Когда ангелы плакали

      1916

С севера хмурое, едва голубоватое небо затягивали тяжёлые свинцовые тучи. И покуда адъютант зачитывал военный закон, карающий за нарушение присяги и награждающий за храбрость, Мите казалось, что время остановило свой ход и видимая реальность замерла в окружающем его пространстве. «Всё, что угодно, Господи, только бы Георг не наказал своим презрением за моё глупое, детское безрассудство двухлетней давности», — думал он, ощущая, внутреннюю дрожь от неминуемой встречи. Вглядываясь в пасмурное небо, Дмитрий изо всех сил пытался вновь обрести ту железную волю, которую, как ему казалось, сумел воспитать в себе за время долгой разлуки. Однако стоило увидеть Апраксина, как самообладание и стойкость вновь покинули его. Он до боли сжал кулаки, пытаясь восстановить рваное дыхание и сосредоточиться на речи доносившейся с трибуны: — Христианин, верноподданный, добрый сын, надёжный друг, скромный и образованный юноша, исполнительный, терпеливый и расторопный офицер — вот качества, с которыми вы, наши воспитанники, должны перейти из училища в ряды Императорской армии с чистым желанием послужить Государю и России честною службою, честною жизнью и, если придётся, честною смертью, — с пылкой торжественностью завершил свое напутствие генерал Вишняков. Знаменщик со штандартом, под звуки церемониального марша гордо промаршировал вдоль ровных юнкерских рядов, оркестр смолк, и по плацу прогремела команда адъютанта: –«Вольно!» В мгновение двор училища наполнился шумной суетой, загудел словно пчелиный улей. Юнкера радостно принялись поздравлять друг друга со вступлением в армейские ряды, а через распахнувшиеся ворота к ним уже спешили многочисленные родственники. — Вот те раз, ты что же смурной такой, Дмитрий, словно и не рад? — водружая на свою голову картуз, слегка толкнул плечом друга Рощин. — Напротив, я рад, — собирая все свое самообладание, улыбнулся ему Митя. — То-то я гляжу, так рад, что и лица на тебе нет, — хмурясь, не унимался Юрка. — Довольно хандрить, пойдём лучше моих отыщем, — он вытянул шею, пытаясь средь многолюдной толпы увидеть своих сестёр. — Ты ступай, а мне в учебный кабинет нужно подняться, я там вчера книгу библиотечную оставил, — стараясь выглядеть невозмутимым, намерено солгал Наврусов и, не задерживаясь, устремился в сторону кадетского корпуса. — Ты уж поторопись, я всё же хочу тебя сёстрами представить, — крикнул вслед ему Рощин. — Непременно! Я скоро, — не оборачиваясь, отозвался Митя, прибавив шаг. Сейчас хотелось одного — отсрочить встречу, скрыться от того, кто так прочно жил в его сердце… Отчасти, юноша был уверен, Георгий наверняка презирал его за те греховные чувства, в которых он имел дерзость открыться, и вряд ли теперь захочет говорить с ним. От того и в редких посланиях сестре с фронта Апраксин передавал ему лишь мимолётные приветы. Однако самым ужасным было увидеть в любимых глазах подтверждение своим предположениям. А ещё Митя опасался предстать перед офицером растерянным и отчасти жалким, с трясущимися словно в лихорадке руками. Потому и стремился теперь прочь, чтобы собраться духом, успокоиться и привести в порядок свои мысли. Перед господином полковником он должен предстать достойным военным, взрослым волевым мужчиной, а не взбалмошным подростком, не умеющим сдерживать глупые порывы. Войдя в парадную учебного корпуса, юноша направился к лестнице, ведущей на верхние этажи. В здании было настолько тихо, что его гулкие шаги эхом разносились по пустым пролётам, заглушая стук взбудораженного влюбленного сердца. Поднявшись на второй этаж, он подошел к учебному классу, но взруг остановился и замер, услышав за спиной четкий отзвук посторонних шагов. Он обернулся… В дверном проёме, разделяющем лестничный пролёт и длинный корпусный коридор, возникла высокая фигура военного. Держа в одной руке фуражку, другой опираясь на трость, мужчина сделал шаг и остановился. — Здравия желаю, ведущий счастливец эпохи, — громко крикнул он и, одарив новоиспечённого юнкера белоснежной улыбкой, прихрамывая на одну ногу, двинулся к нему. На мгновение сердце замерло, и снова пустилось вскачь. Ошеломлённый юноша хотел было произнести любимое имя, но из горла вырвался лишь странный глухой звук. Уже позабыв о всех предосторожностях, выдержке, железной воле, он бросился навстречу любимому человеку… Апраксин крепко обнял его… — Возмужал-то как и, насколько я понимаю, намерен отправиться на фронт? — с незменной иронией спросил он, заглядывая юнкеру в глаза. Обхватив могучие офицерские плечи, от захлестнувших эмоций Митя не мог произнести ни слова. Из последних сил сдерживая слёзы, он лишь бездумно кивнул. А полковник, как бывало прежде, провёл рукой по его голове, взъерошив светлый ежик волос. — Ну что же ты, язык проглотил? Дмитрий глубоко вздохнул, словно до этого и вовсе не дышал. — Ты ранен? — сбивчиво спросил он, обеспокоенно поглядев на трость. — Сущий пустяк, кость не задета, поэтому и внимания не стоит. Ты мне лучше скажи, что ты здесь делаешь? — Хочу защищать своё Отечество, как Сева, как ты… — не совсем уверенно, однако твёрдо ответил Наврусов, вглядываясь в дорогие черты лица. — Помилуй, но тебе нет восемнадцати, на каком собственно основании… — Его превосходительство Евгений Петрович Вишняков, в прошлом друг отца, я его уговорил, — с веселой находчивостью перебил он офицера. — Значит, несмотря ни на что, рвёшься на фронт? — нахмурился Апраксин. — Так точно, Ваше высокоблагородие, рвусь! — Смею Вас огорчить, молодой человек, потому как в ближайший год, во всяком случае, до Вашего совершеннолетия, о фронте Вам и помышлять не стоит. Поверьте, уж я об этом позабочусь. И потом, помнится мне, ты брату слово дал, не так ли? — с серьёзным видом заявил Георгий. Почувствовав себя более уверено, Митя сделал шаг к окну и, присев на широкий подоконник, лишь игриво улыбнулся строгому порицанию старшего по званию. — Расскажи лучше, как ты? Последние полгода от тебя не было писем, что весьма беспокоило Катю и тётушку. — Как видишь, жив-здоров, — присаживаясь рядом, оптимистично заявил полковник, стягивая с рук замшевые перчатки. — Впрочем, последние месяцы мой полк находился в Юго-Западном расположении фронта. Весной наши эскадроны были переброшены в Галицию. При освобождении города Станислава меня и настигла вражеская пуля. К счастью, ранение оказалось незначительным, а что касается писем, так почта работала нерегулярно… — обыденно вещал Апраксин, будто говорил о каких-то житейских мелочах. — Вот так новость! — в изумлении округлил глаза Митя. — Выходит ты, участвовал в прорыве генерала Каледина, который спланировал сам Император?** — Довелось, — скромно ответил офицер, улыбаясь столь бурной реакции юноши. — Однако, как я погляжу, Вы, Георгий Данилович, по-прежнему во мне только лишь несмышлёного ребёнка видите! — по-мальчишески дерзко возмутился Дмитрий, поглядев на раненую ногу полковника. — Я прекрасно понимаю — будь ранение пустяком, как Вы изволили выразиться, Вас в столичный госпиталь не отправили бы, поэтому не дурите мне голову, Ваше высокоблагородие! — Да ты, братец, как я погляжу, за словом в карман не полезешь, вот тебе крест, — наспех перекрестившись, рассмеялся Апраксин. — Впрочем, в Петрограде я еще и по причине отпуска. И признаюсь, не без радости принял предложение Его превосходительства курировать и сопровождать новобранцев на манёвры в Красное село. Куда, собственно, и отбуду третьего дня. — Ты едешь с нами в полевой лагерь? — не скрывая радости, подскочил Наврусов. — Так точно, еду! — кивнул Георгий, привычно поправив рукой упавшую на лоб прядь волос. — Ты мне лучше расскажи, как поживает наш маленький племянник, сестрица и тётушка? — О, весьма неплохо. Впрочем, в начале лета Данила сделал свои первые шаги, надо заметить, он довольно смышлёный мальчик и во многом похож на своего отца. К слову, Катя и Софья Романовна в полном здравии. Уверяю, они с ума сойдут от счастья, когда узнают, что ты в Петрограде, — тараторил Митя, не тая своей безмерной радости, и с восхищением разглядывая ряд золотых крестов и орден «Александра Невского» на мундире полковника. Он робко протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев круглой медали на аверсе, которой был изображен Георгий Победоносец. — Севу тоже наградили медалью «За храбрость». Зимой этого года, под командованием Юденича их полки наголову разгромили турецкую армию и овладели Эрзурумом. — Я знаю, он писал мне, — тихо сказал Апраксин, не отводя глаз от лица юноши. Не выдержав столь пристального взгляда, чувствуя некую неловкость, Митя, смутившись, отвернулся к окну. Небо заволокло огромными тёмными тучами, снова заморосило, а по стеклу бежали редкие капли дождя. Двор училища почти опустел, и только пара зазевавшихся юнкеров устремились в сторону столовой, спеша укрыться от непогоды. А со стороны распахнутых настежь ворот, уже спешно отбывали экипажи многочисленными родственниками. — Заболтались мы, право, — задумчиво сказал Наврусов, — и на праздничный обед, пожалуй, опоздаем. — Думаю, это дело поправимое, отобедаем дома, — обыденно ответил полковник. — Насколько мне помнится, Вам, рядовой, как и всему юнкерскому составу, завтра положена первая увольнительная, — строго добавил он и, вынув из кармана часы, щелкнул серебряной