Когда ангелы плакали

      Скудные блики уличного фонаря едва просачиваясь в высокие казарменные окна, кривлялись мрачными тенями на выбеленном потолке дортуара... Ночную тишину нарушали порывы бьющего в дребезжащие стёкла ветра, да громкий перестук тяжёлых дождевых капель по карнизу, заглушая мирное сопение забывшихся безмятежным сном новобранцев военного училища. Который час кряду разглядывая замысловатые светотени, Митя тщетно пытался забыться сном. Темные силуэты то устрашающе надвигались, заполняя собой всё пространство юнкерской спальни, то, спустя мгновение, стремительно разбегались, прячась по темным углам… Юноша потёр утомлённые бессонницей глаза и, окинув рассеянным взглядом сонное царство, потянулся к лежащим на тумбочке часам. Силясь разглядеть впотьмах циферблат, он нехотя поднялся, и подошел к едва освещенному окну. С уличной стороны по стеклу бежали безконечные дождевые струйки, стекая стремительными ручейками вниз, а в темном небе шквальные порывы ветра нещадно терзали громадные бурые тучи. В эту картину непогоды, удивительно вписывался доходный дом Малкова, что располагался на Большой Спасской улице, аккурат напротив кадетского корпуса. Сейчас он казался огромным великаном из скандинавских сказок, который таращась во мрак зияющими глазницами черных неосвещенных окон, трагично рыдал потоками дождевой воды из водосточных труб. Будущий юнкер поглядел на стрелки своих часов, которые показывали без четверти два пополуночи. Время неумолимо бежало, приближая долгожданный день... Ведь именно сегодня, по окончании литургии, он, Дмитрий Сергеевич Наврусов, принесет присягу на верность Царю и Отечеству… Шли шестые сутки, как он был принят в Петроградское Владимирское военное училище, чем неимоверно гордился. За столь короткое время Митя ещё не успел привыкнуть к местному распорядку, однако с достоинством выносил безконечную строевую муштру, прилежно заучивая военный устав. А в силу добродушного и весьма покладистого характера, довольно быстро расположил к себе здешнее окружение и даже успел обзавестись другом - коим стал сын сельского лавочника из Псковской губернии, который, тоже горел желанием встать на защиту России, и теперь тихо посапывал на соседней койке. С малых лет Дмитрий мечтал о военной карьере и во всем старался быть похожим на своего старшего брата Всеволода или Севу, как, любя он называл его. Когда Митя перевелся в пятый класс гимназии, брат уже с отличием окончил Николаевскую военную академию и вышел из учебного эскадрона в чине гвардейца подпоручика регулярной кавалерии. После чего был откомандирован в лейб-гвардию собственного Его Императорского Величества сводного кавалерийского полка, где и нёс службу до той поры, покуда не началась Вторая Отечественная война и пришло время идти на защиту Отчизны. Так уж повелось в роду Наврусовых – из поколения в поколение верой и правдой служить Российской Империи. Род их происходил от древней благородной шведской фамилии. В далеком 1623 году, еще при царствовании Михаила Фёдоровича, пращуры Дмитрия приехали в эту, хранимую Богом страну, и, приняв подданство, поселились в России на веки вечные. В свое время, предка по отцовской линии, крестил сам Пётр Великий. Оттого и фамилия Navrusson со временем обрусела, облёкшись в знатный дворянский род Наврусовых. Будущий юнкер весьма гордился своим прадедом, что сражался с французами в первую Отечественную войну 1812 года в ранге ротмистра Уланского полка второго кавалерийского корпуса и с почестями праздновал победу в Париже под знамёнами Его Императорского Величества Александра Павловича. Впрочем, и не менее героический