнишь? — и кривит губы, будто не верит, что нил не запутался во всей своей лжи.       по больному бьет ублюдок.       — нет.       — либо так, нил, либо возвращаешься в пальметто и отдаешь ключи от своего шкафчика ваймаку. — и снова указывает на ту нихуя не открытую дверь. ждет, что нил прогнется.       — это ты не можешь сыграться с сэтом, это тебе…       — ты веришь тому, что говоришь, новичок? — он буквально ненавидит как-либо обращаться к нилу, так зачем продолжает? кевин состоит из ебучих противоречий и большому вопросительному знаку, которым нил и является, такое не решить. — выбирай.       выбирать между беззвестной кончиной где-то на песчаном берегу, от рук отца в затхлом, провонявшем хлоркой подвале или экси? извечная агония трясущихся рук от желания или временно ватные ноги от игры? бешеной, неразумной, такой же, как корень из минус трех, (над которым когда-то десятилетний натаниэль почти расплакался, потому что он нерешаемый), иррациональной. всё или ничего? — именно это спрашивает кевин. он вынуждает его рискнуть, потому что сам кевин не может. он связан своими ментальными путами, его грудь скована холодным металлом, клетка закрылась, как только мать впервые оставила его у морияма, а с тех пор прутья так растолщились, что больше не пропускают и тонкого лучика света.       кевин проецирует, разве нил не может? идеальный кевин, которого все любят, которого все уважают, которого никто не знает и знать никогда не захочет, разве это не то, чем мог бы вырасти натаниэль? разве уступка ему — не будет исковреженной терапией, от которой нил так долго и упорно отнекивается? так чем же рискует нил?       своей жизнью, которую уже обменял.       — ты будешь должен. — щурит глаза нил, продолжая говорить на французском, потому что это — козырь; это — привилегия и никто кроме безымянного не знает, как много значит долженствование. никто кроме того, кто рушит все обещания, не знает, как это блять сложно.       кевин не отвечает, разворачивается к кэтти, кивает ей: «я же сказал, что дело в шляпе» — и улыбается. нил ненавидит каждую его улыбку, ржавую, лишенную света и жизни. лучше бы он продолжал вдыхать внимание, выдыхать тщеславие вперемешку с высокомерием, чтобы горделиво задирать нос, а не подстраиваться под реальность чужих, других. но нил, скорее откусит себе язык, чем скажет это вслух.       коридоры, лампы, яркие, вырывающие сами глаза, переносная гардеробная полка между ними и молчание. редкостная тишина без ударов мячей, смешков эндрю, перешептываний старшаков, просто отсутствие голосов. что-то, чего нил ждал, но не знал этого. а еще тут нет часов. это плюс.       бежать-остаться, визажисты кладут плотный тон, бежать-остаться, помощница кэтти зажимает наушник и просит пройти за ней, бежать-бежать, остаться-остаться.       в свете софитов кевин выглядит пустым. он как будто на своем месте, но не при тех обстоятельствах. нил ловит третий раз взгляд эндрю с зала и думает, что и ему тут места нет.       вопросы сыплются и кевин дэй твердо растворяется в пыль под ними. нил наблюдает. на имени: «рико» побелка падает и на него — чужое бедро чуть прижимается к нему.       нил молчит. всё это скучно и бесполезно. он рискнул, поставил себя под еще больший удар, чем раньше, но всё это того не стоило. пузырьки в стакане медленно поднимаются вверх и нил считает, сколько секунд они прилеплены ко дну, сколько дребезжат в желании сбежать, сколько летят вверх, смешиваясь с обычным воздухом на поверхности. самое время покопаться в себе, думает нил, но мысль обрывается гулом неизвестной песни со всех сторон и окаменевшим кевином рядом. больше не дергает ногой, не говорит, что-то заунывным голосом. молчит и смотрит.       нил жалеет, что блять согласился.       чернильная единица на чужом лице отвратительна, возмутительно неправильна и лжива. но в этом мире нет ничего правильного, все давным-давно перевернулось с ног на голову: единица носит двойку, двойка — единицу, а безымянный обрел себя в чужих глазах.       что людей заставляет вставать за кевина? что заставляет эндрю таскаться с ним? что заставило ваймака дать ему второй шанс? что?       что заставляет нила отслеживать каждое его действие, каждый дрожащий вдох в чужих объятиях? почему нилу не все равно? почему он стабильно ослушивался свою Мать в бегах, собирая обрывки статей о Нем?       холодная ладонь ложится на бедро кевина, когда тот возвращается на место. пальцы выстукивают такт вроде бы лунной сонаты — кевин постоянно, просто постоянно слушает ее. если из наушников не орет комментатор, значит там завывает пиано, если кевин необычно задумчив на поле, он пытается вспомнить в какой октаве ля после затяжной ре на сорок пятой секунде.       это не успокаивает его так, как надо, но дает повод отвлечься, повод улыбнуться и что-то бросить голосом трясущимся. таким, каким маленький натаниэль общался с отцом. и тогда что-то щелкает в голове нила.       кевин неполноценный: разобранный конструктор. безвольный, безжеланный. его можно собирать так, как хочется, и он не воспротивится, потому что какой бы результат ни получился в итоге (замок ли, гоночная ли машина или вовсе абсурдистская постройка без смысла) это будет кевином.       почти смешно, каким несуществующим кевин является. это то, к чем стремился абрам, чего боялся натаниэль и что понимал нил.       но хочет ли он Его понимать?       готов ли рискнуть?       — я думал, что братья...

