Когда ангелы плакали

      Выполняя приказ по внеочередному наряду за потасовку в бане, ровно в полночь юнкер Наврусов заступил на пост у первой линейки со стороны пехотного дивизиона. Усыпанное прежде плеядами звёзд небо, вновь затянуло бурыми тучами, и вскоре, пошел дождь. Приподняв воротник шинели, Митя прислонился к деревянному столбу, прячась от дождевых капель, которые при резких порывах ветра громко стучали дробью по покатой крыше грибка. Слушая монотонный плач непогоды, он почувствовал странное, томящее чувство тревоги, схожее с дурным предчувствием. Юнкер поёжился, прогоняя навязчивые мысли прочь, ведь ничего плохого случиться не могло – Георг рядом, и в полном здравии, хоть и пьян, как фортепьян... Наблюдая за серебристыми струйками, что тонкими ниточками струились с краёв крыши, ему вдруг вспомнилось предвоенное лето в Павловске... Он зажмурился, представив подъездную аллею и клумбу с алыми розами перед милым сердцу домом и залитый солнцем сад, окружённый металлической на каменном цоколе оградой... Ночь в спальне офицера, совместные вечерние прогулки, разговоры, поездку в Фёдоровское, доброго и странного Пахомыч... – Господи, как же давно это было... – с сожалением подумал он, в очередной раз поправляя съехавший с плеча винтовочный ремень. Тревога не проходила, вторя августовской непогде... А еще, невыносимо болела мозоль, превратившаяся в настоящую кровоточащую рану. По возвращению в казарму, перед дежурством, он успел лишь по совету Юрки приложить подорожник и обмотать ногу чистой портянкой. Несомненно, можно было обратиться в лазарет, но Митя посчитал, это слабостью, вспомнив слова покойного отца, что солдат царской армии не барышня и с достоинством должен сносить все тяготы воинской службы. Было зябко. Спрятав стылые руки в карманы шинели, он присел на маленькую скамейку, и вытянув больную ногу, смежил веки, на мгновение представив, как сидит в саду, на веранде, за накрытым к чаю столом. Рядом брат и, Апраксин лениво затягивается папиросой, наслаждаясь дачной тишиной, они вместе наблюдают, как медленно опускается за горизонт солнце, со стороны Мариентальского парка, озаряя последними лучами гладкий, зеркальный пруд... Однако, открыв глаза, он вновь созерцал реальность ночной пустоты. Дождь стих, но ветер, усилил свои порывы. Приближалась осень с её проливными дождями, ненастьем, длинными ночами, безконечным холодом и проклятой войной... Что их всех ждёт? Одному Богу ведомо... «И от брата по сей день нет вестей», – с тоской подумал Митя, наблюдая, как от качающегося в порывах ветра фонаря по тротуарной дорожке бегает причудливая тень. Горестное чувство бередило душу, он вновь подумал о брате, и перекрестился: – Живы ̀й в по̀мощи Вы ̀шняго, в кро̀ве Бо̀га Небѐснаго водворѝтся,– шептал юнкер, дрожа от холода. – Речѐт Го̀сподеви: Засту̀пник мой есѝ и Прибѐжище моѐ, Бог мой, и упова̀ю на Него̀. Яко Той изба̀вит тя от сѐти ло̀вчи, и от словесѐ мятѐжна, плещма ̀ Своѝма осенѝт тя, и под крилѐ Его надѐешися: ору̀жием обы ̀ дет тя ѝстина Его. Не убоѝшися от стра̀ха нощна̀го, от стрелы ̀ летя̀щия во дни, от вѐщи во тме преходя̀щия, от сря̀ща, и... Он так проникновенно и отчаянно молился, что не обратил внимания на мелькнувшую со стороны сада длинную тень. Лишь когда тёмный силуэт приблизился и остановился в нескольких шагах от поста, Дмитрий подскочил со скамьи и, превозмогая боль в ноге, вытянулся по стойке смирно, спешно поправляя болтающуюся за спиной винтовку. – Солдат спит, да врага зрит, – послышался со строны не громкий голос, ветер донес знакомый аромат английского одеколона, а через мгновение на освещённой дорожке из темноты появился и сам Апраксин. Растерявшись от столь неожиданного визита, юнкер сделал было шаг навстречу, однако, передумав, отступил назад, под крышу. Всего каких-то пару часов назад, Митя видел изрядно подвыпившего и отчасти разнузданного офицера. Однако сейчас перед ним стоял подтянутый, с идеально зачёсанными назад волосами, в наглухо застёгнутом на все пуговицы мундире, величественно-строгий и, казалось, совершенно тверёзый господин полковник. Пожалуй, только покрасневшие глаза да небрежно накинутая на плечи шинель выдавали его слегка форсированное расположение. Впрочем, Апраксин не любил ни в чём беспорядка и всегда придерживался собственных правил. – Мне доложили, что Вы, юнкер, в очередной раз изволили дисциплину нарушить?! – без предисловий начал он. Дмитрий повинно опустил голову: – Так точно, – отрапортовал он, стараясь держать равновесие, и твёрдо стоять на одной ноге: – Виноват! – Всё геройствуешь, браваду свою показываешь, – сдавлено прошептал офицер, шагнув под крышу грибка. Стоило ему приблизиться, как Митя тотчас учуял резкий запах коньячного амбре. А сердце уже пустилось вскачь, от внезапной, и нелепой мысли о свершении неосуществимой мечты... Не проронив ни слова, Георгий с какой-то непозволительной прежде, дерзостью стиснул юношу в объятиях... Наслаждаясь мгновением столь внезапной близости с любимым человеком, юнкер зажмурился, задыхаясь внезапно свалившимся на него счастьем... Слова были излишни. Он робко обнял офицера в ответ. – Не смей, слышишь? Оставь это геройство! Я приказываю тебе! – шептал с обречённым отчаянием Апраксин. На мгновение отстранившись, он пристально поглядел Мите в глаза. – Обещай! Дай мне слово, что более не станешь... – Но я всего лишь... – сконфузившись пожал плечами юнкер, пытаясь объясниться. – Сейчас же пообещай мне, – перебил его полковник, выдохнув хмельным духом. Лицо его казалось совершенно бледным, почти мраморным, а во взгляде было столько мольбы, что Дмитрий, вовсе растерялся. Георгий ещё крепче прижал его к себе, отчего шинель с золотыми погонами, соскользнула с широких мужских плеч, и упала под ноги. – Ты – всё, что у меня осталось, ты... – не обращая внимания на резкие порывы ветра, сдавлено шептал полковник, словно сдерживал душащие его изнутри слезы. – Ну что ты, Георг, твои переживания напрасны... и оденься, пожалуйста, ты же простудишься, – обеспокоился Дмитрий, пытаясь поднять упавшую на землю шинель. – Да слушаешь ли ты меня? – с силой схватив его за плечи, негодуя закричал полковник. Юнкер в смятении замер, не понимая, отчего нелепая неурядица с Удиным, так вывела господина полковника из себя. В то же время душа ликовала, от столь трепетного беспокойства, трогательных порывов, отчасти дерзких объятий, и местами сентиментальных фраз... – Дай слово, что не станешь напрасно геройствовать ни теперь, ни на фронте, – уставшим голосом потребовал Апраксин. Качающийся на ветру фонарь на мгновение осветил его лицо, и только сейчас Митя заметил в его глазах слёзы... – Право, мне вовсе не хочется огорчать тебя, – виновато прошептал он. – Однако так же как и ты, я никогда не пойду на сделку с совестью, потому и обещать того, чего выполнить не в силах, не могу. Прости, Георг! Да и потом, ты сам говорил, что честь превыше всего... И Сева всегда тоже... Стоило ему произнести имя брата, как офицер, оборвав на полуслове, вновь схватил его в объятия с такой силой, что съехавший со лба юноши картуз, полностью закрыл ему глаза. Тщетно пытаясь поправить головной убор, Митя путался в аксельбантах полковника, ощущая всем телом, как того колотит от холода... Сумев приподнять козырёк, он с опаской огляделся, не видит ли кто столь странной сцены между рядовым и Их высокоблагородием... – Ты прав, ты совершенно прав, друг мой, теперь не время давать обещания... – обречённо прошептал Георгий, бессильно опустив руки. – Прости мою минутную слабость, пустое это... – одним резким движением, подхватив с земли шинель, он вышел из-под покатой крыши грибка и поглядел отрешённым взглядом в чёрное, залитое чернилами небо. – Не тревожься, я буду осторожен... – растерянно пробормотал ему в спину Митя. – Что ж, буду тебе весьма признателен, – не оборачиваясь, понуро отозвался полковник. Впервые Наврусов видел его таким... Он вновь почувствовал, разрывающую сердце тревогу ... – Что с тобой, Георг? Ты теперь сам не свой. Быть может случилось что? – с осторожностью спросил он. – Ничего, – пьяно мотнул головой Апраксин. – Ты береги себя... ради нас... – едва слышно пробормотал он и, накинув на плечи шинель, медленно побрёл вдоль первой линейки, по проплаканным дождём лужам, в сторону сада, пугающего своей непроглядной темнотой. Юнкер не сводил с него глаз, покуда высокая фигура офицера не растворилась