крышечкой. — Поэтому приказываю: отправиться в увольнение с сего часа и до завтрашнего вечера, а точнее, ровно до семи часов. На сборы у Вас юнкер имеется несколько минут, так что поторопитесь выполнить приказ. Я в свою очередь, буду ожидать Вас через четверть часа у центральных ворот. — Есть исполнять приказ! Всё еще не веря своему счастью, Митя развернулся и, на ватных ногах преодолев коридор второго этажа, побежал вниз, перепрыгивая через две ступени. Выскочив из парадной, он направился в столовую. Душа ликовала, а за спиной, казалось, выросли огромные крылья… Ещё нынче утром и предположить невозможно было, что в столь значимый день случится настоящее чудо, и вот так вдруг к нему вернется тот, кем он жил последние годы, о ком так болело его сердце… Юноша на мгновение остановился, возвёл глаза к небу, перекрестился и с блаженной улыбкой прошептал: — Спасибо, что услышал меня, Господи! На пороге трапезной, он обернулся. Из парадной учебного корпуса неторопливо вышел Апраксин и, прихрамывая, направился к зданию офицерского собрания. Не в силах оторвать взгляда от него, Дмитрий вдруг подумал о том, что стремительное счастье, которое случается вот таким, самым непостижимым образом, пожалуй, и есть счастье самое настоящее. Оттого наверное, что мысли в голове путались, он осмелился предположить, что на войне, в бесконечных баталиях Апраксин возможно забыл о их последнем разговоре, перед отправкой на войну... Хотя какое это имело значение, если Георг рядом, и расположен к нему, как в старые добрые времена? В этот момент дверь столовой с шумом распахнулась, и Дмитрий нос к носу столкнулся с сотником, его хмурый и не довольный взгляд не сулил ничего хорошего. — Отчего не выполняем общий приказ и по сей час не приступили к обеду? — хмуря рыжие брови, сердито пробасил он. — Виноват, Ваше благородие, задержался по причине беседы с Его высокоблагородием господином полковником! — вытянувшись во фронт, отрапортовал, как полагается, Наврусов. — Ну что же, — заметно смягчился казак, — теперь ступайте обедать. — Есть! — приложив руку к козырьку, отозвался юнкер. В просторном трапезном зале, где было заметно весело и шумно, за накрытыми по-праздничному столами, обедали как скорые выпускники училища, так и новоиспеченные юнкера. Отыскав глазами Рощина, Митя тотчас направился к нему. Восседая в окружении своих старших сестёр, Юрка с аппетитом уплетал розовую варёную ветчину с горошком, вприкуску с пожарской котлетой, запивая всё это сладким красным квасом, и умудряясь при этом в красках рассказывать сестрицам о своих учебных буднях. То, что рядом с Юркой сидели его родные сёстры, не могло возникнуть никаких сомнений, потому как семейство Рощиных имело между собой невероятное сходство, словно горошины в стручке. Наряженные в простые, но яркие платья, девушки с тугими русыми косами, лучились красотой и здоровьем, про таких в народе часто говорили — «кровь с молоком», и лицом они были весьма схожи со своим младшим братом. Завидев друга, Рощин тотчас замахал руками, одновременно пытаясь проглотить остатки котлеты. — Дмитрий, ну что же ты так долго? — промямли он с набитым ртом. — Позволь тебе представить моих сестёр, Прасковью и Евдокию. Барышни, зардевшись румянцем, смущённо улыбнулись, а Митя в галантном приветствии, как подобает в таких случаях, склонил голову: — Весьма приятно, имею честь представиться, юнкер Наврусов! — И мы рады знакомству, господин Наврусов, — скромно пролепетала та, что постарше и робко покосилась на брата. Дмитрий еще раз почтительно кивнул и, присев за стол, склонился к другу: — Видишь ли, Юрий Макарович, обедать я не стану, потому как мне надобно ехать домой. Дело в том, что с фронта прибыл мой старый знакомец, друг брата… Ты уж не обессудь, что так вышло. — И когда же ты возвратишься? — разочаровано спросил Рощин, откладывая приборы и теряя всякий интерес к еде. — Завтра вечером... — А как же кинематограф? Ты же обещался прежде, что поведёшь меня на сеанс, — обижено насупился Юрка. Нарусов, досадно поморщился: — Прости, друг, я совершенно забыл. Хотя знаешь, — спохватившись, добавил он, — на сеанс мы с тобой непременно пойдём. Я приеду за тобой ближе к полудню и мы отправимся на Невский. Раз уж обещал, то слово непременно сдержу. Условившись с ним о времени, Митя торопливо вышел из трапезной. Минуя корпусную часовню, он быстрым шагом направился в сторону центральных ворот, едва сдерживая себя, чтобы не перейти на бег. — Стоять! Сс-мир-но! — внезапно услышал он за своей спиной знакомый окрик, когда почти приблизился к заветной цели, однако вынужден был остановиться и застыть на месте. Сотник, уставился на него сердитым, как и прежде не сулящим ничего доброго взглядом. — И куда это мы так торопимся, рядовой? И отчего приказы не выполняем? — грозно рыкнул он, буквально нависнув над юношей. — Напротив, Ваше благородие, спешу выполнить непосредственный приказ господина полковника! — отчеканил он, с железной выправкой. — Хм, и каков же приказ Их высокоблагородия? — поправив здоровой рукой рыжие усы, на этот раз более снисходительно поинтересовался казак, не обращая внимания на накрапывающий дождь. — Приказано ожидать Их выскоблагородие у ворот, — покосившись на въезд во двор, чётко отрапортовал Наврусов. Сотник хотел было ещё что-то сказать, но выражение его лица вдруг изменилось. Теперь и он вытянулся во фронт, отдав честь, пристально глядя поверх головы юнкера. — Здравия желаю, Ваше высокоблагородие! — прогремел казак. — Вольно! — ответил ему Апраксин. Безотлагательно выполняя приказ полковника, сотник спешно ретировался в сторону офицерского корпуса. Однако Наврусов продолжал стоять навытяжку. — Вольно, юнкер! — отдал приказ полковник. — Есть, — улыбнулся Митя, озираясь по сторонам. — Надеюсь, наши личные отношения не отразятся на Вашей учёбе и военной подготовке, не так ли ? — не без иронии задал вопрос Георгий, раскрывая над подопечным большой чёрный зонт. — Никак нет, Ваше высокоблагородие, более того, прошу никаких поблажек в отношении меня более не применять. — Договорились, — согласно кивнул офицер. — А теперь, молодой человек, шагом марш в увольнительную! Они молча шли по тротуару под одним зонтом, беспрестанно касаясь друг друга плечами… Дождь усиливался, людей на улице почти не было. Однако Митя не мог не заметить, с каким восхищением редкие прохожие глядели на ордена и кресты, что украшали грудь молодого полковника, подчеркивая тем самым рыцарское положение их обладателя. Дмитрий бесконечно гордился Георгием. В юной душе бушевал неподдельный восторг, уважение и любвь к этому мужчине. Они прошли до конца малой Гребецкой улицы, где на углу доходного дома Ванюкова полковник взял экипаж. Уютно расположившись на сухом сиденье под откидной крышей пролетки, юнкер старался обуздать бушующующие внутри эмоции. — Могу себе представить, сколько радости будет сегодня в нашем доме. Катя, признаться, последние время все больше плачет, да и тётушка тоже. Три месяца как Сева отбыл с Русским корпусом во Францию, а они никак неутешатся. — И долго ли Всеволоду случилось быть в Петрограде? — спросил полковник, глядя на мелькающие вдоль Большого проспекта дома. — Да почитай неделю, но пролетела она, словно один день, — тяжело вздохнул юнкер и с тревогой посмотрел на офицера. — А ты когда обратно на фронт? — Если через месяц не отпустят, стану проситься сам, а понадобиться, и просительную записку Императору подам, потому как не время по тылам отсиживаться, — с заметным оптимизмом ответил Георгий. — Позволь, но ты еще после ранения не оправился, — возмутился юноша. — Беру пример с Вас, молодой человек, — рассмеялся Георгий, приобняв его одной рукой. — Ты, кстати, мне так и не ответил, почему не держишь слова, данного брату? Обещал же прежде, что не станешь рваться на войну, покуда не достигнешь совершеннолетия, — покрутив в свободной руке трость, требовательно спросил он. — Я слово давал, что не оставлю больную матушку, и слово своё сдержал. Теперь, когда матушка померла, я никак уже не нарушу, даннное слово… Да и Сева перед отъездом во Францию сказал: «Поступай, как сердце велит». — Однако, если хочешь знать мое мнение, я считаю — мал ты еще воевать, — твёрдо изрёк полковник. Покуда экипаж мчался по Тучковой набережной, мелкий косой дождь только усилился. Нависшая над городом гигантская туча, опускаясь все ниже, казалось вот-вот зацепится своими серыми клочьями за крыши домов… В какой-то момент ее прорезал яркий зигзаг белой молнии, и тихий дождь превратился в настоящий ливень. По крыше пролетки громко загрохотали тяжёлые капли. — Стоит заметить, столица не изменяет своей погодой, впрочем, я соскучился по нашей бесконечной сырости и петербургским ливням, — улыбнулся Георгий, поглядев на своего молчаливого спутника. Митя не ответил, ощущая тепло от руки офицера на своём плече, он был просто безмерно счастлив. Вдруг припомнилась ночь в Павловске, когда он, смущаясь и робея, благодаря такой же вот непогоде, пришёл в комнату тогда ещё ротмистра Апраксина, и остался до утра, мучаясь и сгорая от желания… Меж тем, экипаж миновал Дворцовый мост, свернув на Английскую набережную. На протяжении оставшегося дня в особняке Наврусовых только и слышались, женские всхлипы да радостные вздохи. Казалось, в дом вернулась прежняя