***

      как только они приехали в пальметто, кевин утащил нила на корт. всех остальных дэвид отпустил, сказав про компенсацию за потраченные нервы. ники весело выдохнул и убежал звонить эрику — временные пояса, наконец, позволяют. аарон смылся в библиотеку, старшекурсники решили запереться в общаге до ночи: дальше никто не планировал пока.       поэтому загнанному дыханию, небезопасным замахам и околочеловеческим перенапряжениям свидетелями стали объебанный эндрю и дэвид, думающий, что хорошо скрывается между дико-апельсиновыми сидениями.       дэй снова его гоняет, будто узнал, какой кавардак происходил в голове нила на интервью. бессонная ночка вообще не помогает передвигать быстрее ногами, а вечно палящее солнце уже в горле жжется. кости чешутся, легкие изорваны в клочья, а кевин и не думает останавливаться.       парные упражнения. они стоят по разные стороны корта и должны повторять все в точности друг за другом. четкий, хорошо смазанный механизм, нил; единое целое. воронья безличность стирает саму жизнь из мышц нила и он, правда, скоро взвоет.       но в кевине жизни этой самой хоть отбавляй. существует в здесь и сейчас на чистой ярости, направленной во всех и в никого — в себя. нил не знает, что Он пытается выжечь из себя, но оно пропитывает воздух и нил тоже становится зараженным. они обретают единение.       ругательств на японском всё больше с каждой секундой. кевина раздражает неидеальность собственная, ярко отраженная в действиях нила. нил же хочет спросить, борется из последних сил с желанием гадким, вяжущим язык.       промах. очередной.       — перерыв, — хрипло произносит нил.       — нет, — вторит ему кевин. он запыхавшийся, уставший, измученный. — нужно тренировать твою выдержку.       — лисы, — прерывисто выдыхает. — делают перерывы.       провальная попытка сказать то, что жжется в гортани. кевин не слышит и слышать не хочет, но когда боль прошибает через десять ударов всю правую руку электричеством, он наконец опускает клюшку.       — в чем смысл? — прибивается к бортику нил и закрывает глаза. нужно хотя бы дыхание восстановить.       — тебя горилла вчера после матча приложил башкой обо что-то? — отбивая снова какой-то такт пальцами по клюшке, кидает кевин. — лисы должны подняться в рейтинге.       — я спрашиваю не про это, — скатывается вниз к полу. рядом валяется бутылка с изотоником. они ее уронили еще час так назад. — в чем смысл доказывать ему то, что он уже знает?       лицо кевина ничего не выражает; глаза замыленные, как у дохлой рыбы, впиваются взглядом в нила. и что это блять должно значить?       — проверься, новичок, — снова пренебрежительно отрезает кевин и глаза щурит, — хуйню несешь.       а, может быть, и так. этот разговор обречен быть неуслышанным таким, каким произнесен. смысл стирается из слов прежде, чем они долетают до ушей кевина и жужжат пчелами.       нилу не следовало лезть в это змеиное гнездо.