дед, во времена Крымской войны, самоотверженно защищал Севастополь. К слову, и отец Дмитрия, Сергей Фёдорович Наврусов, генерал-майор царской армии, в русско-японскую, был тяжело ранен в период осады Порт-Артура. А после, уже в мирное время, до конца своих дней, нес службу в военном суде чести Петербурга, в чине главного военного прокурора, покуда не почил в бозе зимой 1912 года от почечной болезни. Митя вернулся в койку, и укутавшись в одеяло, силясь уснуть закрыл глаза. — Не спится, Ваше сиятельство? Гляжу, маетесь, — услышал он тихий голос своего нового друга Юрки. — Прости, дружище. Разбудил я тебя. Мне и впрямь не спится. Волнительно весьма, шутка ли, присягать самому Императору! — Ваша правда, Дмитрий Сергеевич. Вот и мне боязно, — зевая, протянул приятель. — А что это ты, братец, опять ко мне на «Вы» да по отчеству? Договорились же прежде оставить всяческий официоз и общаться по-простому, как добрые друзья, — наигранно возмутился Наврусов. — Как скажете, Ваше благородие, — еще пуще зевая, отозвался Юрка. — Ну ты спи, дружище, а я, пожалуй, пойду в клозет, уж дюже папироску скурить велика охота. С этими словами Юрий поднялся, пошарил впотьмах под своим матрасом, и вытянув припрятанную пачку папирос, на цыпочках направился к выходу. Проводив его взглядом, Митя закинул руки за голову и прикрыл глаза. Однако мысли, хороводившие вереницей вокруг предстоящего дня, волновали и будоражили его юную душу. Отбросив одеяло, он отыскал под кроватью тапочки и, облачив в них свои босые ноги, направился следом за другом. Щурясь от яркого света настенных ламп, что освещали длинный коридор второго этажа, тихо ступая по ковровой дорожке, юноша проследовал в сторону уборной. Где Юрка, развалившись на широком подоконнике умывальной комнаты, болтая одной ногой, с серьёзным видом пускал колечки сизого дыма в высокое приоткрытое окно. Ливень не унимался, и хлесткие косые капли, проникая в проём между раскрытых рам, оставляли мокрые следы на его белоснежном исподнем. Заметив друга, он довольно хмыкнул, и расплылся в приветливой улыбке. — Вот как застанет тебя за столь неблаговидным занятием поручик Астахов или, не приведи Господь, сам господин полковник, будет тогда тебе взбучка, да и мне заодно, — прикрывая за собой дверь, тихо пожурил приятеля Наврусов. — Да ну-у-у, пустое, — равнодушно протянул, отмахиваясь, Юрий. — Они, поди, уж десятый сон видят. Что уж говорить, если и младшие офицеры, как есть спят, без задних ног, - глубоко затянувшись, он хитро прищурил один глаз, выпуская в окно очередной клуб дыма. — Ты вот, Дмитрий, давеча рассказывал про своих героических предков, а что же нынче, кто из родственников твоих будет ли на присяге? Митя зябко поежился, глядя на плотную стену дождя в оконном проёме. — К сожалению, этот торжественный день разделить мне не с кем. Брат мой, как ты знаешь, на фронте. Матушка последние годы страдала чахоткой, лечение впрок не шло. А уж как Сева на фронт отбыл, вовсе слегла, да так и не оправившись от болезни, в декабре прошлого года померла, — поделился он своей болью. — Теперь, кроме дядьки, брата покойного отца, у нас с братом, право, никого не осталось. Да и тот в Псковско - Печерском монастыре, три десятка лет как подвизался, и уже четыртый год, как наместником стал. Вот такие, братец, дела. Потому, кроме тебя, право слово, и порадоваться нынче за меня будет некому. — Да неужто сам отец Нафанаил твой родный дядька? — удивлённо выпучил глаза Юрка, и сплюнув в приоткрытое окно, в мгновение туда же отправил остаток папиросы, — Вот те раз! А ведь мы с батей и сестрами до войны-то почитай каждую Пасху, в