жизнь, наполненная разговорами, безмятежностью и смехом, как в старые добрые времена. Катерина с Софьей Романовной старались не отпускать Георгия от себя ни на шаг, бесконечно восхищаясь его наградами и засыпая вопросами… За обедом Митя сел напротив полковника, с удовольствием наблюдая, как Катя и неугомонная тётушка пытаются накормить своего любимца всеми поданными блюдами одновременно. Юнкеру тоже хотелось сесть рядом с офицером, но как галантный кавалер он уступил место дамам. «Право, ещё успеется», — думал он, не спеша вкушая консоме легюмъ, щедро присыпанный зеленью. Теперь, покуда Георг не отправится обратно на фронт, они смогут проводить время вместе. — Ах, милый братец, ты даже представить себе не можешь, насколько я горда тобой и счастлива, что ты наконец-то дома, — тараторила Катя, забыв про свой давно уже остывший в тарелке суп. — Дорогой, давно ли тебя повысили в чине? — перебив племянницу, с важностью спросила Софья Романовна. — Чуть больше месяца, тётушка, — отозвался полковник, разрезая на своей тарелке грудку зажаренного фазана. — Впрочем, повышение, как и награда «Золотой Георгиевский крест» первой степени, последовали за боевые заслуги перед Отечеством. Правда, было это уже после освобождения города Станислава, откуда я, собственно, и был доставлен в госпиталь. Тётка набожно перекрестилась и, достав из рукава носовой платочек, поднесла его к глазам: — Бедный, бедный мой мальчик, — с состраданием покачала она головой. — Ах, тётушка, перестаньте, — хмурясь, укорила её Катерина. — Дома и стены помогают, вот увидите, брат быстро поправится. Сказано же прежде, что ранение незначительное. Зачем Вы всё это опять? Довольно слёз! — сердилась девушка за излишнюю слезливость тётки, при этом не переставая умиляться братом, время от времени поглаживая его по плечу. Софья Романовна, тяжело вздохнув с огорчённым видом, убрала платочек обратно в рукав и продолжила трапезу.       Воспользовавшись внезапным молчанием дам, Митя тоже решил расспросить о фронтовых новостях. — Георг, как ты думаешь, долго ли продлится война? — Если наша армия будет и дальше продвигаться, с таким успехом захватывая вражескую территорию как теперь, думаю, через год мы одержим сокрушительную победу, — охотно ответил он, однако мгновение поразмыслив добавил: — Впрочем, если коммунисты не прекратят баламутить солдат своими прокламациями, и листовками с эфемерными пустыми посулами о бесплатном хлебе и народовластии, исход войны может стать совершенно иным… Не отрывая глаз, он смотрел на Дмитрия, пытаясь подобрать нужные слова. — Если солдаты пойдут на поводу у саботажников, поверят в коммунистическую ахинею и сложат оружие, тогда уж, друг мой, победы нам не видать, — вздохнул он, пригубив из бокала домашнего вина. — За два года войны мы не уступили врагу ни пяди нашей земли. Осознав, что им не одолеть нас снаружи, теперь враг с усердием точит изнутри. Все эти лживые листовки, заговоры против Императора и власти, всё это — происки врагов, ими же и проплаченные. А цель у них одна — разрушить нашу державу, величайшую в мире страну, потому как сильная Россия, кроме самих русских, никому не выгодна. Бросив на стол салфетку, офицер поднялся, нервно чиркнул о коробок спичкой и, прикурив папиросу, прихрамывая, направился к приоткрытому окну. Софья Романовна, поглядев на племянника, вновь всхлипнула. — Что же им всё неймется, социалистам проклятущим?       Говорят, в Германии по карточкам хлеб отпускают, народ голодает. У нас в стране и продуктов в достатке, семьи за фронтовиков жалованье хорошее получают, так в чем недовольства? — в сердцах возмущалась тётушка. Апраксин с досадой усмехнулся, стряхнув в открытое окно пепел. — Кому война, а кому мать родна. Одни на фронтах кровь проливают, а другие в тылу отсиживаются и без зазрения совести под дудку врага пляшут да козни строят. Ночью, лёжа в своей постели, Митя думал о том, что, пожалуй, его любовь к Апраксину в разлуке лишь окрепла. Разглядывая на потолке тени, он вспоминал минувший вечер, и то с какой любовью и умилением Георгий держал на руках маленького племянника Данилу. «Наверное, когда-нибудь у Апраксина будет семья, и он так же станет нянчить своих детей… А мне придётся довольствоваться, созерцанием его семейной жизни со стороны, и жить с бесконечно-безответным чувством», — терзаясь раздумьями, он пытался оправдать свое истинное положение тем, что, пожалуй, никогда и не было возможным рассчитывать на что-то большее, чем просто дружба. Встав с постели, юнкер подошёл к окну и отодвинул лёгкую прозрачную занавеску. Над сонной Невой властвовал туман, противоположный берег Николаевской набережной скрывала непроглядная пелена промозглого смога. И сейчас, под покровом ночи, эта картина казалась зловещей, оттого, наверное, и припомнились слова Георга о коммунистах. Юноша представил, как в этот полночный час здесь, в столице, в самом сердце Империи, враги плетут свои коварные замыслы по уничтожению царя и России. «Наверняка такие же подлецы, как герой романа Федора Михайловича Достоевского, революционер и нигилист Пётр Верховенский — человек, абсолютно лишённый моральных принципов, для которого единственной целью была собственная выгода, замаскированная под вывеску «общее правое дело». — Одно слово — бесы, они и есть бесы, — прошептал Митя, холодея от собственных мыслей. Глядя на одинокий уличный фонарь, что своим мерцающим светом в тумане освещал небольшой островок тротуара, он вновь подумал о дорогом человеке, который, пройдя через кровопролитную войну, взрывы бомб и свист вражеских пуль, вернулся и дарит всем счастье своим присутствием. Он повернулся к иконе Ангела-хранителя и трижды перекрестился: — Ангел Божий, хранитель мой святый. Помоги, яко помогаешь всем по воле Творца. Убереги от тяжких бед, и от всякого зла и искушений. Убереги от проступков, дабы вреда никому не причинил и Божиих заповедей тем не нарушил. Спаси, святый, удержи от того, чтобы другим не доставить страдания по недомыслию своему и слабости своей. Убереги, спаси мою душу и молись за меня перед Творцом. На тебя, мой ангел-хранитель, надежды свои возлагаю. Аминь. Ещё раз осенив себя крестом, он забрался в кровать и, взбив большую пуховую подушку, уютно устроился, укрывшись мягким одеялом, примечая про себя весьма заметную разницу между казённой и домашней постелью. Наутро, спускаясь к завтраку, Дмитрий услышал приглушённые голоса и сдавленное женское рыдание, доносившиеся с первого этажа. На лестнице он столкнулся с лакеем: — Лукьян Ильич, скажи на милость, почему меня не разбудили и кто там плачет? — Будить Вас было не велено-с, — пожал плечами лакей. — Его высокоблагородие господин полковник так распорядились, сказали, Вам выспаться надобно. А что до слёз, так это Екатерина Даниловна. Четверть часа как почтальон приходил-с, принёс газеты с журналами, а известий от Всеволода Сергеевича снова нет, вот барыня и сокрушаются, — с сожалением вздохнул Лукьян и засеменил по ступеням наверх. Юнкер застал домашних в столовой, где Апраксин тщетно пытался успокоить безутешную сестрицу. — Пойми же наконец, Катерина, путь до Франции неблизкий, наши полки следуют через Иркутск и Харбин, далее в порт Далянь, потом отправляются на кораблях через Сайгон, Коломбо, Аден и Суэцкий канал в Марсель, и лишь оттуда их перебросят на Западный фронт. Да и чёрт знает, как у этих китайцев там дела с почтой обстоят? — нервно постукивая по столу, рассуждал офицер. — Время-то непростое, и потом, сама посуди, что с Всеволодом может случиться, если он ещё и до фронта не добрался? — подбадривал он сестру, утирая ей слёзы. — Доброе утро, — поздоровался Митя, войдя в столовую. Присаживаясь за накрытый стол, он перекрестился и, развернув белоснежную салфетку, непринуждённо поддержал Араксина. — Георгий верно говорит, с братом ничего плохого случиться не может, к тому же, рядом с ним Михаил, а уж когда они вместе, то всякого врага одолеют, — улыбнулся он, с обожанием поглядев на полковника. — А что касаемо письма, думаю, не позднее чем через месяц мы получим долгожданную весточку, где Сева непременно опишет во всех красках прекрасную французскую осень, — продолжал весело делиться своими предположениями Наврусов-младший, размешивая в тарелке поданную Пелагеей горячую гурьевскую кашу. — Несомненно, именно так и будет, — подъдержал его Георгий. — А теперь, пожалуй, давайте завтракать. — Право слово, Митенька всегда найдёт подходящие слова, чтобы утешить нас, — умилилась Софья Романовна, с усердием пичкая маленького Данилу жидкой манной кашей. Утерев слёзы, Катя наконец, успокоилась, а Апраксин, поглядев на Дмитрия, с усмешкой поинтересовался: — И чем же наш Митенька нынче собирается заняться? — Хотелось бы посетить кинематограф. Минувшим днем дал слово товарищу по училищу сопроводить его на сеанс, потому как города он не знает и прежде никогда не был в синема-театре, — уплетая завтрак, охотно поделился своими планами относительно увольнительной юнкер. — Ну что ж, весьма похвально, — кивнул офицер. — Только помни, ты присягнул Царю и Отечеству дал, и отныне являешься лицом училища и потому, как ты опрятен, подтянут, воспитан, и как ведёшь себя в обществе, будут судить не только о тебе, но и об училище в целом. — Ну-у-у, перестань, Георг, — смешливо протянул Дмитрий. — Право, своими нравоучениями ты мне моего покойного батюшку напоминаешь. Ей-Богу, я давно уже не ребёнок, и довольно поучений. Полковник лишь улыбнулся, неспешно потягивая свой кофе. — Я, признаться, не смел предложить, но, быть может, и ты пожелаешь составить нам компанию в кинематографе? — с надеждой предложил Митя. — О нет, уволь, — отставляя чашку, отрицательно покачал головой офицер. — Во-первых, мне хочется с сестрой и тётушкой побыть, а во-вторых, помнится, недалее как вчера мы с тобой договорились, что в стенах училища, в присутствии старшего ровно как и младшего командного состава, а тем паче при воспитанниках, никакого панибратства меж нами быть не должно. Надеюсь, ты не забыл? — Так точно… — с толикой сожаления отозвался юнкер.       