во мгле. «Определённо было что-то тревожное в столь несвойственном Георгию поведении... Однако, возможно, столь трогательная опека вызвана не в меру выпитым коньяком? Хотя, что в том странного? Полковник всегда был натурой загадочной, оттого и неизъяснимо прекрасной» Тем временем ветер разогнал мрачные тучи, в небесной высоте замерцали блёклым светом редкие лазурные звёзды. Митя вдруг вспомнил, как в детстве, разглядывая вместе с братом, звёздное небо, они фантазировали о неведомых и прекрасных мирах, где обитали ангелы, и мечтали, что, пройдя земной путь, непременно окажутся там... При воспоминании о Севе вновь защемило сердце... Сняв с плеча тяжёлую винтовку, он присел на узкую скамью, морщась от сильной боли в ноге. Передёрнув плечами от промозглой прохлады, юноша уткнулся носом в колючий ворот шинели, чувствуя лёгкий аромат оставшегося на сукне одеколона полковника, и улыбнулся, стараясь отбросить мрачные мысли. В четвёртом часу утра, после смены караула, Наврусов, насквозь продрогший, но всё же отчасти счастливый, вернулся в казарму. Стоило добраться до кровати и коснуться головой подушки, как он тотчас уснул. Ему снился странный сон. Светлый, чужой, чисто убранный дом. За столом в белоснежных одеждах покойная матушка, отец и брат, весёлые и счастливые. Он хотел подойти к ним, обнять Всеволода, рассказать родителям, как сильно он скучает... Но слова, застревая в горле, душили, а пугающая тяжесть опутывала ноги, не давая возможности приблизиться к родным... Внезапно, откуда то со стороны прозвучал странный звук, похожий на пронзительный трубный глас, и его близкие тотчас растворились в зыбком пространстве, словно акварель в воде... Сквозь тягучую дрёму юнкер почувствовал, как кто-то трясет его за плечо, а он всё пытался удержать обрывки сна. Едва разомкнув тяжёлые веки, Митя увидел перед собой заспанное лицо Юрки. – Просыпайтесь, Ваше благородие, подъём уж сыграли, а Вы всё почивать изволите, – натягивая гимнастёрку, раздирающе зевнул он. – И тебе доброе утро, – сонно ответил Дмитрий, потерев красные от недосыпа глаза. Поёжившись, он спустил босые ноги на холодный пол, принялся торопливо надевать влажные, не успевшие просохнуть от ночного дождя форменные брюки. Казарменный дортуар в этот ранний час напоминал пчелиный улей, шумный и суетливый. Наспех застёгивая пуговицы на своей гимнастёрке, как всегда обязательный и учтивый Штельмахер, подбадривающе подмигнул: – Поторапливайтесь, братцы, иначе не миновать нам наряда. – Кажется, и четверти часа не прошло, как я лёг, и уже подъём, – хмурясь пробормотал Митя. – Право слово, да разве за три часа выспишься? – с пониманием отозвался Александр, поправляя армейский ремень. – И вообще, я полагаю, Вам, Дмитрий Сергеевич, в лазарет надобно, доктору показаться, тут уж подорожником не обойдёшься, – перегнувшись через кровать и поглядев на кровавую пятку друга, со всей серьёзностью добавил он. – После, – отмахнулся Наврусов, обматывая больную ногу чистой портянкой. – Ты, братец, спал весьма беспокойно, не иначе, рана тревожила!? – участливо заметил Юра. – Родители снились... и брат с ними, – натягивая сапог, поморщившись, ответил Наврусов. – Нехорошо это, как есть нехорошо, – осенил себя крестом Рощин. – Что же в том плохого, родных во сне увидать? – удивился Саша. – А то, что нет в таких снах ничего доброго, коль покойники с живыми рядом. Бабка моя, царствие ей небесное, – снова набожно перекрестился Юрка, – бывало, сказывала, примета есть такая: если покойники рядом с живым, знать в загробный мир зовут... – Ну, какие глупости ты говоришь, Юрий Макарович, – оборвал его речь Штельмахер, строгим взглядом укоряя друга за неуместную болтливость. С задумчивой грустью поглядев на товарищей, Митя молча похромал в сторону умывальника. Погода благоволила, солнце временами то пряталось за лениво плывущими по небу облаками, то вновь выныривало, чтобы снова обласкать землю своими лучами. По распорядку, после утренней молитвы, гимнастики и трапезы, новобранцы под пристальным наблюдением ротного и взводных, отправилась на двухчасовую строевую подготовку, что проходила на плацу между второй и третьей линейками, неподалёку от лазарета и хозяйственных построек, за которыми в мирное время располагались конюшни с офицерскими лошадьми. Внимательно слушая команды, юнкер Наврусов с точностью выполнял приёмы с винтовкой на месте. Однако каждое движение отзывалось невыносимой болью в ноге, а из раны в сапог снова сочилась кровь. Стараясь не подавать вида, он не щадя себя, наравне со всеми отрабатывал основы положений винтовки, умело переводя оружие с плеча на ремень. Напротив, вдоль выложенного гладким выбеленным камнем газона, что отделял плац от второй линейки, неспешно прохаживался сотник, со скучающим видом наблюдая за взводными, которые отдавали приказы по строевой подготовке и исполнением онных его воспитанниками. Рыжие усы казака и торчащий из-под овчинной папахи вихрастый чуб на солнце казались медными, а золотой Георгиевский крест на груди, сверкая в ярких лучах, притягивал взгляд, рождая в душе Мити чувство настоящей гордости за этого почти незнакомого ему фронтовика. Шёл второй час подготовки, когда со стороны лазарета послышался топот конских копыт. Взводный-прапорщик обернувшись на звук, тотчас, вместо должной команды «НА РЕ-мень!», истошно выкрикнул: – Смир-рно! – и в мгновение вытянулся по струнке. Сотник, лихо козырнув, приветствовал по уставу неожиданно показавшегося на второй линейке всадника на вороном коне. Взглянув на грациозного наездника, Дмитрий тотчас позабыл про боль. Он так и замер, держа на весу винтовку, чувствуя, как заколотилось в груди сердце от неудержимого, несказанно-сладкого чувства... Апраксин в полевом френче из тёмно-серого сукна с золоченным аксельбантом и в простой походной ременной амуниции, чинно восседая на широкогрудом, начищенном до блеска орловском рысаке, был безупречено прекрасен. Проезжая мимо строя, отточенным движением он отдал юнкерам честь, приложив руку к козырьку по-кавалерийски заломленной фуражке. Впервые Митя видел его таким строго-начальственным, важным и вместе с тем очень особенным, этаким военным франтом. Определено, в седле полковник держался уверенно и непринуждённо, являя собой пример настоящего гвардейца. «Второго такого во всей имперской гвардии не сыскать, ну, если только Сева, пожалуй, и всё!» – подумал юнкер, провожая взглядом стремительно удаляющегося в сторону офицерского собрания всадника. Стоило господину полковнику свернуть на переднюю линейку, Дмитрий тотчас припомнил слова Штельмахера о том, что проезжать по этой дороге имеет право лишь царь, да высокое начальство. Позабыв о строевой подготовке, он застыл взглядом на передней линейки, покуда из приятного забытья его не вырвал громкий окрик сотника: – Ворон изволите считать, юнкер? – Никак нет, Ваше благородие! С усмешкой поправив свои густые рыжие усы, казак на этот раз глядел, как казалось, по-доброму. – Вольно! – буркнул он, сняв с головы папаху, утёр рукавом потный лоб, и вовсе не по-командирски, несколько устало, отдал взводным приказ сопровождать роту на обед. Направляясь в столовую, не желая привлекать внимания своей хромотой, стиснув зубы, Дмитрий старался ровно держаться в строю. Щурясь от яркого солнца, шествующий по правому флангу сотник, вынув из кармана галифе скрутку, на ходу прикурил, жадно затянулся и, водрузив на голову свою казачью шапку, невзначай поглядел на Наврусова. – Шире шаг, – громко рыкнул он. – Вот шельма, – еле слышно прошептал шагающий рядом Юрка. – Может, сказать этому рыжему сатрапу, что ты хвораешь? Ведь не ровен час, так и ногу сгубишь. – Нет! – мотнув головой, решительно ответил Митя. За обедом друзья толковали о предстоящих в скором времени манёврах и дневках, только Дмитрий молча глазел в выходившее в сад окно, аккурат на дом полковника. Внимательно наблюдая за хлопочущим на веранде денщиком, тем самым, с которым прошлым вечером бражничал Апраксин, юнкер гадал – посчастливится ли сегодня снова увидеть Георга? – Ты плохо выглядишь, Дмитрий Сергеевич, вон и ни ешь вовсе, – обеспокоенно заметил Юрка, с аппетитом уплетая перловку с грибами. Передернув плечами, Митя поёжился, ему и вправду было нехорошо, нога горела огнём, оттого, все тело начинал бить озноб. Обед вскоре закончился, однако увидеть Апраксина, так и довелось. Выйдя из столовой, спускаясь по лестнице, Митя