монастырь ездили и у отца Нафанаила причащались, — радостно завопил он, спрыгивая с подоконника. — Да тише ты, — смешливо отозвался Дмитрий, хлопнув друга по плечу, — побудишь всех. Ты мне лучше скажи, Юрий Макарович, твои-то родные нынче приедут ли? — Как же, сёстры обещались, — снова зевнул Юрка. — Ну, а теперь, пожалуй, почивать пойдёмте, Ваше благородие, а то утром на причастии будем, как две сонные мухи, ей-Богу — засмеялся он, подталкивая Митю к двери. Когда Юрий Рощин, укрывшись с головой одеялом, мирно засопел, Дмитрий снова долго ворочался, таращась усталыми от бессонницы глазами в казарменный потолок. Волнение и трепет перед важным днём отчасти сменились ярким воспоминанием из далёкого и, как теперь казалось, такого короткого детства…

***

Это было в первых числах октября 1907 года. В то утро, семейство Наврусовых прибыли в Николаевскую академию, дабы лицезреть, как их первенец, старший сын Всеволод, торжественно принесёт присягу на верность Царю и Отечеству. Митя отчётливо помнил то ощущение безмятежной радости мирного времени, когда не было войны и все близкие были живы... Воспоминания как кадры кинохроники, всплывая в памяти, накладывались друг на друга. А в сердце еще было живо то неуемное чувство восторга, с которым он, будучи ребенком, разглядывал идеально ровный строй вытянувшихся по стойке смирно юнкеров, и в какой-то момент впервые увидел его… Юноша, что так внезапно привлёк внимание мальчика, был невероятно красив, строен, высок и определённо выделялся на фоне остальных юнкеров. Казалось, его благородного, словно из камня высеченного лица, коснулась рука талантливого скульптора, что навечно запечатлел в каррарском мраморе красоту линий и выразительность глаз, синева которых была ярче осеннего неба. А маленькая родинка над верхней губой отчего-то невероятно манила и притягивала взгляд… В ту пору Митя и представить не мог, что этот день навсегда перевернёт его жизнь... Не отрывая глаз, он завороженно любовался каждым движением прекрасного незнакомца, когда тот, присягнув на верность Императору, припал на одно колено, касаясь губами края штандарта. В какой-то момент маленькому мальчику показалось, что вселенная уменьшилась, и в ее центре, теперь был только этот удивительный человек. Даже после того, когда прозвучала команда «вольно», и родные, спеша разделить радость со своими отпрысками, кинулись поздравлять их со знаменательным событием, он искал глазами в огромной толпе того молодого человека, совершенно позабыв о старшем брате, отчего потом ему было несомненно совестно. Однако, как же велико было удивление маленького Мити, когда через некоторое время этот невероятный юноша появился в их доме, был представлен ему лично и со временем стал преданным и верным другом старшему брату Всеволоду.

***

С каждым прожитым годом, с того, теперь уж далёкого, но столь памятного дня, Дмитрий не переставал интересоваться этим молодым человеком, и восхищение им с каждым годом только росло, преображаясь в новое, неведомое прежде чувство… В период юности, детский восторженный интерес перерос во что-то более возвышенное, чего он никак не мог постичь – любовь ли это или что иное. К слову, порой Митя запрещал себе размышлять на этот счет, потому как отчасти было стыдно… Но в терзающем душу ожидании, продолжал жить от встречи к встрече с предметом своего обожания, старательно пряча истинные чувства не только от него и окружающих, но и от самого себя… И каждый день молился о том, кто так прочно обосновался в его сердце, прося Господа, лишь бо одном, чтобы Он сохранил жизнь дорогого человека на этой страшной и беспощадной войне...

