влюблённый волк уже не хищник

юлику было проще с сашей — саша сам может извиниться сразу, на кофе пригласить и вести себя, как обычно. саша — эмоциональный и незлопамятный; лёгкий на подъём и заботливый. а ещё улыбка у него яркая-яркая — она моментально разгоняет всю наливающуюся в юлике чернуху. шепс поддержит любую авантюру, сам притащит стакан воды, не сразу уловив иронию, и юлику с ним просто, как в сказках про родную душу, — сплошная непосредственность да очень-очень много драгоценных моментов, запечатлённых на крутые камеры с идиотскими фильтрами. саша постоянный, а понравиться ему — легче лёгкого. юлик рад, что смог найти такого человека. юлику было проще с владом — когда травмы, разделённые на двоих, тонут в чае и дыме чужих сигарет, ругаться уже не получается. котов ему даже курить не мешает — видит трясущиеся руки, поджатые губы да сам дышит тем, что в себе давно похоронить хотел. подробности липкие, противные; они самостоятельно вылазить не хотят, потому что знают, что без них проще будет. подробности — паразиты, а понимающее свечение глаз напротив — единственный спасительный яд. череватый в нём юлика топит, отшучивается, но оба понимают, что «как прежде» — фарс. прежде верёвки не сцеплялись концами, не вязались в узлы и не оборачивались вокруг люстр рядом друг с другом; прежде опохмелившиеся монстры не сливались воедино, а плач из кошмаров не обретал новые ноты. влад — это звонок в трудную минуту, тишина на проводе и тихое дыхание в трубке. юлик не думает, что кто-нибудь смог бы понять его лучше. с максимом же «просто» не бывает. максим не подходит, молчит, пялит из-за углов да только выгибает брови. максим — это крепкий коньяк, горечь на языке, неоправданные ожидания, гомофобия и игра в безэмоциональность. котов в неё проиграл, ещё не узнав всех правил, — прямо тогда, в самую первую встречу, когда с улыбкой протянул руку. левин ответил, даже покивал на какую-то ерунду, которую юлик болтать начал, лишь бы внимание привлечь, но не слушал нихрена да съебался в первый попавшийся удачный момент. юлик считает, что максим красивый, а максим, поглядывая исподлобья, несколько раз пересчитал пятитысячные купюры в кармане; юлику интересно узнать, откуда у максима шрам, а максим заинтересован выяснить только то, куда юлика уебать больнее, чтобы тот отстал. но юлик понятливый, он старается. котова достаточно припугнуть один раз, за шкирку потянуть да в лицо прорычать, слюной брызгая, о том, что заебал, что хуйню несёт и цензуриться пора давно. юлику достаточно напомнить о том, что вокруг есть люди, которым он дороже, и цепляться за всех подряд не дело. тогда юлик отвалит — кивнёт понуро да попытается не лезть, не мешать, не подходить. только вот максиму следовало знать лучше. максим не думал, что к дебильным пончо, кривым улыбкам и аромату специй можно так сильно привязаться — до вечного стремления встретиться взглядами, постоянного обновления социальных сетей и новой причины наливать очередной стакан. максим не думал, что без потных ладоней, мягкости под боком, длинных ресниц, сальных волос, острых локтей, кривоватого полумесяца на лбу может быть так, сука сложно; левин раньше не замечал, что татуировка на лице непропорциональная, а шрам на щеке от пирсинга всё ещё виден. он не знал, что когда-нибудь ему будет до этого дело. руки всё ещё помнят каково это — проходиться пальцами по белым волоскам на чужих предплечьях, пихать колено между ног и прижиматься носом к широкой шее; максиму вспоминать бо́льшее сложно — прелюдии были не нужны, когда тело под тобой расслабленно, готово и ждёт, а тебе лишь бы было куда присунуться. зато левин помнит, как губами прижимался к тонким лепесткам полевых ромашек, чтобы выкинуть их сразу же под недовольное мычание, — он не баба же, нахуя ему цветы? только вот саша шепс из них гербарии собирает, скорее всего, а влад — жене передаривает. всё, чтобы у юлика глаза горели и улыбка осторожная на лице появлялась, потому что одобрили, признали, обрадовались. говорить о чувствах максим не умеет. извиняться — тем более; признавать неправоту... равносильно самоубийству. тут бы действовать, самому к котову лезть и показывать, что