чувствовал, как сильно опухла нога и боль стала совершенно не выносимой. Спина покрылась холодным потом, в глазах летали тёмные мушки, казалось, стоит сделать ещё шаг и сознание оставит его. Несмотря на погожий день и припекающее солнце, его била лихорадка. Он оперся на Штельмахера, и медленно опустился на ступеньку. Раздался приказ строиться по отделениям. С помощью товарищей Наврусов пытался подняться, однако, не найдя в себе сил, вновь рухнул на ступени. – А это что ещё за бабкины посиделки, позвольте узнать, господа хорошие? Немедля встать в строй! – не скрывая негодования, возмущённо крикнул сотник. Успевшие выстроиться в две шеренги юнкера тотчас с любопытством обернулись на нарушителей, не торопящихся исполнять приказ. – Да будет Вам браниться-то, Ваше благородие, нога у него дюже поранена, – с досадой отозвался Юрка, не желая оставлять друга. Избоченившись фертом, казак направился к лестнице. – А ну, скидавай сапог, – склонившись, пробасил он. Придерживая рукой голенище, юнкер поморщился и медленно вытащил ногу из сапога, обмотанную окровавленной портянкой. – Матерь Божья, – ахнул казак, сдвинув папаху на затылок. – Ты что же, братец, творишь? Как же мне теперь об этаком господину полковнику докладывать... – с заметной растерянностью пробубнил он, но тут же осёкся, смекнув, что сболтнул лишнего. Казак обескураженно поглядел на толпившихся позади юнкеров, будто чувствуя свою вину в произошедшем... Приказав Штельмахеру и Рощину срочно сопроводить Наврусова в лазарет, он тотчас отправил роту в казарму и с весьма озадаченным видом спешно направился в сторону офицерского собрания. Лазарет располагался неподалёку от второй линейки, в неприметного вида доме, казарменного типа, в окружении высоких европейских клёнов и густо растущих вдоль фасада кустов жасмина. На первом этаже лазарета, по обыкновению, располагался докторский кабинет, рядом фельдшерская, перевязочная комната и аптека. Умело обработав рану на ноге юнкера нитратом серебра и этиленовой зеленью, фельдшер наложил чистую марлевую повязку и, вручив пациенту порошок аспирина, приказал санитару сопроводить больного на второй этаж. Окна палаты, куда определили Дмитрия, выходили на площадку с разнообразными гимнастическими сооружениями. Чуть дальше сквозь кленовые кроны виднелись зелёные, оранжевые и красные крыши казарм, а за ними сад, что ровной полосой сливался с горизонтом. И над всем этим разноцветьем, сверкая в солнечных лучах , вонзался в небо шпиль колокольни дивизионной церкви, придавая пейзажу какой-то фантастический и невероятно вид. Митя трижды перекрестился и, всё ещё ощущая озноб, присел на кровать. Откинувшись на подушку, вытянул больную ногу, и впервые, за последние сутки испытал облегчение. «Однако нехорошо получилось, – промелькнула в голове его мысль. – Выходит, я ротного подвёл. Да и какой из меня солдат, когда вместо подготовки к войне на больничной койке стану разлеживать?» Было совестно, что из всей роты в лазарет угодил именно он, и казалось бы, из-за чего? Сущий и постыдный пустяк, обычная мозоль... За размышлениями, терзаемый собственной совестью, юноша задремал. Вскоре, его разбудили приглушённые голоса, что доносились с первого этажа, а после он услышал звук торопливых шагов по деревянной лестнице. Не успел юнкер подняться с кровати, как дверь палаты стремительно распахнулась и на пороге появился взволнованый Апраксин с комнатными тапками в руках. – Ну как ты? Как чувствуешь себя? – обеспокоенно кинулся он к юноше и, бросив тапки на пол, принялся ощупывать его хрупкие плечи, словно проверяя физическую целостность. – Всё в порядке, – сонно улыбнулся Митя, умиляясь, столь искренней заботе полковника. – Да где же в порядке? Доктор говорит, Бог миловал, до заражения дело не дошло, – выдохнул офицер, присаживаясь на корточки подле кровати и тщательно осматривая забинтованною ногу. – Право слово, разве можно так, Дмитрий? – Ну вот, ты снова напрасно беспокоишься! Я действительно в полном порядке и прекрасно себя чувствую, – бесшабашно ответил Наврусов. – К тому же не намерен оставаться в лазарете, а напротив, хотел бы нынче же вернуться в казарму. – Даже слышать не желаю, – поднимаясь, сердито оборвал его офицер. – Станете лечиться до полного выздоровления, рядовой, это приказ! А приказы, как Вам известно, не обсуждаются... – Есть... – с сожалением отозвался юнкер. – Ну, что расстроился? – присаживаясь рядом, уже более снисходительно спросил полковник. – Поверь, всё это лишь для твоего блага. – Что же я теперь, буду как барышня, в лазарете просиживать, тогда как товарищи мои станут обучаться стрельбе и военному делу? Не честно, да и не по-мужски, – отвернувшись к окну, недовольно пробурчал Митя. – Не по-мужски, братец, ногу загубить... Тогда уж точно фронта не видать, – положив руку ему на плечо, снисходительно добавил Апраксин. Вздохнув, Митя поглядел ему в глаза, в мгновение растворяясь в бездонной глубине... – И что же? Сколько Вы, Ваше высокоблагородие, прикажете пребывать в лазарете? – А это уж как господин доктор определит, – пригладив белобрысый ёжик на голове юноши, широко улыбнулся полковник. Юнкеру вдруг показалось, что вот сейчас Георгий склонится и он наконец ощутит вкус его губ... От этой мысли дивно закружилась голова, а естество опалило желание... Лицо юноши залилось краской стыда, он сконфужено опустил глаза, вытирая о форменные брюки влажные от волнения ладони. – Тебе нехорошо? – с беспокойством коснулся его пылающей щеки, прохладной рукой Апраксин. – Не стоит беспокоиться, – прошептал Дмитрий и спеша сменить тему разговора, поглядел на лежащие на полу тапки. – А это ещё зачем? – Эта временная обувка, Ваше сиятельство, ненадолго станет неотъемлемой частью форменной одежды. Так сказать, до полного выздоровления, – весело пояснил полковник. – Цирк да и только! Солдат царской армии в тапках, курам на смех, – не скрывая разочарования и сарказма, театрально нахмурил брови юнкер. – К слову, в лагере в этой обуви ходить тебе вовсе не придётся. Доктор, на время, отстранил тебя от строевой подготовки, и потому, как завтра суббота, мы с тобой отбываем в двухдневный отпуск. Comme vous ma proposition? – Как? – изумился Митя. – Да разве дадут разрешение на отпуск? – Ну, братец, надо мной в лагере начальников покуда нет. И мои приказы не обсуждаются или ты забыл? – усмехнулся Георгий. – А как же неуставные отношения? Ты же сам прежде говорил, что и тени подозрений не должно быть, да и никаких прочих поблажек. – Говорил... что ж с того? – виновато улыбнулся офицер. – Война, друг мой... теперь уж всё иначе, оттого всё и меняется весьма стремительно... Он замолчал, и Наврусов увидел в его глазах туже боль, что видел прошедшей ночью... – Поедем, – твёрдо сказал Дмитрий, осознав, что вовсе не хочет знать, отчего Георг переменил прежнее решение. Ведь главное, что они будут вместе. Оттого, все остальное, не становилось не важным. Вечером, после ужина, в отведённое личное время, Митю пришли навестить товарищи. Привычно серьёзный Штельмахер расспрашивал его о методах лечения в лазарете. А Рощин, как обычно, балагурил, рассказывая жизненные истории из собственного опыта, связанные с небывалыми и весьма удивительными травмами. Друзья беседовали у окна, когда на гимнастической площадке показался Его высокоблагородие в сопровождении сотника и господина поручика. Наврусов сразу приметил, что старшие по званию о чем-то по-свойски спорили между собой, совсем как добрые приятели, не взирая на чины и регалии. Неожиданно Апраксин достал из кобуры свой именной револьвер, а поручик, порывшись в карманах своих галифе, вынул монету. Под расчёт сотника он подбросил двугривенный вверх, и полковник, прицелившись, произвел чёткий выстрел точно в цель... – Ух, однако меткий стрелок Их высокоблагородие, – протянул Юрка, с интересом наблюдая за происходящим из окна. – Друг моего брата, – уже без всякой утайки, с гордостью сказал Дмитрий, не сводя с Апраксина глаз. – А не брешешь? – смешливо скривил физиономию Рощин. – Честное благородное! – расплылся в бесхитростной улыбке Митя. Утром, Георгий разбудил юнкера чуть свет, по холодной заре, задолго до общего подъёма. На улице было свежо и стыло, в промозглой туманной дымке, напоённой ароматами влажных кленовых листьев и скошенного сена, дремал непривычно тихий лагерь. А у крыльца лазарета ожидал тарантас с полуприподнятым кривым пыльным