Блеклое, неприветливое Петроградское небо, сутулилось огромными тучами. Разгулявшаяся ночью непогода к рассвету обессилела и стихла, расплескав остатки дождя чистыми лужицами по мостовой. Трёхэтажные корпуса военного училища, напитав себя влагой, стояли теперь серые и понурые, подпирая своими крышами махину низкого небосвода. Потёки дождя под карнизами окон, что выходили во внутренний двор, оставляли на светлой штукатурке тёмные разводы, которые придавали стенам заунывный вид. Из дверей кадетского корпуса, проникнувшись торжественностью наступившего дня, один за другим выходили подтянутые, но всё ещё сонные кадеты и, оправляя на себе парадную форму выстраивались на плацу в две ровные шеренги. Поправив картуз, Дмитрий встал в строй и, широко зевнув, потёр слезившиеся от недосыпа глаза. Бессонная ночь, полная раздумий и воспоминаний, сказывалась весьма разбитым состоянием. Уснув только на рассвете, казалось он тотчас услышал зычный окрик вахмистра, возвещавший побудку. В отличии от него, Юрка выглядел довольно бодро и даже шутил по поводу непонятно откуда взявшегося перед строем казачьего сотника с рыжими усами и огненным густым чубом, торчащим из-под овечьей папахи. Видимо, после ранения, левая рука казака, согнутая в локте, была подхвачена куском чёрной материи у груди, а правая мирно покоилась на эфесе шашки, ножны которой при каждом движении бились о голенище его начищенного хромового сапога. Следом у парадной учебного корпуса появился ротмистр – помощник инспектора классов. Окинув строй хмурым взглядом, он быстрым шагом направился к бравому казаку. Тот, по уставу отдав честь, развернулся к колонне будущих юнкеров и, громогласно отдал команду. — Равняйсь! Смирно! Затаив дыхание от раскатившегося по плацу окрика, кадеты вытянулись по струнке. — Здравствуйте, товарищи кадеты! — Здравия желаем, Ваше благородие! — грянули они хором, приветствуя ротмистра. — Слушай мою команду! Нале-е-во! В направлении центральных ворот, шагом марш! Во главе вахмистра и сопровождении рыжего сотника дружным чеканным шагом строй двинулся в распахнутые настежь ворота, выходившие со двора училища на Малую Гребецкую улицу. — Это что ещё за явление? — давясь от смеха, поинтересовался Юрка. — Неужто на замену нашему ротному, поручику Астахову, прислали этакого рыжего таракана? — Так и есть, на смену Его благородию поручику, — прошептал шагающий позади, худой и длинный как жердь, кадет Александр Штельмахер. — А куда ж господин Астахов подевался? — озираясь, задался вопросом Рощин. — Эка вы, господа, точно дети малые! — усмехнулся Штельмахер. — Известно, куда – обратно на фронт. Неужто не знаете? Весь высший военный состав в училище временный, господ офицеров направляют в учебный корпус после лечения в госпиталях, так сказать, для реабилитации. А уж после восстанавления, обратно отбывают. Вот и нынче ночью часть офицеров на войну отправились, а из госпиталя им на смену новых командиров прислали. И, насколько я наслышан, — со знанием дела продолжал вещать Александр, — не только из казачьих и пехотных войск, но даже из гвардейской кавалерии и авиации. — Вот те на, заковырка экая, — хохотнул Юрка. — И чему же нас станут обучать авиаторы да казаки? Аэростатоносцем управлять иль нагайкой орудовать? — Напрасно Вы так, Юрий Макарович! — перебив его, беззлобно возмутился Митя. — Господа офицеры кровь проливали на полях сражений. И кто, как не они, могут научить нас защите Империи? Да разве имеет значение, к какому роду войск принадлежат фронтовики? Главное, они дело военное знают, и сумеют передать нам свой бесценный опыт. Да и совестно рассуждать подобным образом, когда война идёт. Тут уж, братец, выбирать наставников не приходится. — А ну-ка, разговорчики в строю! — грозно рыкнул казак, когда, миновав ворота, колонна направилась в сторону проспекта. — Ты, Дмитрий Сергеевич, не серчай на меня. Я это