После завтрака Апраксин, пребывая в прекрасном душевном расположении, забрав маленького Данилу, вместе с Катериной спустились во внутренний двор, прогуляться в саду, за которым, после смерти графини Наврусовой, усердно следила Софья Романовна. Однако, настроение юнкера оставляло желать лучшего. На ломберном столике он без особой охоты отыскал последний номер журнала «Сине-Фоно» и, открыв его на первой попавшейся странице с рекламой, всё также без особого интереса пробежал глазами по рекламному разделу «кинокомпании Т/Д Р. Перский», представлявшей нынче свой новый фильм «Маска души», сеанс которого проходил как раз в два часа пополудни в кинематографе «Piccadilly» на Невском. Более, не озадачиваясь выбором и альтернативным поиском кинематографов, коих в столице было сотни, Митя с досадой отбросил журнал и направился к выходу. Всю дорогу до училища он думал о том, что вновь ошибся, настроив невообразимых планов относительно полковника. Теперь чётко понимая — учитывая казарменное положение, вряд ли представится случай побыть с ним наедине. Остаётся единственное — радоваться возможности просто видеть его. А вот заговорить или провести время вместе в стенах училища, а тем более в полевом лагере, возможности, пожалуй, что и не будет… «И стоило ли так опрометчиво давать Юрке слово и обещать сопроводить его на сеанс именно сегодня, когда можно было провести ещё несколько часов с Георгом?», — злился на самого себя Дмитрий, теребя с досады картуз. Хотя с другой стороны, еще вчера он и предположить не мог, что вот так, в одночасье, как самый ценный подарок с небес, появится его любимый Апраксин… «Но коль слово дал — держи, тут уж ничего не попишешь», — рассуждал про себя юнкер, когда извозчик свернул на Малую Гребецкую улицу и он тотчас увидел вдалеке поджидающего его у ворот Юрку. Заметив подъезжающий экипаж, тот радостно ощерился, живо замахав зажатой в руке газетой. Пролетка мчалась по Александровскому проспекту в сторону стрелки Васильевского острова. Дмитрий, откинувшись на спинку сиденья, с интересом наблюдал за расположившимся рядом другом. Яркие лучи августовского солнца, выглянувшего из-за грузных облаков, играли бликами на Юркином лице, отчего тот, глазея в газету, морщился, зачитывая вслух рекламу петроградских кинематографов. — В «Комике» сегодня премьера комедии «Антошу корсет погубил». Как думаешь, может, пойти на комедию? — прищурив один глаз от ослепительных лучей, спросил Юра. — Дело твоё, братец. Я предлагал новый фильм «Маска души» в одном из фешенебельных театров Петербурга, ты не пожелал, поэтому выбирай сам, — добродушно ответил Наврусов. — Хочешь комедию, пожалуйста! — Так ведь написано же, «Маска души» — это драма, а я такое не люблю, — скривился Рощин и снова уткнулся в газету. — Вот ещё, в «Фоли-Бержер» премьера приключенческого фильма «В лапах жёлтого дьявола». А утром нынче Штельмахер советовал пойти в «Эдиссон», что на Малой Конюшенной, говорил, там второй день крутят комедию «Как жёны делаю мужьям карьеру», — расплылся в улыбке Юрка, лукаво поглядев на товарища. – Как Вам будет угодно, Юрий Макарович, — пожав плечами, усмехнулся Митя, забавляясь неопределенностью сельчанина. Рощин заёрзал на сиденье и, перевернув газетный лист, вдруг удивлённо округлил глаза: — Ого, а в «Руси» демонстрирую «Вий», сеанс начнётся через тридцать минут. Вот уж пади где страсти-то! — Что ж, решено, — облегчённо вздохнул Митя, — едем в «Русь». Юрка одобрительно кивнул и, наконец-то, отложив газету с бесконечной рекламой столичного кинематографа, стал с любопытством глазеть по сторонам. — Будьте добры, голубчик, остановите на Невском у дома с номером 55, — обратился Наврусов к извозчику, взглянув на циферблат своих карманных часов. У входа в кинематограф красовалась большая, отчасти зловещая афиша мистического фильма, с масляным изображением маленькой сельской церквушки и размытым силуэтом витающей над ней «тёмной силы». — Кинокомпания «Торговый дом Ханжонкова» представляет фильм «Вий» по одноимённой пьесе Гоголя, — прочитал вслух Юрка, прикуривая папиросу. — Инструментальное сопровождение московского пианиста-импровизатора К. Трушковского, — продолжил изучать рекламный плакат Дмитрий. — Нам с тобой повезло, мы услышим игру талантливого пианиста-импровизатора. — Что же, и музыка будет? — поперхнулся дымом от удивления Юрка и закашлялся. — Ну, а как же, — рассмеялся Наврусов, — какой нынче может быть кинематограф без музыкального аккомпанемента? Мы, слава Богу, не в восемнадцатом веке живём. Молодые люди приобрели в кассе билеты и, сняв головные уборы, через вестибюль, обставленный экзотическими деревьями в больших кадках и мягкими диванами, направились в сторону зрительного зала. Задрав голову, Юрка с любопытством разглядывал огромные сверкающие люстры, ажурную лепнину потолка и портреты столичных артистов, развешанные на стенах просторного фойе. На пороге зала Митя предъявил билеты молоденькой билетёрше с ярко накрашенными губами в тон её бордовому платью. Любезно улыбнувшись, барышня оторвала бумажные корешки, пожелав юнкерам приятного просмотра. — Ты видел, какая краля?! — взволновано зашептал Рощин, следуя за другом по центральному проходу. — Ух, и хороша-а, — не унимался он, оглядываясь на билетёршу. Юнкера разместились на местах согласно приобретенным билетам, однако Рощин не переставал оглядываться, глазея на заполнявших зал зрителей. — В Пскове, что же, вовсе нет кинематографа? — спросил Митя, глядя на неугомонного друга. — Отчего же, есть, да не один, — криво усмехнулся сельский житель, — сёстры посещали. А я в журнале читал, да всё только собирался воочию поглядеть, я же прежде тебе рассказывал. Признаться, я в городе-то не часто бывал, отец если с сёстрами за товаром во Псков или в Петербург уезжали, меня всегда на хозяйстве оставляли. А прежде, покуда в сельской школе учился, так и вовсе сиднем сидел. Батя всё учиться заставлял, даже на ярмарку с собой не брал, — с сожалением вздохнул он и, в очередной раз оглянувшись, с удивлением присвистнул, и склонившись к Дмитрию, дёрнул его за рукав. — Погляди назад, там такие ядрёные барышни, аж дыхание спёрло, — торопливо зашептал Юрка, давясь то ли от смеха, то ли от переполнявших его эмоций. — Это не совсем уместно, да и неприлично, так откровенно разглядывать дам, — укорил Митя, пытаясь его урезонить. — Да ну тебя, к лешему, — махнул рукой Юрка и, обижено уставился на пустой белый экран: — Шёл бы ты в монахи, Наврусов! — Не сердись, — улыбнулся Митя, — Обещаю, по окончании сеанса я непременно оценю особ, которые так сильно тебя впечатлили. — Я вот что за тобой заметил, Дмитрий Сергеевич, тебе женский пол будто вовсе неинтересен, — склонившись к приятелю недовольно пробурчал Рощин. — Взять хоть вчера, когда мы проходили по Церковной улице, под окнами института благородных девиц, только ты один из всей роты равнодушен и остался. Да что уж говорить, тут, в Петрограде, на каждом шагу примилейшие барышни, а ты и бровью не ведёшь! — Это совершенно не так, — начал сбивчиво оправдываться Дмитрий, пытаясь подобрать уместные доводы. В этот момент раздался спасительный звон колокольчика, свет погас, экран запестрел и зал заполнили звуки трагической фортепианной музыки. Юрка, в изумлении открыв рот, тотчас переключил всё своё внимание на экран, к которому дымной синевато-белой полосой шёл над головами зрителей свет из кабины механика. Наступившая в зале темнота стала настоящим спасением для Мити. Ведь он даже не задумывался, что его безразличие к барышням со стороны может быть настолько заметно и тем более не предполагал, что придётся когда-либо снова оправдываться по этому поводу. Ему вдруг стало совестно перед другом оттого, что признаться в истинном положении вещей он по понятным причинам не может, а посему придётся изворачиваться и лгать… От этого на душе становилось весьма скверно… Внезапно пришло осознание, что на самом деле всё это очень сложно, и чувства, что испытывает он к Апраксину, отчасти не есть счастье, а мир вокруг — огромная преграда для его любви… Ну, разве может быть счастье, о котором и сказать нельзя? «Воистину, счастлив тот человек, который не осознает степень своего несчастья», — думал он, отрешённо глядя на экран, на котором под аккомпанемент тапёра, исполнявшего что-то отдалённо напоминавшее Готическую сюиту Боэльмана, мелькала лохматая ведьма. Выйдя из кинематографа, юнкера решили прогуляться до Гостиного двора. Наврусов был задумчив и молчалив, а Юрка бурно делился впечатлениями от просмотра картины. — Как