верхом, запряжённый двойкой немолодых, но справных лошадей с густыми сбитыми гривами, которых господин полковник загодя нанял в Красном селе у одного местного купца. Правил ими хмурого вида бородатый мужик в новом картузе и неуклюжем люстриновом пиджаке. Апраксин помог Дмитрию забраться в экипаж и, заботливо укрыв его шинелью, устроился рядом. – Гони, любезный, – крикнул он извозчику и, фривольно откинувшись на спинку сиденья, искоса поглядел на сонного, но весьма довольного юношу. – Ну что, брат, не озябнешь? Дорога-то неблизкая. – Мы что же, до самого Петербурга на извозчике добираться станем? – удивился Митя. – Отчего ты решил, что мы в столицу едем? - иронично приподняв бровь, усмехнулся Георгий. – А разве не в Петербург? – обескураженно поглядел юнкер. Апраксин многозначительно промолчал, будто нарочно испытывая его терпение. Без спешки достав из портсигара папиросу, демонстративно покрутил её между пальцев, прикурил, глубоко затянулся и, прищурив один глаз, медленно выдохнул дым. – А ты что же, решил мы отправляемся на увеселительную прогулку? – расплылся он в обворожительной улыбке. На что Дмитрий лишь неуверенно кивнул. – Увы, друг мой, увы! – с притворным сожалением вздохнул полковник, иронично поглядывая на удивлённого собеседника. – Поездка наша имеет исключительно оздоровительные цели, дабы как можно скорее, в короткие, так сказать, сроки, поставить Вас, молодой человек, на ноги... – Довольно говорить загадками, Георг... – вымученно протянул Митя. – Ну так и быть, – рассмеявшись, сдался офицер. – В Павловск... Мы едем в Павловск! – Ты не шутишь? На целых два дня в Павловск?! – подскочив на сидении, восторженно закричал Наврусов, отчего извозчик, сидящий впереди на козлах, от неожиданности вздрогнул и, что-то недовольно крякнув, перекрестился. – Никаких шуток! – с сочувствием поглядел на Митю Апраксин, и небрежно выбросил на обочину дороги окурок. Оставляя позади военный лагерь, ретивый извозчик, минуя лесной полог, свернул на широкое Красносельское шоссе и экипаж бойко покатился по хорошо накатанной дороге мимо покосов и полей пестревших мелкими незавидными цветочками обильно осыпанных росой. Солнце, поднималось по небосводу всё выше, щедро одаривало своей позолотой верхушки деревьев, тогда как низины и балки ещё заботливо укрывал невесомый туман. Встревоженные проезжающим тарантасом жаворонки, едва видимые в воздухе, заливались безотчетно-радостными трелями, взмывая юркими стайками в небо, и от их развесёлого щебета как-то по особому было хорошо на душе... Митя светился счастьем. – Ты представить себе не можешь, как я рад. Право слово, я и мечтать не смел так скоро оказаться в Павловске. Это же просто невероятно, Георг. И право слово, я безмерно благодарен тебе за такой подарок... – не умолкая, сыпал благодарностями он, в то время как полковник, молча отдался той спокойной и бесцельной наблюдательности, которая так идет к ладу конских копыт в дальней дороге. – Ты знаешь, я часто вспоминал наше лето на даче, – с мечтательной задумчивостью произнес Наврусов, наблюдая за сидящими на электрических проводах ласточками. – С того времени, как вы с братом отбыли на фронт, мне отчего-то грезилось, что стоит только добраться до Павловска, и всё вернется, и станет как прежде... Довоенное лето, наши беседы долгими вечерами на веранде, ты и тётушка со своим вечным пасьянсом, и читающая вслух книгу Катя, и Сева рядом... Не дослушав его, Апраксин хмуро отстранился, и снова потянулся к портсигару. В попытке прикурить, нервно чиркал о коробок спичками, ломая одну за другой. Было заметно, этот разговор ему был явно неприятен, заставлял нервничать. – Что с тобой? – смутился Дмитрий. – Отчего ты временами бываешь так мрачен? – Мне кажется, Вы, юноша, стали слишком придирчивы и подозрительны, – наконец-то прикурив, криво усмехнулся полковник. – Я со вчерашнего вечера приметил в тебе, некую скрытую тревогу. Ведь что-то же мучает тебя? – он поглядел Апраксину в глаза, словно пытаясь уловить в них тайный смысл. Впрочем, если не желаешь открыться, так и скажи, и дело с концом, – обиженно махнул рукой юнкер и отвернулся. Обреченно вздохнув, Георгий выбросил на обочину дороги очередную недокуренную папиросу и, протянув руку, обнял его. – Я, признаться, переживаю за тебя, – едва склонившись, тихо сказал он. – Не стану скрывать, все эти конфликтные ситуации с прапорщиком меня весьма беспокоят, потому как я понимаю, что ты не уступишь... Впрочем, на твоём месте такому подлецу и я бы не уступил... – Потому как правда дороже, – радостно согласился Дмитрий, – и Сева не уступил бы... Тяжело вздохнув, полковник убрал руку, и устало потёр глаза: – Вот поэтому я и приказал сотнику приглядывать за тобой. – Как? Позволь, но в какое положение ты меня ставишь? – возмутившись вспыхнул Наврусов. – Я вовсе не желаю особого отношения к себе! – Помилуй, об этом и речи не было. Уверяю, ротный не воспринял мою просьбу превратно. Он видит в тебе исключительно самостоятельного, благородного и достойного человека. Однако люди дурного тона, такие, как Удин, способны на подлость и намеренно гнусные поступки. Оттого я и обратился к сотнику с подобной просьбой, чтобы не случилось в отношении тебя со стороны прапорщика никакого навета или умышленного поклёпа, только и всего... – убедительно закончил Апраксин. – Без сомнений, я благодарен тебе за заботу, но всё же не стоило, – с недовольным видом повторил юнкер. Хотелось верить, что порою странное поведение Георга связано только с переживаниями о нём. «Но отчего тогда в глазах такая глубокая печаль?» – думал Митя, пристально глядя на мелькавшую впереди стальную стёртую лошадиную подкову, и слушая, как монотонно скребёт по колесу валёк левой пристяжки, будто дурное предчувствие по душе... Он сердцем чувствовал, Апраксин намеренно о чём-то молчит, скрывая действительную причину того, что так мучает его... Некоторое время они ехали в полном молчании. Утренний ветерок веял мягкой прохладой, бескрайнее небо было абсолютно чистым, а солнце, собирая с умытой травы остатки росы, предвещало погожий денёк. И только вдалеке, у самой кромки горизонта, висело крошечное, похожее на загнутое пёрышко, облако... Оно напомнило Мите, как в детстве, отдыхая в Крыму, сидя на берегу моря, они с братом, с любопытством разглядывали плывущие по небу облака, выискивая среди них знакомые фигуры и силуэты... – О чём задумался? – слегка толкнул его плечом офицер. – Так, ни о чём... вспомнил давнюю поездку в Ялту... – улыбнулся одними уголками губ юнкер. – Скажи, Георг, а что, нынче почтовые перевозки с Францией вовсе не работают? – Отчего же? – нахмурился полковник. – Но ведь писем от Севы по сей день нет! – Ну, братец, – нехотя протянул он, глядя на верхушки мелькавших вдоль дороги сосен. – Война, оттого и перебои случаются, тут уж ничего не попишешь... Митя хотел было рассказать о своих дурных предчувствиях, что терзали его последнее время, но увидев, что Георгий, демонстративно надвинул на глаза фуражку, решив вдруг подремать, не стал более докучать вопросами. Он глядел на любимого мужчину и, несмотря на бередившую душу тревогу, всё же получал от этой поездки прежде всего неподдельную радость, что, бесспорно, оттесняла все нехорошие мысли. Теперь он с полной уверенностью мог сказать, что любит этого человека по-настоящему. «Его одного, навсегда, на всю жизнь! – думал юнкер, разглядывая красивые загорелые руки офицера. – Да разве возможно было не полюбить его отважную наружность, прямоту его переменчивого, но великодушного характера? И пусть любимый никогда не ответит взаимностью, но это ли главное? Довольно и того, что я люблю...» Он улыбнулся своим мыслям, глубоко вдыхая чистый, напоенный ароматом луговых трав и смешанный с запахом старого тарантаса воздух. А лошади тем временем бежали, кашляли, отмеряя версту за верстой... Через какое-то время справа от дороги, на пригорке, меж серебристых тополей показались свежие скирды сена и баба в ярком платке, гнавшая вдоль густо заросшей лопухами канавки, жирных индюшек. – Скажите, любезный, далеко ли ещё до Павловска? – уважительно обратился Дмитрий к извозчику, поглядев на циферблат своих карманных часов. – Да пару вёрст еще, Ваше благородь, – угрюмо пробасил тот, умело сбив кнутом прилипшего к лошадиному боку овода. – Только что Павловск? Их высокоблагородие загодя приказали от Соболевской дороги сворачивать и гнать в