невсерьёз, шутки ради и только, — оправдываясь, прошептал Юра. — Да будет тебе. Я вовсе не сержусь, — улыбнулся Митя. — Тут, братец, до войны-то все иначе было. Перед поступлением в училище, необходимо было держать экзамен по Божьему слову, русскому языку и арифметике. А помимо воинских уставов, полевой фортификации и военного дела, преподавали славянский, немецкий, еще ораторство, логику на основе римских, греческих и европейских писателей. В ту пору, изучали точные и изящные науки, философию, политическую экономику, были обязательны уроки фехтования, одним словом — еnsemble complet, — вздохнул с сожалением по утраченному времени Дмитрий. — Совершенно так, — снова послышался негромкий голос за их спинами. Митя оглянулся, на это раз разговор решил поддержать шагающий рядом со Штельмахером кадет. — Право слово, и учились в мирное время, как полагалось, три года кряду, — добавил он. — Не то, что нынче курсом в четыре месяца, и тотчас на фронт пожалуйте. Да, теперь всё с ног на голову, с одной стороны – германцы, с другой – коммунисты проклятущие. Никакого спасу от них нет… — обречённо закончил юноша монолог, поправив свой форменный картуз. Не доходя до полицейской управы, расположенной на Съезжинском дворе, строй миновал недавно построенный доходный дом братьев Колобовых, что привлекал внимание блеском стёкол в новых белоснежных рамах и свежестью штукатурки на стенах. Юрка невольно обернулся, разглядывая необычную архитектуру фасада, и чуть не упал, споткнувшись, когда колонна свернула с Большой Спасской на Большой проспект. В столь ранний час петроградские улицы были отчасти пусты: изредка был слышен цокот лошадиных копыт, громыхавшие колёса экипажа по мостовой, да редкие звуки автомобильных клаксонов. Встречались торопливые прохожие, спешащие на утреннюю литургию, да юркие крикливые мальчишки - газетчики. Казалось, сонные городские проспекты после ненастной ночи только начинали пробуждаться под слаженный топот кадетских сапог. Наблюдая, с каким неподдельным интересом Юра глазеет по сторонам, Митя по доброму усмехнулся, шутливо толкнув его в бок. — Неужто, Юрий Макарович, ты прежде никогда не был в Петербурге? — Да где уж... Во Пскове да Москве только и бывал, а вот в столице не доводилось. Задрав голову, сельский житель с искренним любопытством и удивлением разглядывал дома-великаны, с разноцветными рекламными вывесками на брандмауэрах, над магазинами и торговыми лавками. — Видишь, по левой стороне светлый дом с пилястрами и вывеской «Кинематографъ Забава»? — кивнул Наврусов, указывая в сторону четырёхэтажного здания. — Тут крутят настоящее кино, где кадры – как ожившие фотографии. Скажу тебе, весьма занимательное зрелище! До войны перед началом сеанса в фойе играл итальянский струнный оркестр под управлением Капеллани. Юрке ни о чём не говорила эта фамилия, оттого и значения этому он не придал. Не отводя взгляда от яркой завлекающей вывески, многозначительно покачал головой. — Я про такое прежде в журнале «Нива» читал, а вот в живую поглядеть не случилось. А там что же? — показал он пальцем в сторону верхних этажей. Заприметив столь выраженный интерес однокашника, Штельмахер, как коренной петербуржец, не мог остаться в стороне и лишить приезжего провинциала своего личного участия в ознакомлении с местными достопримечательностями. — Второй этаж занимает книжный магазин, слева под окном видите вывеску? — едва склонившись к гостю столицы, прошептал Александр. — На верхних этажах расположены музыкальные и рисовальные классы, а ещё курсы рукоделия дамской профессиональной школы. Что касательно кинематографа, вам, Юрий, непременно нужно посетить сеанс, — резюмировал он, дружески похлопав однокашника по спине. — Совершенно согласен, — одобрительно кивнул Наврусов. — Потому, в первое же увольнение, отправимся на сеанс. На что Рощин, продолжая глазеть по сторонам, лишь довольно хмыкнул. Не