по мне, я думаю, что Хома сгинул оттого, что испугался. Кабы вера сильная была, ни одна нечисть бы его не одолела, — рассуждал он, таращась на яркие витрины магазинов вблизи Аничкова моста. — Что ж, пожалуй, ты прав, — равнодушно поддержал разговор Митя. — Ты будто не в духе, Дмитрий. Или фильм не по душе пришёлся? Так не беда, в следующий раз на сеанс комедии пойдём, — громко хохотнул Юрка, подзадоривая друга. Не дождавшись ответа, он издал удивлённый возглас, показывая пальцем на расположенные на мосту скульптуры. — Мать честная, — ощерившись, протянул Рощин, — мужики-то голые?! Такая реакция друга, Дмитрия весьма позабавила: — Ну, начнём с того, что это не мужики, а юноши, к тому же не голые, а всего лишь местами обнажённые и, как ты, надеюсь, успел заметить, они прикрыты драпировкой. Юрка согласно кивнул, с любопытством разглядывая бронзового фигуру юноши, осаживающего коня. — Ну надо же, — задрав голову, восхищался он, — ты только погляди, жеребец-то как настоящий! — Эта композиция из четырёх скульптур по краям моста называется «Укрощение коня человеком», — охотно вещал Наврусов, облокотившись о парапет по правой стороне. — К слову, создал эту красоту известный русский скульптор, на то время действительный статский советник, академик и заслуженный профессор Императорской Академии художеств, потомственный немецкий барон, ныне покойный Пётр Карлович Клодт фон Юргенсбург. К слову ваял он это великолепие по образцу произведения французского скульптора Гийома Кусту «Кони Марли». Признаться, когда мы с матушкой путешествовали по Европе, мне посчасливилось в Лувре видеть оригинал. — Не люблю немцев, — скривился Юрка и демонстративно плюнул с моста в Фонтанку, — потому как они вражины. — А вот тут ты, братец, как есть неправ, — беззлобно возмутился Митя. — Много достойных людей есть и среди немцев. Вспомни Екатерину Великую — в Пруссии родилась, а сколько для Империи нашей сделала! — поучительно говорил он, глядя на клонившееся к западу солнце. — Или вот, к примеру, взять нашу императрицу Александру Фёдоровну, тоже немка, а всю душу России отдала и чёрной работы в госпиталях не гнушается, ухаживает вместе с дочерьми за нашими ранеными солдатами. Да и сестра её, Великая княгиня Елизавета Фёдоровна — та после смерти супруга отреклась от светской жизни. Основала в Москве обитель на собственные деньги, где привечает сирых да убогих. Тем и живёт по сей день, помогая госпиталям, приютам да сиротским домам. Тяжело вздохнув, Дмитрий провел рукой по холодному мраморному постаменту, на котором возвышался юноша, идущий рядом с конём, с гордостью добавив: — Вот и Пётр Карлович, хоть и немец, а какие произведения искусства после себя Петербургу оставил и жизнь свою посвятил устроению государства Российского. — Всё-то ты, Наврусов, знаешь, и рассказываешь так, что заслушаешься, — добродушно заметил Юрка перегнувшись через парапет моста и разглядывая сверху в водной глади Фонтанки своё отражение. Митя поглядел на отражение друга, дёрнув его за рукав юнкерского мундира: — Тут неподалёку на углу Садовой швейцарская кондитерская. Пойдём-ка, братец, в честь первой нашей увольнительной вкуснейшим мороженым тебя угощу. — О, это я всегда, пожалуйста, — весело отозвался Рощин. По дороге он то и дело останавливался у красочных витрин. На углу Невского и Караванной его внимание привлёк магазин фабрики стильной мебели и отделки квартир «Я. и И. Кон.» А потом Юрий долго изучал огромную вывеску технической конторы инженера Р. Э. Эрихсона, которая, как гласила реклама, занималась устройством отопления, вентиляции, электрического освещения и установкой лифтов. — Каких только новшеств в столице не увидишь, — многозначительно покачал головой он, провожая взглядом пролетевший по проезжей части сверкающий глянцем на солнце чёрный «Руссо-Балт» с открытым верхом и прекрасными пассажирками на заднем сиденье. Вскоре, юнкера, остановились у входа в магазин с длинной вывеской: «Магазин шоколадной и бисквитной фабрики «Г. Ландрин», и переглянулись. — Зайдём? — улыбнулся Митя, открывая перед другом деревянную дверь с красивой бронзовой ручкой. — Спрашиваешь, — хохотнул Юрка и, изобразив игру на балалайке, пританцовывая, пропел:       С чем сравню я ваши глазки,       Положительно с ничем,       Не могу сравнить их даже       Я с ландрином монпансье... Посетив магазин, молодые люди купили по жестяной баночке маленьких карамелек монпансье и, уплетая цветные леденцы, не спеша направились в сторону площади. В кондитерской Излера было многолюдно. Это был довольно просторный зал, который своими сводчатыми потолками, удобной мягкой мебелью и свисающими над столами абажурами, обтянутыми лиловой шёлковой тканью, больше напоминал уютную гостиную, где пахло сладкой ванилью и шоколадом. Друзья заняли свободный столик у окна с видом на Театральную площадь. Вскоре рядом с ними, словно из-под земли возник, шустрый вышколенный половой с белоснежным, перекинутым через руку полотенцем, и учтиво предложил гостям меню с перечнем разнообразных десертов и напитков. — Мороженое с флёр-дора-нже-еем? — изучая меню, вслух по слогам протянул Юрка и с недоумением поглядел на своего товарища. — Померанцевые, цветы цитрусового дерева, — пояснил Митя. — Поверь, это вкусно, но его больше барышни предпочитают, — улыбнувшись добавил он. — Позволь порекомендовать тебе крем-рояль с земляникой, хотя знаешь, здесь всё невероятно вкусно. Вместо положенного в это время обеда юноши заказали себе по две порции мороженого, которое им тут же подали в прелестных серебряных чашечках. Наслаждаясь вкусом мороженого тутти-фрутти, которого юнкер Рощин прежде никогда не пробовал, оттого демонстративно смакуя десерт, громко причмокивал. — В жизни вкуснее мороженого не ел, — резюмировал он, тщательно облизывая маленькую ложечку. — Не могу не согласиться, — кивнул Дмитрий, с аппетитом уплетая холодный десерт с мараскином, обильно политый ликёром. — Мороженое здесь и вправду отменное. Ни в Париже, на Монтеррей в «Pâtisserie Stohrer», ни в кафе «Европа» в Неаполе не делают мороженого, подобного здешнему, это точно. — Я в Европах покуда не бывал. Но ездил как-то раз до войны с отцом в Москву. Так вот, посетили мы там ресторацию местного крестьянина Степана Крынкина, что на конечной остановке парового трамвая у Царского павильона на Воробьёвых горах. Вот, скажу я тебе, братец, там блюда! — многозначительно покачал головой Рощин. — И мороженое подают всё сплошь со свежими ягодами. Не такое, конечно, изысканное, как тут, в столице, но тоже за уши не оттащишь, — расплылся в улыбке он, приступая ко второй порции, слегка уже подтаявшего десерта, посыпанного цедрой лайма и политого сверху ароматным ромом «Clement». — Ой, чуть не запамятовал, — встрепенулся Юра, — а какими в том ресторане «кормят» видами, — закатил он мечтательно глаза. — Кормят видами? — недоумённо переспросил Наврусов, доедая сладкое лакомство. — Ресторан этот, — излишне эмоционально зашептал Юрий, — стоит над пугающей кручей, высоченном обрыве, и с террасы там такие виды открываются, что аж дух захватывает! — Погоди, братец, вот закончится война, слово тебе даю, мы с тобой и в Риме, и в Лондоне побываем, все мировые столицы объедем, всё мороженое, что есть на свете, попробуем, и столько захватывающего и прекрасного ещё увидим! — пообещал другу Наврусов. Покидая кондитерскую, друзья купили целый кулёк фирменных фруктов в сахаре, и решили ещё немного прогуляться. В такую превосходную для Петрограда погоду, когда лето ещё не уступило своих прав осени, но ее холодное дыхание уже прорисовывалось в подёрнутой желтизной листве, горожане спешили поймать уходящее тепло в парках, садах и столичных аллеях. Друзья прошли до Александрийской площади и расположились на одной из скамеек напротив памятника Екатерине Великой, вокруг которого неспешно прогуливались гувернёры, няньки с детскими колясками и воспитанниками. Мимо торопливо проходили конторщики, чиновники и служащие театра. Наслаждаясь последними августовскими лучами, на парковых скамейкай сидели читающие студенты. Неподалеку от входа с горделивой осанкой восседала пожилая дама, лениво поглаживающая своего бело-рыжего кавалер-кинг-чарльз-спаниеля, а на соседней скамье о чём-то шептались хихикая юные гимназистки. К слову, Юрка их приметил еще издалека, как только вошел на площадь. Присев напротив, он то и дело с гордостью поглядывал на свой парадный мундир, оценивая, достаточно ли ярко блестят золотом на солнце галуны его погон, и широко улыбался, бросая многозначительные взгляды в сторону барышень. Гимназистки, прикрыв рот ладошкой, продолжали весело переговариваться между собой, изредка с интересом поглядывая на юнкеров. Усмехнувшись такой сцене, Митя вынул из кулька маленькую засахаренную дольку манго, положив её в рот. — Ну, что ты лыбишься, как лободырый, пойди, представься барышням, если желаешь, а то и правда, когда в следующий раз случай представится? — толкнул он Юрку в бок локтем. — Один я не смею, пойдём вместе, — не поворачивая головы, процедил сквозь зубы Рощин, продолжая всё так же глупо улыбаться. — Прости, дружище, в этом деле я тебе не союзник, — с равнодушием бросил Дмитрий, разглядывая бронзовое изваяние гордо восседавшего у ног императрицы Екатерины генерал-фельдмаршала Потёмкина. Поглядев