объезд, прямиком в Фёдоровский посад. – В Фёдоровское, зачем же? – удивился юноша. – Так точно, Ваше сиятельство, – зевнув, сонно ответил на его вопрос сам Апраксин, лениво приподняв с глаз козырёк фуражки. – Я и прежде говорил, наша поездка имеет исключительно медицинские цели. – И что же, наверное, в Фёдоровском проживает какой-нибудь доктор? – оживился Дмитрий, радуясь пробуждению полковника. Георгий согласно кивнул и, раскинув руки, томно потянулся: – Думаю, местный эскулап тебя на ноги в два счёта поставит. Митя решил, что более не станет задавать вопросов. Вовсе не хотелось показаться излишне надоедливым. Кроме того, временами он чувствовал к Апраксину не только расположение и радостную нежность, но и робость и даже отчасти некое стеснение... Вскоре, сокращая путь, извозчик действительно свернул с Красносельской дороги, под колёсами тотчас зашуршали травы какого-то рубежа. Тарантас покатил среди ещё неубранных хлебов, отчего воздух наполнился тёплым ржаным духом. После, дорога то пропадала средь буераков и ольховых кустов, то снова появлялась, переходя по мелким оврагам с одного бока на другой. Георгий, чтобы скоротать время в остатках пути, стал рассказывать о войне, и Митя, вновь позабыв обо всём, внимательно слушал, молча растворяясь в обаянии желанного мужчины... – Долго ли, господа, изволите в Фёдоровском быть? – не оборачиваясь, перебил монолог полковника извозчик, когда впереди показалась деревня, замыкавшая горизонт своими лозинами и садами. – Думаю, не больше часа. Вы уж обождите нас, голубчик, – учтиво попросил офицер. Не ответив, мужик лишь вновь недовольно крякнул и с деловым видом поправил кнутовищем шлею. Когда лошади прошли проточный ручей и въехали на пригорок, со стороны околицы поверх садовых деревьев показалась крыша большого бревенчатого дома, выкрашенная в ярко-оранжевый цвет. Подъехав ближе, Наврусов заметил перед примыкавшим к дому садом небольшую пасеку в несколько колодок, стоявших на скате в высокой, синеющей мелкими цветами цикория траве и огороженных низким аккуратным заборчиком, к которому за уздцы была привязана старая белая лошадь... – Господи, да неужто это Агнесса? – радостно воскликнул юнкер, привстав с сиденья. – Так и есть. Собственно, мы уже и приехали, – самодовольно отозвался полковник, когда тарантас остановился за садом, у высокой ограды с широкими дубовыми воротами и калиткой. По ту сторону тотчас яростно забрехала собака, а следом послышался громкий хозяйский окрик, усмиряющий разъярённую псину. Тяжёлая калитка со скрипом отворилась и из неё вышел седовласый, с аккуратной седой бородой субтильного вида мужчина, в простой ситцевой рубахе, подпоясанной обычной верёвкой, в тёмных шароварах и солдатских сапогах. – Мать честная, – с неподдельным восторгом вскрикнул он, увидев в прибывшем экипаже полковника: – Георгий Данилович, радость-то какая! Да какими же судьбами? Неужто прямиком с фронта? Апраксин, лихо спрыгнув с подножки тарантаса, радушно развёл руки в стороны, направляясь навстречу хозяину дома. – Ну, здравствуй-здравствуй, Назар Семёнович. Мужчины обнялись, как старые добрые друзья. – Ей Богу, вот уж уважили, – приговаривал хозяин, хлопая полковника по плечу. – Ну, что же мы стоим? – махнул он рукой, приглашая гостей во двор. Офицер молча помог юнкеру сойти с экипажа, забрал свой дорожный саквояж, и следом за мужиком они вошли в распахнутую калитку. – И к чему были эти загадки? – прошептал Митя с улыбкой, отчего веснушки на его лице забавно заиграли на солнце. – Мог бы прямо сказать, что едем к Пахомычу. – Тогда бы, друг мой, какой бы это был сюрприз? – рассмеялся Апраксин. Они оказались на большом дворе, среди которого стоял добротный дом с ярким ухоженным фасадом. В отдалении виднелись множественные хозяйственные постройки, конюшня и мастерские. На углу дома, подле конуры, яростно срываясь на непрошеных гостей, гремел увесистой цепью, немалых размеров лохматый шведского вида пёс, явно недовольный приходом чужаков. С крыльца пахло горящей лучиной, а мимо открытых с белоснежными ставнями окон густо плыл сизый дым от закипающего самовара, что старательно набивала пуками пылающих кумачным огнём щепок босоногая девушка в ярком деревенском сарафане. – Доброго здоровичка, Георгий Данилович, а мы уж и не чаяли ... – увидев офицера, расплылась она в щедрой милой улыбке. И поправив на своей пёстрой блузе рюши, кокетливо откинула с плеча туго заплетённую атласной лентой, светлую косу: – Дедушка, почитай, что ни день, про Вас вспоминает и каждое утро и вечер молится... – Здравствуйте, Анна Тимофеевна! – учтиво склонил голову полковник и, буквально взлетев на крыльцо, в знак почтения поцеловал ее запачканную сажей руку, отчего Анна, ещё пуще засмущалась, заливаясь румянцем. Митя с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим, в который раз примечая в Георгие естественную, без тени бахвальства и гордыни простоту характера. Через деревенскую переднюю Назар Семёныч провёл гостей в большую светлую комнату, в простенках которой виднелись самодельные горки со стеклянными дверцами, полные чайной посуды и узких высоких бокалов с золотыми ободками. Минуя выстланную самоткаными половиками светёлку с турецкой лежанкой, молодые люди остановились возле низенькой двери. – Отцу нездоровится, оттого он всё больше лежит, так вы уж не обессудьте, что сам не встретил... – тихо сказал сын Пахомыча. – Ну что ты, Назар Семёнович, спасибо, что приняли. Какие уж тут почести? – с пониманием отозвался Георгий, толкнув тяжёлую дверь. – Ты ступай, мы уж тут сами. Петли скрипнули и тяжёлая дверь медленно отворилась. Из комнаты тотчас повеяло стойким ароматом лампадного масла и терпкого табака. Вслед за полковником, прихрамывая на одну ногу, Митя переступил высокий порог, и они оказались в маленькой, довольно простой, по-старинному обставленной комнатке с бревенчатыми стенами, украшенными выцветшими фотографиями и парой вышитых шерстью картин. Перед окном, занавешенным ситцевыми василькового цвета занавесками, стоял небольшой дубовый стол с пустой лубяной клеткой для ловли перепелов. В комнате было настолько тихо, что слышалось, как в переднем углу слегка потрескивает лампадка, освещая ярким пламенем лицо Спасителя и Его благословляющую руку в золотой ризе. Тихо ступая, Апраксин прошёл между изразцовой голландкой и стеной, на которой висело ружьё с потёртой пороховницей, и остановился у постели, где мирно посапывал старый добрый Пахомыч, укрытый стёганым одеялом, из-под которого торчал потемневший от времени деревянный протез. Георгий приставил к губам казательный палец в знак молчания, глазами показывая на табурет у белой голландки, предлагая юноше присесть. А сам опёрся о деревянную спинку кровати, отчего та вдруг пронзительно скрипнула. Потревоженный громким звуком старик открыл глаза, спросонья слепо прищурился и, приглядевшись, удивлённо ахнул, крестясь дрожащей рукой. – Господь всемогущий, Георгий Данилович, неужто Вы? – Я, Семен Пахомыч, я. Ты уж прости, ради Христа, что разбудили, – улыбнулся Апраксин, присаживаясь на край постели. – Да как же Вы здесь? Откуда? – старик закопошился и, вынув из-под подушки свои старые очки, нацепил их на нос. – Ваше высокоблагородие! – с восхищением прошепелявил беззубым ртом он, уставившись на полковничьи погоны. – Да будет тебе, Пахомыч, будто высших чинов прежде не видал, – усмехнулся Георгий. – Я собственно, в отпуск прибыл, по ранению. Впрочем, теперь совершенно здоров, и говорить о том не стоит. Расскажи лучше, как ты поживаешь? – Вашими молитвами, Ваше высокоблагородие, Вашими молитвами, – запричитал дед, вытирая натруженным морщинистым кулаком выступившие на глаза слёзы. – А я, как видишь, не один, – кивнул на молчаливого юнкера офицер. – Как же, вижу! Здравия желаю, Дмитрий Сергеевич, – прокряхтел старый солдат и с глухим стоном сел, стукнув о пол тяжёлым протезом. Митя поднялся с табурета, и почтительно поздоровался. Старик внимательно поглядев на него сквозь треснутые стёкла очков, торопливо застегнул трясущейся рукой верхнюю пуговицу на своей рубахе и с какой-то торжественностью произнёс: – Безмерно рад, что и Вы, Ваше сиятельство, встали на защиту Отечества... Право слово, безмерно рад... – Однако мы ненадолго, и собственно по делу, – прервал его почтительную речь Георгий. – Нам помощь твоя, Семён Пахомыч, необходима. Видишь ли, новобранец наш горемычный ногу повредил, а