доходя до Александро-Невской часовни, у доходного дома Тележкина, кадетский строй свернул на Церковную улицу. И тотчас с колокольни собора равноапостольного князя Владимира раздался колокольный перезвон, возвещавший о скором начале литургии. Молодые люди дружно перекрестились и ускорили шаг. Во Владимирском саду, что располагался аккурат перед собором по правую сторону от Церковной улицы, средь разнообразия садовых деревьев, кустарников и переплетающихся пешеходных дорожек, пестрели многочисленные фигурные клумбы с невероятным обилием цветов. Здесь горели августовским цветом георгины, астры, и прекрасные гайлардии, напоминавшие своими бутонами пушистые шарики. А алые монарды походившие на капельки крови, особо выделялись в окружении своих «сестриц» лиловых и пурпурных оттенков. Всё это великолепие посреди сада венчал большой фонтан и притаившаяся между пышных вишнёвых крон беседка. Лицезрея боголепное многоцветье, думалось, насколько эта красота не вяжется с тем, что теперь происходит в мире. Даже не верилось, что где-то там, за пределами Российских границ идёт страшная, беспощадная война. — Эх, сейчас бы нарвать охапку, - высказался шагающий впереди кадет, глазея на цветущие вдалеке сада флоксы, — да на променад с барышней. Не правда ли, господа? От столь заманчивого предложения колонна одобрительно загудела. Не сговариваясь, молодые люди повернули головы в сторону здания расположенного по левой стороне улицы, где находился Институт благородных девиц, носивший имя Святой Елены. Однако Митя единственный, кто оставался равнодушным к подобного рода ликованиям, и мелькавшим в окнах барышням... — Отставить! — одернул своих подопечных, грозным окриком сотник, строжайше требуя соблюдать дисциплину. По окончании литургии, и короткой проповеди отца Агапия, кадеты, осеняя себя крестным знамением, с поклоном в сторону алтаря, один за другим покидали Князь-Владимирский собор. В притворе, пропуская однокашников, Митя задержался у иконы Георгия-Победоносца и, крестясь прошептал: — Яко пле́нных свободи́тель и ни́щих защи́титель, немощству́ющих врач, правосла́вных побо́рниче, победоно́сче великому́чениче Гео́ргие, моли́ Христа́ Бо́га спасти́ся душа́м на́шим и убереги его от вражьей пули и всякого зла. Переминавшийся с ноги на ногу за его спиной Юрка тоже набожно перекрестился. — Гляжу, почитаешь ты святого Георгия, — кивнул он в сторону святого образа. — Давеча и образок его на шее у тебя видел. Дмитрий обернулся, одарил друга печальным взглядом, и молча вышел из храма… Да! Он особенно почитал этого святого и молился, о том: чтобы Святой Георгий, уберёг на этой кровопролитной войне, его дорого Георгия. Двор военного училища озаряли редкие лучи солнца, что настойчиво пробивались сквозь пузатые серо-белые облака. Казалось, даже погода смилостивилась решив порадовать кадетов в столь значимый для них день. Не секрет, что принятие присяги во все времена на Руси считалось событием чрезвычайно торжественным. На строевом плацу вдоль офицерского корпуса было сооружено деревянное возвышение в виде трибуны. Как принято, по левому флангу выстроились кадеты, по правому – юнкера, произведенные после окончания курса и учебных манёвров в Красном селе в прапорщики, и ожидающие теперь скорого отправления на фронт. Рядом с кадетским корпусом расположился собственный оркестр, а у ворот по традиции толпились в качестве зрителей, многочисленные родственники будущих юнкеров. Адъютант и вахмистр зорко следили за подготовкой, неторопливо прохаживались возле трибуны. Сотник, в свою очередь, не отходил от своих подопечных, с пристрастием проверяя безупречность их внешнего вида. По причине невысокого роста Митя стоял в конце шеренги. К слову, и по годам он был гораздо младше своих однокашников – через пару месяцев ему исполнялось только семнадцать, тогда как присутствующие здесь кадеты имели возраст восемнадцати, а