исподлобья, Юрка криво усмехнулся. — Вот я давеча и спрашивал тебя, отчего ты так сторонишься дамского полу? А может, ты их попросту боишься? — хохотнул он. — Да с чего бы? — возмутился Наврусов, скрестив на груди руки. — Я, чтоб ты знал, время своё на барышень попусту тратить не желаю. Потому как намерен жизнь свою основательно военному делу посвятить, да и вообще не до этого сейчас. — А вот это ты напрасно, сейчас-то оно как раз самое время и есть, — озорно подмигнул ему Рощин. — Пойдём, представимся барышням, побеседуем, а потом посвящай жизнь своему военному делу сколько твоей душе угодно. — Прости, братец, но ступай один, вот можешь даже угостить их засахаренными фруктами, — вручая другу кулёк со сладостями, предложил Митя. Покуда друзья спорили, к девушкам подошел невысокий стройный молодой человек, весь лощёный, с ровным пробором набриллиантиненных волос, в клетчатом костюме с цветком белой гвоздики в петлице пиджака. Учтиво склонив голову, он завёл с барышнями непринуждённую беседу, при этом одной рукой то и дело приглаживал свои модные тоненькие усики, а в другой демонстративно крутил букетик анютиных глазок. — Кажется, тебя опередили, — улыбнулся Наврусов, показывая взглядом на незнакомца. Тот, в свою очередь, не теряя времени, разделил букет на три части, вручив каждой из гимназисток по цветку, и грациозно присел на самый край скамьи не переставая о чём-то без умолку говорить… — Ну, это мы ещё поглядим, — выпрямив спину, с вызовом отозвался Юрка. — Ты однако не забывай, мы всё же юнкера, а дамы всегда предпочтут офицера гражданскому франту. — Увы, друг мой, но видимо, не в этот раз, — не скрывая иронии, произнес Дмитрий, наблюдая за нагловатым волокитой. — Сразу видно, фланер-хлыщ, а такие изощрённо подбираются к дамским сердцам. Видишь белую гвоздику в лацкане его пиджака? Она означает: «Ах, бедное моё сердце» или что-то в этом духе. А анютины глазки на языке цветов гласят: «Все мои помыслы — о Вас». Выбор бутоньерки для денди также важен, как выбор пары ботинок. Так что, братец, хлыщ этот не иначе как профессионал в ухаживаниях, не то что ты со своими засахаренными фруктами, — усмехнулся Наврусов. — Что же это за язык цветов такой и почём ты знаешь, коль за барышнями вовсе не ухаживаешь? — Видишь ли, есть у меня друг, большой любитель красных роз. Пару лет назад он рассказывал мне красивую легенду о розе. Мне захотелось узнать больше и я прочёл книгу, которая так и называется — «Язык цветов». Ну, а то, что господин этот — фланер-хлыщ, по его манерам с первого взгляда видно. — Вот же лябзя, — сердито пробурчал Рощин, бросая грозные взгляды на незнакомца. — И ведь поди не совестно этакому мордофиле в тылу отсиживаться, покуда другие на войне кровь проливаешь. — Подлецов в любые времена хватает, — вздохнул Дмитрий. Однако, пока Юрка медлил, собираясь духом для знакомства с гимназистками, те не спеша поднялись, поправили свои белые фартучки и, поспешая в сторону Александринского театра, напоследок одарили юнкеров кокетливыми взглядами, к радости Рощина, оставляя волокиту хлыща с носом. Время терпело, до конца увольнительной оставалось ещё добрых три часа, потому, проводив девушек взглядом, друзья решили прогуляться до стрелки Васильевского острова пешком. По дороге Юрка изъявил желание заглянуть в Пассаж, где они провели достаточно времени в музыкальном магазине. Однако, когда молодые люди вышли из здания, погода заметно испортилась, подул порывистый ветер, и солнце вновь заслонили грузные серые облака. Все же они решили не менять своих планов относительно пешей прогулки. За неспешными разговорами юнкера дошли до Биржевого моста, где их настиг дождь, оттого было решено взять экипаж. Впрочем, среди проезжающих мимо фаэтонов и пролеток свободных, как назло, не попадалось. Лишь перебравшись на другой берег Невы, на Александровском проспекте, промокнув до нитки, им посчастливилось нанять экипаж. Когда пролетка остановилась напротив закрытых ворот училища, стрелки Митиных карманных часов показывали шесть минут восьмого. Часовой на посту оповестил опоздавших, что по приказу адъютанта, всем нарушившим дисциплинарный устав надобно без замедлений явиться в кабинет господина полковника с объяснениями. — Эх, мать честная, всыпят тепереча нам по первое число, — скривился Юра, переступив порог парадной офицерского корпуса. — Что ж, придется стоять ночь в карауле или полы драить. Однако ж, не нагайкой сотник хлестать станет, и то ладно, — шутил Митя, следуя за другом. Они остановились у двери кабинета Его высокоблагородия, Рощин оглядел свой праздничный насквозь промокший мундир и, поправив ворот, вопросительно посмотрел на приятеля. — Ну, что замер? Проси дозволения войти! — ободряюще подмигнув, предложил ему Митя. Юрка нахмурился, не разделяя столь весёлого настроя друга, и робко постучал. Из-за дверей тотчас раздалось громкое: — Войдите! У приоткрытого окна, за которым уже вовсю рубил настоящий ливень, заполняя кабинет глухим шумом, стоял господин полковник. Статный, подтянутый, в новой, с иголочки, форме с золотыми погонами, он был неотразим. Стоило Наврусову взглянуть на него, как все сомнения, что терзали ещё нынче утром, вновь рассеялись. Митя смотрел в самые прекрасные на свете глаза и вновь находил смысл своей любви к этому человеку, понимая, как сильно он скучал два бесконечных года и весь сегодняшний день… — Ну-с, господа, извольте объяснить причину вашего опоздания! — со всей строгостью задал вопрос Апраксин и, едва прихрамывая, проследовал к столу, покрытому тёмным сукном, на котором лежала стопка бумаг, форменная офицерская фуражка и перчатки из тонкой кожи. Присев на стул, он дёрнул шнурок электрической лампы с маленьким абажуром, что располагалась на самом краю стола. Кабинет тотчас наполнился мягким неярким светом, а офицер, откинувшись на спинку стула, строго поглядел на опоздавших в ожидании ответа. — Разрешите, Ваше высокоблагородие? — сделал шаг вперёд Дмитрий. — Извольте! — всё тем же суровым тоном ответил полковник. — Опоздали мы по моей вине. Виноват, не рассчитал время! Готов понести наказание! — вытянувшись, отчеканил юнкер. — Похвально, что Вы друга прикрываете. Однако, я полагаю, рядовой Рощин и сам ответ держать в состоянии. — Так точно, Ваше высокоблагородие! Виноват! — громко отозвался Юрка, вытянувшись по струнке рядом с другом. — Ну, что мне с вами делать? — вздохнул Апраксин. — В первую же увольнительную и так оплошали. Два наряда вне очереди, на двоих. А теперь вольно и ступайте мундиры смените, а то, не дай Бог, заболеете. — Есть сменить мундиры! — не в силах сдержать улыбки, отозвался Митя, и только сейчас заметил висевшего на настольной лампе маленького ангелочка на серебряной верёвочке, того самого, что он смастерил еще ребёнком, и подарил девять лет назад в качестве Рождественского подарка юнкеру Николаевской академии Апраксину…       В открытые окна офицерского корпуса врывались лёгкие порывы ветра, пропитанного влажной свежестью прошедшего ночью ливня. Однако это не спасало… Запах мастики был настолько въедлив, что слезились глаза. — До чего же смердючая, — морщился Митя, с усердием натирая специальной щёткой паркетный пол. На другом конце длинного коридора, нацепив щётку на ногу и напевая незатейливый мотивчик, Юрка, пытался изобразить скольжение на коньках по льду. Впрочем, попытки были провальны, он то и дело спотыкался, со смехом падая, прикрывал рот ладошкой, и с опаской озирался на запертые двери генеральского кабинета. Сидя на корточках, Наврусов забавлялся безобидными шалостями товарища, однако не отрывался от дела в желании скорее покончить с первым внеочередным нарядом, и перед вечерним дежурством у центральных ворот, непременно увидеться с Георгием. Он не видел своего полковника с прошлого вечера. И сейчас, находясь поблизости от его кабинета, время от времени прислушивался, рассчитывая на случайную встречу… Друзьям оставалось натереть чуть меньше сажени паркета, когда на этаже внезапно появился дежурный по корпусу. Прежде, стараясь оставаться незамеченным, какое-то время притаившись на лестничном пролёте, он с ехидной ухмылкой наблюдал за штрафниками. И в момент, когда ничего не подозревающий Рощин, в очередной раз забавно перебирая ногами, потешно пританцовывал, а Дмитрий от души смеялся над его неуклюжими пируэтами, дверь со стороны лестничного пролета резко распахнулась, прервав безобидное юнкерское веселье… Довольно упитанный прапорщик с выпученными рыбьими глазами и неприятным одутловатым лицом, на котором местами виднелись мелкие следы былой оспы, по-хозяйски прошёлся грязными сапогами по натертому до блеска паркету и, начальственно встав посреди коридора, с презрением уставился на Наврусова. — Смирно! — крикнул он картавым лающим голосом. Дмитрий молча поднялся, без заискиваний глядя в глаза фривольному дежурному. — Ишь, устроили тут, понимаешь, — возмущался тот, оценивающе глядя на штрафников. — Да что ты взъелся, Степан, — вдруг по-свойски обратился к нему Юрка. — Подумаешь, посмеялись маленько, авось никому ж не помешали. — С-смирно! — скривившись, снова рявкнул он, отчего изрытое оспой лицо стало ещё противней. — Поговори мне ещё! Какой я тебе Степан? Глаза разуй, белебеня, ты к старшему по званию обращаешься! — с нескрываемой агрессией навис