ты, помнится, в былые времена чудодейственные травянные мази готовил, уж помоги по старой дружбе. – Ну, отчего же не помочь хорошему-то человеку? Покажи, милок, где болит? – сощурившись, добродушно спросил дед, поправляя сползающую с носа оправу. Отчасти чувствуя неловкость, Митя нехотя снял тапок и размотал ногу, демонстрируя замазанную зеленью пятку. Оглядев рану, Пахомыч хмыкнул, почесав свою редкую седую бороду: – Непременно надобно бы на ночь мазь приложить, да прикрыть льняной тряпицей, глядишь, к утру и затянет, – сложив умиротворённо на коленях морщинистые руки, со знанием дела изрек он. Внезапно дверь в комнату скрипнула, и на пороге показалась румяная и улыбчивая Аннушка. С необыкновенной ловкостью она внесла в комнату серебряный поднос с тремя стаканами крепкого сивого чая из прудовки, скобарь свежего мёда и нарезанный большими кусками калинник. – Извольте с дороги чайку, гости дорогие, – с милой улыбкой пролепетала она, размещая поднос на столе. – Вот, Дмитрий Сергеевич, прошу любить и жаловать, правнучка моя! Внука мово, Тимофея Назаровича, на войне погибшего, значится дочька, – снова крестясь, вздохнул с прискорбием старик. – Первая моя помощница, дай Бог здоровья, – беззубо щерясь, не скрывая гордости, заявил он. – Ты, милая, в погреб ступай, принеси гостям четверть штофа прополисной мази, медку, да ещё какой гостинчик собери. – Хорошо, дедушка, – послушно отозвалась Анна и, бросив на полковника кроткий взгляд, смутившись, выбежала из комнаты. Дверь за девушкой затворилась, и Апраксин, будто вспомнив о чём-то важном, поспешил раскрыть свой дорожный саквояж, вынув оттуда пару кисетов пахучего табака и необычный штык-нож... – Это тебе, Семён Пахомович, боевой трофей, подарок так сказать, – протянул он старику оружие. – Премного благодарствую, – закивал старый солдат, взяв в руки холодную сталь. – Это что же, значится, такими клинками теперича австрияки ребятушек наших колют? – печально поглядев на полковника, с тихим трагизмом в голосе спросил он. – Война... – растерянно, словно оправдываясь, ответил Георгий. Но старик как будто только и ждал этого... И тотчас принялся во всех подробностях расспрашивать о положении на фронте, в армии в целом, и скорой победе... Прислонясь спиной к тёплой выложенной кафелем голландке, Митя молча слушал их разговор, размышляя о том, насколько Георг чуток и без всяких прикрас внимателен к людям. Только теперь он понял, что полковник, затеял эту поездку в Павловск, только ради него... Любимый человек оставил вверенный ему под личное командование лагерь, чтобы ехать в такую даль из-за пустяковой мозоли... После чаепития, когда гости засобирались в путь, с трудом поднявшись с постели, Пахомыч благословил их в дорогу. Прощаясь, он так же, как и два года назад, испытующе поглядел в глаза юноше и тихо сказал: – Вы уж, батюшка, не забудьте моего прежнего прошения, поминайте грешную мою душу в своих святых молитвах... Помня о странностях деда, юнкер молча кивнул, перекрестился на образ Спасителя, и следом за полковником вышел из комнаты... Оказалось, помимо лечебной мази и мёда, правнучка Пахомыча собрала для гостей целую корзину съестных припасов. Оттого и в Павловский Гостиный двор по дороге молодые люди заезжать не стали, приказав извозчику гнать прямиком в имение Апраксиных. На место они прибыли после полудня, когда не по-августовски тёплое солнце приветливо заглядывало всюду, где праздность и изнеженность не ставили ему искусственных преград... Проехав подъездную аллею, экипаж остановился у парадного, аккурат напротив клумбы, где отживали свой срок розы. Спрыгнув с подножки тарантаса, Апраксин склонился над одним из ярко-красных бутонов, едва касаясь губами слегка увядших лепестков. – Ну, здравствуйте, мои прелестницы, – вдыхая нежный аромат, прошептал он. – Если бы ты знал, Дмитрий, как часто после кровопролитных боёв я мечтал хоть на мгновение очутиться здесь... «И я мечтал оказаться здесь с тобой...» – подумал юнкер, ощущая, как внутри вновь разливается счастье, однако вслух сказать не осмелился... Он неспешно сошел с экипажа и, оглядевшись, томно потянулся. – А что же, Софья Романовна и Катя с племянником тоже нынче здесь? – щурясь на солнце, будто между прочим поинтересовался он. – Нет, они в Петрограде, – забрав из тарантаса корзину с припасами, и направляясь в дом, бросил через плечо Герогий. На что Митя, загадочно улыбаясь, думая, что быть может, именно теперь пришло время сбыться его несбыточной мечте... Обедать молодые люди решили на залитой солнечными лучами веранде. Обрадованная внезапным приездом хозяина горничная, распахнув настежь окна, расторопно накрывала на стол и, не умолкая, судачила о местных новостях. Полковник, расположившись в плетёном кресле у окна, слушая ее вполуха, задумчиво курил. А Дмитрий, все ещё до конца не веря своему счастью, сидя за столом, молча наслаждался происходящим, размышляя о том, что его мысли, оказывается, имеют свойство материализовываться... – Ты знаешь, Георг, в ночь дежурства, на посту, я вот именно об этом и думал – в точности что сейчас происходит, – радостно поделился своей открывшейся особенностью Митя. Офицер лишь лениво усмехнулся его словам, нехотя покачиваясь в кресле. – А Вы что же, Дмитрий Сергеевич, теперь тоже военным станете? – раскладывая перед юношей столовые приборы, полюбопытствовала Пелагея. – Так точно, Ваше превосходительство! – отрапортовал с задорной улыбкой юнкер и на театральный манер отдал горничной честь. На что девушка от души рассмеялась и вскоре, закончив сервировку стола, стала подавать горячее в виде пирожков, свёрнутых из капустных листов и начинённых грибами. – Аккурат утром обёрточки стряпала и тушила в маковом соку, – с радушием пояснила она, утирая о фартук руки. – Кушайте на здоровье. А уж завтра, как пост закончится, из храма вернёмся, так я вас в честь праздничка борщом с телятиной побалую да мясной кулебякой. – Будем весьма благодарны, – радушно отозвался Георгий, накалывая на вилку жареные грибы. – Однако на службу мы завтра, должно быть, не поедем, ввиду болезненного состояния Дмитрия Сергеевича. – Отчего же? – запивая блюдо брусничным морсом, оптимистично возразил юнкер. – Успение всё же, великий праздник. Непременно поедем, и службу, как полагается, отстоим. К слову, беспокоиться о моём положении вовсе не стоит, к тому же я хотел бы заказать сорокоуст о здравии Севы, – улыбнулся он. – Обязательно пойдём! – ещё раз утвердительно повторил он, и как ни в чём ни бывало продолжил трапезу. – Как будет Вам угодно... – пожав плечами, буркнул Апраксин и, растерянно поглядев на Дмитрия, отложил приборы, будто потерял аппетит. – А что же, сливовую наливку к обеду нынче в этом доме вовсе не подают? – утерев рот белоснежной салфеткой, повернувшись к горничной, весьма требовательно поинтересовался он. – Ой, – спохватилась Пелагея, всплеснув руками, – забылась, сейчас принесу. Когда горничная подала графин со сливовкой, Апраксин молча наполнил до краёв свою рюмку, и ещё одну, подвинув её Мите. – Пей, – строго сказал он и, тотчас опрокинув в себя содержимое рюмки, закусил моченым яблоком. Юнкер поглядел с недоумением, однако перечить не стал и, пригубив терпкий напиток, поморщился... – Я настаиваю, чтобы ты выпил до дна, – потребовал полковник, прикурив папиросу. – Пей, а после, я думаю, нам стоит прогуляться... От его ледяного тона как-то нехорошо заныло в груди, а изменившееся в одночасье настроение, теперь уж точно не казались Дмитрию надуманными. Закончив обед в гнетущем безмолвии, они вышли в сад. Не оглядываясь, молчаливый офицер направился вниз по склону в сторону парка Мариенталь, и юноше ничего не оставалось, как пойти следом. Яркое августовское солнце перед приблежением осени, жадно обнимало землю, напоследок балуя ее своими тёплыми лучами. А на чистом, прежде блестевшем голубой эмалью небе, вновь появлялись перья лёгких белых облаков. Прихрамывая, юнкер едва поспевал за полковником. В голове шумело от выпитой сливовки, и с каждым шагом появлялось смутное ощущение, что несмотря на погожий день, вот-вот грянет гром, и в одночасье всё померкнет, утонув во мраке... У кромки пруда, который сейчас напоминал огромное тёмное зеркало, мужчина остановился. Подойдя к берегу, Митя замер в шаге от него: – Быть может, ты наконец объяснишь, что случилось? – с тревогой спросил он. Какое-то время Георгий, не отрывая глаз от зеркальной