то и всех двадцати трех лет от роду, оттого о летах своих Наврусов предпочитал молчать. Вскоре перед строем установили аналой, со святым Евангелие и деревянным распятием. Из дверей штаба тотчас показался священник, а следом за ним и весь командный состав во главе с действующим начальником училища, генерал-лейтенантом Вишняковым. Сотник, завидев высшие чины, тотчас отдал команду: — «Равняйсь! Смирно!», - и вместе с подопечными вытянулся по стойке. Генерал и весь старший офицерский состав заняли место на трибуне. — Здравствуйте, товарищи кадеты! — прокатился по плацу выработанный командный голос генерал-лейтенанта Вишнякова. — Здравия желаем, Ваше превосходительство! — дружно отчеканили по слогам новобранцы. — Равнение на знамя! — следом прозвучала команда адъютанта. Грянули звуки восхищающего душу марша «Под двуглавым орлом» и на плац торжественно вынесли знамя училища. Золотой орел на вершине древка словно плыл над головами, на фоне хмурого и серого неба. Знаменщик остановился у аналоя, и тут же раздалось раскатистое: — «На молитву! Шапки долой!» Священник, перекрестился и спокойным негромким голосом произнес: — Сложите два перста, подымите их вверх и повторяйте за мной. Благоволя служителю церкви, кадеты, держа в левой руке снятые с головы картузы, приготовились к долгожданной минуте... — Обязуюсь и клянусь пред Всемогущим Богом перед Святым Его Евангелием защищать Веру, Царя и Отечество до последней капли крови… Кадеты хором повторяли священные и столь значимые слова: — …Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и всё к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие… Вторя священику, Дмитрий покосился в сторону трибуны, где каменным изваянием замер весь старший командный состав, с интересом разглядывая награды и форменные знаки отличия новоприбывших офицеров. По-прежнему, стараясь четко произносить каждое слово присяги, новоиспеченный юнкер скользнул взглядом по полковничьим погонам, и невольно поднял глаза на их обладателя… Ещё не осознав реальной действительности, сердце уже оборвалось и заполошно пустилось вскачь... Хотелось прижать руку к груди, чтобы хоть отчасти унять его бешенные удары. Митя на секунду зажмурился, страшась, что увиденное может оказаться лишь видением... Тело пробил озноб, ноги предательски ослабли. Однако, он уже немог оторвать взгляда, от стоявшего на трибуне полковника... Без всяких сомнений, среди старшего офицерского состава, в парадном мундире с погонами полковника, золотыми георгиевскими крестами, орденом «Александра Невского», и медалью «Георгия Победоносца», стоял он – бесконечно дорогой ему Георгий! Как всегда мужественный, величественный и прекрасный, а самое главное – живой! Дмитрий почувствовал как запершило в горле, а слова священика теперь доносились, словно сквозь набитую в уши вату: – …пока жив, следовать буду и во всём так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату надлежит. В чём да поможет мне Господь Бог. — Аминь,— едва пролепетал он сухими губами заключительные слова присяги, совершенно не вникая в их смысл. Ровным строевым шагом один за другим юнкера подходили к аналою, целуя поочерёдно крест, Евангелие, штандарт, и тотчас возвращались на свои места. Когда пришёл черёд Наврусова закрепить свою клятву, собрав всю волю в кулак, он вышел из строя и, глядя строго перед собой, чётким, уверенным шагом направился к аналою, перекрестился, поцеловал крест и, преклонив колено перед штандартом, коснулся губами края белого полотна. Держа спину ровно, с высоко поднятой головой, Митя старался побороть ураган бушующих внутри эмоций. Возвращаясь в строй, он едва сдержался, чтобы не поглядеть в сторону трибуны, где находился тот, за кого он так отчаянно молился два долгих года... Однако это желание боролось с непреодолимым сомнением… Помнит ли о нём Георгий? И захочет ли говорить, после их злосчастного прощания?