он над Рощиным. Митя положил щётку на подоконник, и поправив ворот своей гимнастёрки, с невозмутимым спокойствием обратился к дежурному: — Извольте извиниться! — Что ты лопочешь, дурья башка? — краснея от злости, прошипел прапорщик. — Вы позволили себе оскорбительно выразиться в сторону моего друга, — Наврусов покосился на обескураженного приятеля и снова с вызовом посмотрел на хама. — Теперь извольте принести свои извинения, — всё с тем же благородством, но более требовательно повторил юнкер. — Да ну его, — дёрнул Дмитрия за руку Рощин, — не связывайся ты с ним. — Я настаиваю! — повысив тон, потребовал Митя, вплотную приближаясь к невежде, и пристально поглядел ему в глаза. — Ты что это себе позволяешь, выпорок? — багровея, взвизгнул, брызгая слюной, тот. — Будешь настаивать подле мамкиной юбки, а здеся щеть в зубы и пшёл пол драить! Ишь, привыкли, сучье племя, на нашем горбу выезжать, — скандировал он свой демонический лай юнкеру в лицо. — Я тебе покажу извинения, да я тебя, буржуя… — Отставить! — внезапно, пронеслось зычным эхом по этажу, да так грозно, что юнкера, да и сам хам дежурный, вздрогнув от неожиданности, обернулись... От парадной лестницы по коридору, слегка прихрамывая, шел Апраксин в сопровождении ротного сотника. — Извольте объясниться, господа, — резко бросил он, окинув присутствующих суровым взглядом. — Что здесь, собственно, происходит? — не спеша стянув с рук тонкие лайковые перчатки, требовательно спросил полковник, исподволь покосившись на штрафников. — Так ведь нарушают, Вашвысокоблагородь! Шуметь изволили-с, пляску устроили подле вашего кабинета, — вытянувшись по стойке смирно, убедительно и излишне услужливо вещал, бледнея, прапорщик. — Опять же на замечания старших по званию плюют-с, так сказать. Пререкались, да впрочем вовсе не по уставу... — заискивающе, с притворным смирением продолжал дежурный свой доклад, вращая своими рыбьими глазами. Слушая его, Апраксин обратил внимание на начищенный паркет. После, взглянув на докладчика, холодно спросил: — Как ваша фамилия? — Удин! Вашвысокблагородь! Степан я… — запинаясь, картаво выпалил он, взирая с подобострастием на высший чин. — Вы, прапорщик, насколько я слышал, угрожали юнкеру Наврусову, не так ли? — Я? Нет, — замотал головой Удин, — Вам послышалось. Я лишь для порядку, а он сам начал, он первый, чесслово… — часто моргая, сбивчиво гнусавил прапорщик, пытаясь оправдать себя. Наблюдая за полковником, Митя понимал, что чрезмерно суровое выражение его лица и играющие на скулах желваки не сулили ничего хорошего, лишь крайную степень негодования. Хотя, надо было отдать должное, со стороны Георг выглядел холодным айсбергом и говорил крайне спокойно. — Хотелось бы теперь Вас послушать, — взыскательно поглядел он на Митю. — Виноват, Ваше высокоблагородие! — Как это понимать? Вы готовы подтвердить слова прапорщика? — требовательно переспросил офицер, тараня юнкера колким взглядом. Дмитрий смотрел в его бездонные, синие глаза, и старался не утонуть в них без остатка… «Ответить утвердительно — означает, солгать, а если сказать правду — значит, стать стукачом…», — он тяжело вздохнул, и покосился на испуганного Удина, приняв для себя единственное правильное решение: — Если позволите, я не стану отвечать на этот вопрос, господин полковник. — Та-ак, — протянул с раздражением Апраксин и обернулся к стоявшему позади казаку, — Обер-офицер, возьмите с прапорщика письменное пояснение касаемо данного инцидента. — Есть! — пробасил сотник, и его лицо, прежде не выражавшее никаких эмоций, заметно оживилось. Из-под сдвинутой на глаза овчинной папахи он смерил юнкеров и дежурного по корпусу не доброжелательным взглядом, по привычке демонстративно поправив свои рыжие усы. Полковник направился в свой кабинет, однако, у двери остановился. — Вас, юнкер, — обернулся он с укоризной поглядев на Митю, — прошу следовать за мной. Посмотрев на Рощина, Дмитрий пожал плечами и молча поплелся за офицером. В небольшом кабинете приятно пахло знакомым английским одеколоном вперемешку с табачным дымом. Заперев дверь на ключ, Георгий молча прошёл к столу, аккуратно положил рядом со стопкой гербовых бумаг свою фуражку и перчатки. — Открой окно, — не оборачиваясь, устало обронил он. Юнкер, не мешкая, распахнул высокие ставни. Порывы холодного ветра по-прежнему гоняли над городом линючие тучи, снова заморосило. Мостовая Большой Гребецкой улицы чёрно блестела раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу, верхами извозчичьих пролёток. Присев на край стола и скрестив руки на груди, с виду Апраксин был уже не так сердит, как прежде в разговоре с задирой-прапорщиком, теперь в его глазах читалась тревога. — А теперь, будь добр, скажи мне, что произошло? — настоятельно спросил он. — Повздорили и только, — виновато пожал плечами Митя. Явно недовольный таким ответом полковник подрагивающими пальцами вынул из портсигара папиросу и, прикурив, глубоко затянулся. — Не лги мне, говори как есть! — выдохнул он и потёр рукой заслезившиеся от едкого дыма глаза. — Ты же сам знаешь, быть стукачем — последнее дело, — опустив голову, пробубнил Наврусов. — А что конфуз вышел, так пустое это, не стоит и вспоминать. — Позволь, да как же не стоит? — нервнозно потушив в пепельнице только что прикуренную папиросу, возмутился Георгий, не скрывая своего беспокойства. Засунув руки в карманы галифе, слегка прихрамывая, он принялся нервно мерить шагами кабинет. — Ты видел этого здоровяка, он же в два раза больше тебя?! Ведь не появись я вовремя, он бы, как есть, расправился с тобой! — теперь уже с какой-то безысходностью и отчаянием говорил полковник. Никогда прежде Митя не видел его таким суровым и потерянным одновременно. — Я — будущий офицер, и сумею постоять за себя, — пытаясь унять излишнюю обеспокоенность любимого человека, понуро произнёс юнкер. Апраксин остановился напротив и, сделав стремительный шаг, неожиданно стиснул юношу в своих объятиях, прижимаясь губами к светлой стриженой макушке. — Господи, что ты говоришь, да разве совладал бы ты с этаким бугаём? — отчаянно шептал он, ещё крепче прижимая Дмитрия к себе, словно желая укрыть от всего плохого, что было в этом мире… Ошеломлённый происходящим юнкер с глупой улыбкой уткнулся полковнику в грудь. Закрыв глаза, он вдыхал любимый аромат, наслаждаясь секундами столь долгожданных и, как ему сейчас казалось, фантастических объятий. Юное сердце готово было выпрыгнуть из груди от плескавшегося через край счастья. Время словно остановилось, замерев вместе с ним в этих мгновениях, что навечно останутся в памяти… Пригладив рукой непослушные светлые волосы на голове юнкера, Георг поглядел на его сияющее лицо. — Чему ты улыбаешься? — возмутился он, встряхнув его за плечи. — Я говорю с тобой о серьёзных вещах… Понимаешь ли ты, что на войне под пулями мне не было так страшно, как нынче я испугался за тебя! Ты понимаешь? Тут уж, братец, ничего смешного я не нахожу! — возмущался офицер, сжимая руками угловатые мальчишеские плечи. — Прошу тебя, не тревожься так обо мне. Все твои переживания как есть напрасны! Я больше чем уверен, что и драки не случилось бы. Ты же сам видел, Удин — трус, такие первыми никогда не бьют, если только исподтишка, — с обожанием глядя Георгию в глаза, пытался успокоить его Митя. — Не-ет, — замотал головой Апраксин и, опустив с досадой руки, вновь вынул из кармана свой серебряный портсигар. — С твоим юношеским максимализмом и легкомыслием разве можно на войну? Да и какой, скажи на милость, может быть фронт, когда тебе и восемнадцати нет? Нет и ещё раз нет! — обрывисто бросал он слова, прикуривая очередную папиросу и снова нервно меряя шагами периметр своего небольшого кабинета. — Господин полковник, ну, какие глупости Вы говорите, — наблюдая за ним, смешливо отозвался Наврусов. — Что же, мне теперь под присмотром тётушки да Кати оставаться, может еще прикажите обложиться кружевными подушками и из дома вовсе не выходить? — рассмеялся он, присаживаясь на один из стульев возле стены, напротив офицерского стола. — Конечно нет, — обречённо вздохнув, грустно улыбнулся Георгий и, вновь торопливо затушив в пепельнице остаток папиросы, присел рядом. — Мне хотелось бы уберечь тебя от коварства и людской злобы. Пойми, ты вступаешь во взрослую жизнь, темпаче военную, а учитывая, что сейчас происходит в армии, нас всех ожидают непростые времена. Он взял руку Дмитрия, и трепетно сжал холодную ладонь: — Таких, как Удин, нынче много. Ради собственной выгоды такой мерзавец никого не пощадит, поэтому обещай сторониться и не лезть на рожон. — Я постараюсь, — ответил юнкер сиплым от волнения голосом. Сейчас он испытывал тот самый классический трепет, о котором прежде читал в книжках про любовь... «Действительно, много ли нужно влюбленному человеку? — думал Митя, слушая наставления полковника. — Только лишь знать, что любимый небезразличен, пожалуй, это и есть огромное счастье!» Мир сжался до пределов двух горячих ладоней, в которых покоилась его рука. От сильного волнения кончики пальцев заметно подрагивали, словно кто-то изнутри дёргал за неведомые ниточки. Ему вдруг показалось, что это есть начало чего-то нового и настоящего между ними, а исренние эмоции господина полковника, только подтверждали его надежды. Впрочем, в подсознании здравый смысл