глади пруда, в молчаливой задумчивости наблюдал за отражением паутины перистых облаков в воде: – Понимаешь, – вдруг заговорил он, – за три дня до прибытия русского корпуса во Францию, готовясь к наступлению, немцы перебросили свою «стальную дивизию трёхбригадного состава» на передовую в район Шампань-Арденны и форта Помпель, который являлся ключом к городу Реймсу... Он судорожно сглотнул и, вынув дрожащей рукой из портсигара папиросу, попытался прикурить... – И что? Что это значит? – словно не своим голосом хрипло спросил Митя. – В первом бою русские одержали победу. Но через два дня противник предпринял ухищрённую атаку газом. Первую линию русской обороны прорвали боевые цепи немцев в противогазах. Наши стояли до конца, сражаясь не на жизнь, а на смерть... Мне невыносимо тяжело и больно это говорить... – глядя на мятую и растерзанную папиросу в своей руке, с содроганием произнёс полковник, – но нашего дорогого Севы больше нет... Твой брат погиб! Ужасающий по своей силе раскат действительно грянул, разрывая душу на части, но не в небе, а в Митином сердце... Ему вдруг показалось, что от тихого голоса Апраксина и оглушающего дребезжания цикад в траве, перепонки вот-вот лопнут... Закрыв уши руками, юноша ошарашенно попятился назад и спустя мгновение бросился прочь. Было одно желание: бежать! Бежать куда угодно, только бы скрыться от этой страшной действительности... Он нёсся, не разбирая пути, в глазах мелькали красные круги, а хлещущие наотмашь острые ветви встречных деревьев нещадно царапали лицо. От нарастающего чувства невыносимой потери и пустоты становилось трудно дышать, хотелось разодрать грудную клетку, чтобы выпустить наружу эту нестерпимую боль, что выжигала изнутри, оставляя на месте сердца зияющую рану. Взобравшись на холм, он на бегу рванул ворот гимнастёрки, чтобы наконец свободно вздохнуть, наскочил на кочку, споткнулся и рухнул на землю. Только теперь, распластавшись на траве, задыхаясь от бега и отчаяния, он наконец дал волю слезам... Перевернувшись на спину, утирая рукавом с ободранных щёк жгучие слёзы и кровь, он едва сдерживал готовые вырваться из груди рыдания. Глядя на невесомые палевые облака, юноша силился вспомнить, каким видел брата в последний раз... Выражение родного лица, его добрый взгляд, прощальную улыбку... Однако память словно противилась этому, выдавая лишь скудные обрывки их прощания, а воспалённое сознание лихорадочно цеплялось за невозможную надежду, предполагая в сказанном Апраксиным чудовищную ошибку... На дачу он вернулся вечером, когда на западе поглотившие огненный шар облака разливались по небосводу багровой рекой, из глубин которой веером поднимались к зениту последние солнечные лучи, рассекая, словно мечи, темнеющее небо. Волоча больную ногу, юнкер прошел вдоль изгороди и, свернув на боковую аллею, остановился, заметив в глубине сада, меж раскидистых яблонь, слабый мерцающий свет, освещающий изнутри старинную ротонду. Вокруг было необычно тихо, и в этом соответствии с неподвижной тишиной, в зыбком свете керосиновой лампы, между готических колонн, вырисовывался одинокий силуэт мужчины, который будто замер, выжидательно вглядываясь в сумрак сада. Хромая юноша направился в сторону старинной постройки, но стоило ему приблизиться, как силуэт, перепрыгнув деревянные перила, тотчас устремился навстречу. – Боже мой, Дмитрий, ну, где же ты был? Мы тебя обыскались! – Прости. Я, верно, заставил тебя волноваться, но мне необходимо было побыть одному, – с отстранённым безразличием пробормотал Наврусов. – Помилуй, что за вид? – взволнованно выпалил полковник, обеспокоенно глядя на расцарапанное лицо, запачканную гимнастёрку с оторванными пуговицами и окровавленную повязку на ноге. Митя равнодушно поглядел на свои грязные босые ноги: – Я бродил по парку, мне нужно было побыть одному... – повторил он с той же отрешённостью. Георгий посмотрел в стеклянные, опухшие от слёз глаза и, с решительной лёгкостью подхватив его на руки, направился в сторону дома... – Я пойду сам, – возмутившись, дёрнулся было юнкер, но Апраксин, не намереваясь отпускать, лишь крепче прижал его к себе, не обращая внимания на неосознанное недовольство. Выбежавшая из кухни навстречу им Пелагея, так и застыла, с изумлением взирая на вбежавшего в дом офицера с юнкером на руках. Направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж, Георгий на ходу распорядился незамедлительно подать горячую воду и полотенца. На что горничная, испугано ахнула и, подобрав полы длинной юбки, кинулась в кухню. Только Митя ко всей этой суете был равнодушен. Даже когда Апраксин внёс его в комнату и посадил на кровать, молодой человек, уставившись пустым взглядом в одну точку, оставался по-прежнему безучастен... Вскоре Пелагея принесла таз, и большой кувшин горячей воды. Полковник аккуратно размотал грязную повязку на ноге Дмитрия и бережно опустил его запачканные ступни в таз с тёплой водой. После стянул с него гимнастёрку и, намочив край полотенца, принялся заботливо вытирать расцарапанное лицо. – Ничего, мой хороший, вот сейчас умоемся, наложим на рану чудодейственную мазь Пахомыча, отужинаешь и отдохнёшь. Всё пройдет, дорогой, всё пройдёт, – приговаривал он, тщательно вытирая шею и грудь юноши. – Наверняка это ошибка! – тихо прошептал Митя, подняв на офицера затуманенные горем глаза. В очередной раз обмокнув в кувшине полотенце, Георгий, словно не слыша его слов, обернулся к застывшей в дверях горничной: – Ну, что встала? Ужин подавай и чистую одежду неси, – прикрикнул он на девушку. – Это чудовищная ошибка! – вновь повторил юнкер. – Несомненно ошибка! Я уверен, в ближайшее время всё прояснится. Да и почта работает с перебоями, ты сам говорил, – бубнил он, пытаясь поймать взгляд мужчины, словно желая найти в его глазах подтверждение своим словам. – Сейчас поужинаешь и ляжешь, а завтра будет новый день... – вместо ожидаемого услышал Наврусов... За поданным в комнату ужином Митя выпил только стакан чая, а после, когда горничная убрала посуду, попросил Георгия погасить свет, и тихо лежал на кровати, отвернувшись к окну. Он не отрываясь глядел на лампадку, что кротко мерцая, теплилась в углу, и каждый раз, когда длинный язычок огня с лёгким треском ярко вспыхивал, из темноты вырисовывался прекрасный старинный лик Богородицы, со взглядом, полным сострадания и вселенской любви... Не смея оставить юнкера одного, полковник присел на край кровати, понуро глядя на тонкую полоску света, что пробивалась в дверную щель со стороны коридора. Молодые люди хранили молчание, которое нарушали лишь неугомонные ходики на стене, заполняя своей металлической болтовнёй тёмное пространство комнаты. Большое облако за окном, меняя свои очертания на фоне темнеющего неба, казалось, принимало вид небесного города... «Однако какая томящая красота! – пристально глядя на него, подумал Дмитрий. – Сесть бы на него и плыть в небесном просторе, в близости с Богом и обитающими в горнем мире ангелами и Севой...» – Господи, пусть мой брат покоится в мире и будет во веки благословенно его доброе имя, – взмолился про себя он, представив, что Всеволод теперь навсегда останется там, на дне безымянной могилы захолустного французского городка... Он вдруг остро осознал, насколько стал одинок в этом огромном мире... – На всё воля Божья. С Господом не поспоришь. У каждого свой путь и своё предназначение... – точно в раздумье прошептал он. Георгий молча протянул руку, осторожно коснувшись его спины, напоминая, что он рядом. – Когда ты узнал, что Сева...? – не оборачиваясь, дрожащим голосом спросил юнкер и тут же осёкся, боясь произнести это невыносимо страшное слово «погиб»... – Нарочный доставил уведомление из ставки в то утро, когда состоялся отъезд в лагерь. – Значит, это стало причиной твоей задержки в Петрограде? – сдавлено прошептал Наврусов и, включив висевший в изголовье кровати тусклый электрический светильник, сел, обхватив колени руками. – Именно так, – опустив голову, вздохнул офицер. – Отчего сразу не сказал? – Там, в лагере, я не знал, как тебе сказать... Потому и увёз в Павловск. Митя понимающе кивнул, и по его бледным щекам вновь покатились слёзы. – Мне невыносима сама мысль, что я больше никогда его не увижу... – задыхаясь от слёз, едва выговорил он. Георгий придвинулся ближе и, притянув его к себе, крепко обнял. Митя громко всхлипнув, обессилено уронил голову ему на плечо и, обхватив руками сильные плечи, разрыдался. Вздрагивая всем своим худощавым телом, он безутешно плакал, как совершенный ребёнок и, стесняясь собственных слёз, прятал лицо, уткнувшись в мужскую шею. – Милый мой мальчик, успокойся, – прижимая его голову к своей груди, тихо шептал Апраксин, едва касаясь губами расцарапанной щеки. – Всё пройдет. Всеволод сейчас в лучшем мире, и он будет всегда оберегать нас. Ты же знаешь, души не умирают... – продолжал успокаивающе говорить он, когда Митя, вдруг вскинувшись, с отчаяньем поглядел в печальные глаза, которые в полумраке комнаты отражали лишь блёклый свет лампы. – Я остался совершенно один... – шмыгнул он носом, утирая ладонью мокрые щеки. – Ты не один! У тебя есть я, Катя и твой племянник. Даю тебе честное благородное слово, что никогда не оставлю тебя... – со всей серьёзностью пообещал Георгий, целуя его в лоб. – А теперь ложись, утром рано на службу, тебе необходимо выспаться. На мгновение ответ Апраксина доставил некоторое облегчение, Митя подумал, что, пожалуй, это были самые важные и нужные слова, сказанные тем, кого он любит ничем не возмутимой и ничего не боящеюся любовью... И в других обстоятельствах наверняка он был бы безгранично счастлив, услышать их. Однако сейчас скорбь по брату затмевала собой всё, даже самые нежные чувства к этому благородному человеку. Ощутив, как вместе с тоской и болью потери на него внезапно нахлынула слабость, юнкер лёг и закрыл глаза. Он слышал, как полковник какое-то время курил в приоткрытое окно, а после вернулся и тихонько прилёг на другой край кровати. Этой ночью, в тревожных и вязких снах Митя видел поля сражений, в жутком дыму газовых атак, с немилосердными солдатскими стенаниями, нечёткие образы ушедших в мир иной предков. Пробудившись от кошмарных сновидений глубоко заполночь, разглядывая в сумраке силуэт, мирно спящего на другом краю кровати офицера, он подумал: «Однако как устроен мир... Вот вроде бы живёт человек, стремится к доброму, дышит, ходит по земле и вдруг, в один миг, его не станет, и всё, что остаётся – лишь боль потери и следы воспоминаний, именуемые прошлым, которые особенно мучительны, когда вспоминается что-то доброе и счастливое...» Прислушиваясь, как от поднявшегося на улице ветра жалобно скрипит, покачиваясь, на подъездной аллее фонарь и беспокойно шелестит под окном старая липа, сдерживая слёзы, он закрыл глаза, всем своим существом понимая, что смерти Георгия он ни за что не переживёт... На заре, одетый по форме и готовый к отъезду в церковь полковник, разбудил Дмитрия засветло. Приветливо и как будто чуть виновато улыбнувшись, он пожелал ему доброго утра и, уведомив, что станет ожидать в экипаже, тотчас вышел из комнаты. Потерев красные и опухшие от слёз глаза, Митя быстро поднялся с постели, обнаружив к своему удивлению, что благодаря чудодейственной мази Пахомыча рана на ноге действительно почти затянулась. Однако в остальном, от безысходности и скорби молодой человек по-прежнему чувствовал себя совершенно разбитым. Всё же не желая заставлять офицера ждать, он наскоро умылся и, облачившись в чистую форму, которая благодаря стараниям Пелагеи, теперь выглядела идеально, выбежал из дома. Воскресное утро, словно вторя состоянию его души, выдалось хмурым и промозглым. По серому небу медленно ползли тяжёлые дождевые тучи, а старинный дом и подъездную аллею будто белым погребальным саваном укрывал густой молочный туман. Он думал о брате, осознавая, насколько горе, что теперь навсегда поселилось где-то глубоко внутри, невероятно и навсегда изменило мир вокруг... От холодного, промозглого воздуха, юнкер поёжился, передернул плечами, торопливо шагая к ожидавшему у ворот экипажу. Забравшись в подержанную пролётку, он сухо поздоровался с горничной и, устроившись рядом с полковником, уставился отсутствующим взглядом на растущие у обочины дороги кусты. – Трогай, любезный, – крикнул Георгий сутулому извозчику, и тот, дёрнув за поводья двойку старых саврасых вяток, украшенных разукрашенной сбруей, направил их по холодной аллее в направлении Никольского храма. Когда развинченная пролётка, сорвавшись с укатанной дороги, задребезжала по каменной брусчатке Солдатской улицы, туман стал понемногу рассеиваться. Неожиданно где-то позади, озарив яркой вспышкой серое небо, мелькнула молния, следом прокатился гулкий раскат грома и на землю крупными кляксами зашлёпали редкие капли. Только полковник успел поднять верх коляски, как дождь разошёлся по-настоящему. – Да уж, погода нынче не милует, – нарушил он неловкое молчание. – Что и говорить, почитай эти дни всегда оканчиваются окладными дождями, – вздохнула Пелагея, поправляя на голове черный платок. – Бог даст, авось распогодится, – крестясь, добавила она, с жалостью поглядев на Митю. Всю оставшуюся до храма дорогу ехали молча, лишь изредка горничная с полковником обменивались незначительными словами, преувеличенно спокойными, намеренно скрывая тягостность своих истинных мыслей. Собор, как в любой святой праздник, был до отказа заполнен людьми, перед золочёными и серебряными окладами икон горели лампады и свечи. В воздухе пахло ладаном, свечной гарью и той особенной церковной сыростью, которая отчего-то всегда напоминала Дмитрию о смерти... Пробравшись сквозь тесную толпу в сводчатую и приземистую глубину храма к канону с крестом, юнкер с мольбою взглянул на распятие, трижды перекрестился, зажег свечу, поставив её на квадратный подсвечник, заставленный множеством горящих за упокой свечей, пред огнём которых сейчас сквозила и его собственная жизнь... – Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго, преставленного раба Твоего Всеволода и яко Благ и Человеколюбец, отпусти грехи, ослаби, остави и прости вся вольная и не вольная его согрешения... – шептал он, не отводя глаз с образов на алтарной стене, мерцающих в отблеске лампад золотом древних кованых с чудесной грубостью риз. – Благослови, владыко, – послышался с амвона певучий голос дьякона. Народ в одночасье затих, внемля зычному ответу иерея из-за царских врат. Началось последование Божественной литургии. Юнкер поглядел на стоявшего неподалёку маленького белобрысого мальчика лет семи в плисовых штанишках, подпоясанного под мышки по голубенькой рубашечке жгутиком, и улыбнулся. Зажатый толпой со все сторон ребёнок, задрав голову, с детским любопытством открыв рот, разглядывал сводчатый купол собора. Его то и дело требовательно одёргивал седой бородатый старик в белой косоворотке, определённо наладивший всего себя под благолепие. Смиренно и набожно крестясь, дед скрупулёзно, со всей строгостью следил, чтобы и внук на каждый возглас дьякона не забывал прилежно осенять себя крестом. «Не может человеческая душа появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда, – наблюдая за мальчиком и стариком, подумал Митя. – Несомненно, человек – это часть огромного энергетического потока света, как луч, который бесконечен, и не может он в одночасье исчезнуть во мгле... Иначе зачем бы вся эта жизнь? Оттого и получается, что смерть телесная – всего лишь точка в нынешнем земном существовании, а вовсе не окончательный финал всего... Здесь мы гости, и смерть не что иное, как возвращение домой, в тот мир, где души обретают покой от земной суеты, где нет страданий и боли, болезней и слёз. Быть может, и душа брата испытывает сейчас невероятную лёгкость и то неземное райское счастье, о котором столько говорится в Писании...» Смежив веки, он слушал умиротворяющий голос священника, и как только с клироса прозвучало протяжное: – Иже херувими тайно образующе…ныне житейскую отвержем печаль, – он тотчас почувствовал, как растворяется в этом пении душевная боль и ей на смену приходит покой, прогоняя из сердца скорбную заботу. Словно сам Господь решил утешить его... Митя ощутил, как чья-то ладонь с осторожностью легла на его плечо. Повернув голову, он увидел печальные глаза Апраксина. – Тебе нехорошо? – склонившись, спросил шёпотом полковник. – Нет, я в порядке, не беспокойся, – едва заметно улыбнулся в ответ юнкер, испытав в это мгновение настоящее облегчение, и ясно понимая, что на самом деле он вовсе не одинок! Человек, которого он так горячо и бескорыстно любит, всегда будет для него поддержкой и опорой. И пусть, не случится меж ними той фантастической близости, о которой он всегда так мечтал. Однако это ли важно? Главное – Георг теперь навсегда останется с ним, а большего и не надо.