твердил обратное, что это вот-вот закончится и, быть может, никогда не повторится вновь... — Да слушаешь ли ты меня, Дмитрий? — тревожась его рассеянным видом требовательно спросил Георгий и, отпустив руку, поднялся со стула. — Слушаю с большим вниманием, Ваше высокоблагородие, — растерянно, кивнул Митя и тотчас расплылся в улыбке, — я непременно последую Вашим советам, вот Вам крест, — для пущей убедительности перекрестился он на образ в серебряном окладе, что возвышался в левом углу офицерского кабинета. — Ну, гляди мне, — шутя, погрозил пальцем Апраксин, присаживаясь за стол. — А теперь шагом марш на ужин, — приказал он, щёлкнув серебряной крышечкой карманных часов. Направляясь в трапезную, не обращая внимания на дождливую морось, Митя светился от чрезвычайного счастья, каким может быть счастлив человек в расцветную пору столь юного возраста. Стремительно перешагивая лужицы и анализируя произошедшее, он был почти убежден, что определенно видел в глазах офицера не просто дружескую заботу и братское переживание, а нечто большее и очень настоящее. Даже на невежду Удина он уже не держал зла, потому как теперь был по-настоящему счастливым человеком! От того, переступив порог столовой, не заметил среди юнкеров и офицеров младшего командного состава недоброго взгляда прапорщика Удина, затаившего злобу... Забрав на раздаче порцию, Дмитрий быстро отыскал среди воспитанников своего друга. С отрешённым видом Рощин сидел на излюбленном месте и, подперев рукой подбородок, без всякого аппетита помешивал ложкой рассольник, глазея с безразличием в окно. – Позвольте узнать, по какому поводу столь траурный вид? – в шутливой манере поинтересовался Наврусов, размещая на столе поднос с горячими блюдами. – Так ведь небось ещё пару нарядов присобачили? – озабоченно встрепенулся Юрка. – Да и ругали поди? – Вовсе нет, – улыбнулся Дмитрий. – Господин полковник оказался весьма понимающим человеком, оттого был к нам справедлив, – пробуя суп, не без гордости доложил он. – Слава тебе, Господи! – с облегчением выдохнул крестясь Юрий. – Вот ведь угораздило нас, попасть в наряд аккурат в дежурство этого злыдня Стёпки, уж не свезло, так не свезло, – подытожил он, радуясь хорошей новости и приступая к уже остывшему ужину. – А ты что же, знаком с прапорщиком? – без особого на то интереса спросил Наврусов. – А то как же, он ведь наш, псковской, земляки мы с ним. Токма я в Подлесье живу, а он в Зашмарье, что в четырёх верстах. Знатный, скажу я тебе, лоботряс, – бойко орудуя ложкой, рассказывал юнкер. – Отец его большое хозяйство содержит. В семье у них пять девок да четыре парня. Старший-то брат ничего, человек хороший, на фронте теперича. А средние, ох и ироды, – осуждающе покачал он головой. – Что и говорить, отца оставили, в город бежали. Слухи ходили, будто они к коммунистам подались, теперича в местных трактирах водку хлещут, да прокламациями революционными народ баламутят. Одним словом – черти поганые, – вздохнул он. – А Стёпка, – кивнул Юрка куда-то в сторону, – самый младший. Тоже было в социалисты метил, народ в деревне дурил по бесовскому научению, – снова набожно перекрестился он, – да только батька его высек как след, и сюда, в Петроград, увёз. Уж год почти, как Степан в училище-то, ошивается. – Почему же его по сей день на фронт не отправили? – с недоумением спросил Митя. – Так ведь хитрит, шельма, знать немощным прикидывается, то понос, то золотуха у него. Получается, вроде как по здоровью не пригоден, вот и приживается в столице. А что же? Ему тут сладко, жалованье платят исправно, опять же кормят задарма, да и крыша над головой. Дома-то отец, поди, заставит работать, а стервец этот, трудиться ох и не любит, все на дармовщинку норовит, поэтому и присосался здесь, клещ окаянный, – вздохнул досадливо Юрка, допивая клюквенный морс. После ужина, заступив на пост у центральных ворот, слушая увлекательную историю друга о его поездке с отцом в Тверь, Дмитрий ёжился от промозглого ветра, то и дело косясь в сторону офицерского корпуса в надежде увидеть Апраксина. И хотя дождь к вечеру на время перестал, небо по-прежнему оставалось заполонено клубящимися тучами, оттого и смеркалось раньше, чем обычно по этой поре. На улице было холодно, сумрачно и сыро. В девятом часу вечера на плацу появился инспектор училища, в сопровождении вахмистра. По их приказу, дежурные Наврусов и Рощин распахнули тяжёлые ворота, и с улицы во двор училища, въехали четыре огромных армейских грузовика. Со стороны кадетских корпусов послышался громкий топот солдатских сапог. Друзья переглянулись, молча наблюдая, как в отблеске тусклых фонарей меж казарменным зданием и прибывшими грузовиками замелькали тёмные фигуры младших офицеров. Новоиспечённые прапорщики по команде, торопливо забирались в кузов «Русско-Балтийских Т40-65». – Вот и закончилась их учёба, теперь на фронт, – прошептал Митя, поправляя съезжающий на глаза картуз. – Что тут, той учёбы всего четыре месяца, – тяжело вздохнул Юрка. – Не успеем оглянуться, вскорости и мы за ними следом отправимся. Когда громоздкие авто с новобранцами выехали со двора и свернули в темноту Малой Гребецкой улицы, юнкера, заперев ворота, ещё какое-то время прислушивались к удаляющемуся тарахтению моторов армейских грузовиков, что в этот поздний час раскатистым эхом разносилось по всему околотку. В девять ровно мимо поста важно проследовал генерал Вишняков, отдав постовым честь, он молча вышел за ворота к ожидающему его фаэтону. Укрывшись вместе с другом от начинающегося дождя под деревянным навесом, Митя делал вид, что с должным вниманием слушает бесконечные воспоминания приятеля о прелестях сельской жизни. Временами поглядывая на циферблат карманных часов, терялся в догадках, куда же мог запропаститься Георгий? Он ждал и до сладкого содрогания надеялся, что снова увидит в глазах полковника то, что случилось видеть нынче, чтобы убедиться, что это не пустые фантазии... Вскоре дежурный по столовой принёс положенный часовым ароматный чай с маленькими пышными булочками. Грея продрогшие руки о стакан с горячим напитком, Дмитрий решил, что Апраксин, возможно уехал прежде, чем ему пришло время заступить в наряд, или покинул расположение училища через центральную парадную, что выходила прямиком из офицерского собрания на Большую Гребецкую улицу. Поэтому, потеряв надежду на встречу, прикрыв глаза, под монотонный Юркин бубнёж, он с упоением вспоминал, как страстно прижимал его к себе офицер, до будоражащих мурашек, и как приятно обжигало макушку его жаркое дыхание... Вернул Наврусова в реальность резкий и весьма ощутимый толчок в бок, да настолько сильный, что расплескавшийся чай обжёг замёрзшие пальцы. Митя открыл глаза, и хотел было возмутиться неуклюжести друга, однако увидел Юрку вытянувшимся по струнке... Со стороны офицерского корпуса, опираясь одной рукой на трость, а другой держа на головой раскрытый чёрный зонт, в направление ворот, шел его драгоценный Апраксин... Быстро отставив стакан с остатками чая на узкую скамью, юнкер, как и положено, вскочил по стойке смирно, приветствуя старшего по званию. – Как проходит первое дежурство на вверенной территории? – проходя мимо, не без иронии поинтересовался полковник. – Без происшествий, Ваше высокоблагородь! – находчиво отрапортовал Юрка. – Ну что ж, отличной службы вам, юнкера! – отдал им честь офицер и вышел за ворота. – Рады стараться, Ваше высокоблагородие! – синхронно отозвались ему вслед часовые. Стоило Георгию скрыться в тёмном проулке, как Дмитрий вдруг засуетился: – Вот я лапоть, я же забыл поблагодарить Их высокоблагородие, что отнёсся к нам с пониманием в случае с Удиным... – тотчас направлясь следом за полковником, сбивчиво находу пояснил Митя, пытаясь оправдать пред другом, свое внезапно решение покинуть вверенный пост. Ничего не понимающий Рощин лишь недоумённо хмурился, провожая глазами ускользающего за периметр училища товарища. Выскочив за ворота, юнкер сквозь пелену дождя, видел удаляющийся по улице мужской силуэт под куполом раскрытого зонта. Он кинулся следом, жмурясь от косых колких капель, что остро били в лицо, стекая по щекам и шее. Услышав за спиной торопливые шаги, Апраксин обернулся. – Ты на каком основании покинул пост? – сквозь шум ливня донёсся до Дмитрия полный укора вопрос. Замерев на месте, уже не замечая, как стекающие за шиворот шинели капли, вызывают неуёмную дрожь, юнкер растерянно вглядывался в сумрак, в желании увидеть под черной тенью зонта выражение любимого лица. – Я хотел... – начал было он, однако осекся, в попытке вытереть продрогшей ладонью, сырое лицо. – Что ты хотел, я не понял? – крикнул офицер, сквозь шум потоков грохочущих из водосточных труб окрестных домов, однако вернулся, укрыв юнкера от проливного дождя под своим зонтом. – Так что ты хотел? – Я хотел сказать, что не переставал любить тебя, все эти годы, – выпалил как на духу юноша. Его трясло от холода, неловкости и страха вновь остаться неуслышанным... Георгий молча стянул со своей руки перчатку и как-то по-отчески, касаясь пальцами мокрой щеки, вытер холодные капли. – Ты весь вымок, не дай Бог, простудишься, а утром на манёвры... Ступай... – тихо сказал он, заботливо поправив воротник юнкерской шинели. Митя вышел из под зонта и, под проливным дождем, молча побрёл обратно к воротам...