старый дурак оплошал, не подумал, не понял. но максим дурак не просто старый — гордый, надменный, самоуверенный, сам себе в этом отчёт отдаёт и продолжает молчать. полтора месяца молчать, занижать оценки да смотреть на проходках осторожно, лишь бы не спалиться. он знает же, что во время смеха человек ищет взгляд того, кого любит, — инстинктивное стремление делиться нахлынувшими эмоциями; он знает, что в толпе человек интуитивно пытается зацепиться за того, кто вызывает самые яркие и позитивные эмоции. максим постоянно ищет только юлика. и находит. в руке, закинутой на плечо олега; в заднице, прижатой к бёдрам ангелины; в тяжёлой голове, пристроившейся на груди шепса-старшего; в сгорбленных плечах, на которые череватый закинул своё длинное пальто. юлик есть везде, но его нет возле максима — в единственном месте, где ему следовало бы быть. левин может терпеть жеманности на съёмках, танцульки, подарки, появившиеся внутряки — левин действительно терпеливый человек. но максим набухивается в хлам, когда юлик начинает скидывать кружочки из ташкента. саша слишком рядом, слишком близко, слишком с _его_ юликом на том месте, где должен был быть максим. только юлик нихрена не его ведь уже; с того самого момента, как левин сорвался, как решил поиграть в самостоятельность и обидчивость. извиняться максим не умеет. он может разрушить, разломать, попрыгать на обломках, но никто не говорил ему о том, что когда-то потребуется встать на колени да грубыми пальцами склеивать что-то до хруста костяшек и судорожного дыхания необходимое. испытание ни о чём, болтает юлик проходняк, но дело не в этом — никогда не было в этом. котов стремится куда-то по дороге, отвлекается, оглядывается, а голос у него дрожит, на лбу испарина и кольцо чужое крутится-крутится-крутится, не залезая на палец до конца, — лишь бы показать больше, заглянуть туда, где раньше не искал, увидеть ярче, проникновеннее – сделать всё, чтобы запомниться. но саша лучше — саша обнимается, вызывает слёзы, и верят саше больше. а котов увидел же, смог, тоже про девчонку эту наболтать может, но консилиум имени одного алтарём того же и становится — юлик с владом такое видел сначала, теперь — с сашей. максиму обидно даже немного, пусть и осознаёт, что юлик не дожал, не довёл, не доиграл. максим рисует семь — уверенную такую, больше, чем прошлую шестёрку, и верит, что котов догадается да простит. но у саши всё ещё видео с ташкента выгружаются, у влада новая пластинка о «хорошем юлике», ангелина с её проникновенным «юлей» на трансляции добивает, — и к семёрке добавляется единица. теперь юлик точно поймёт. не может не понять. для того, чтобы осознать, что он опять проебался, максиму много времени не требуется. его вырванная у совести оценка тонет в ряду таких же восьмёрок да машет белым флагом при виде девяток. девяток, и «юлий, это моя вам поддержка». девяток, и «молодец, юлик, старайся». тогда левин начинает болтать, чувствуя себя абсолютным идиотом. болтает о том, что юлик стремится, видит цель, старается. пытается в профессиональном восхищении выразить свою определённую симпатию, проёбывается на «юлий, ты красавчик» и залипает на заигравший в глазах огонёк. огонёк тусклый, искра случайная, а улыбка неуверенная да больше вопросительная. максим никогда так сильно себя ненавидел, как в этот момент. «волк принёс зайцу цветы в виде восьмёрки», — а левину кажется, что он грёбаное поле с фиалками разворует, лишь бы котов продолжал смотреть на него так довольно-довольно да плохо сдерживать ухмылку, пока башаров заканчивает выпуск и все в помещении как-то чересчур довольно переглядываются. как там говорится? «влюблённый волк уже не хищник»? кожанка у максима рассчитана ровно на одну мужскую фигуру, а юлику она нужна сильнее, потому что в своей ветровке он мёрзнет моментально. левину не холодно — левину больше ни-ког-да холодно не будет и есть он станет только то, от чего котов, попробовав в ресторане оба заказанных блюда, решит отказаться. на плече максима патлатая грязная голова юлика, от которой лаком несёт за километр, умещается прекрасно — лучше, чем у саши, потому что максим ниже и крупнее; задница к бёдрам притягивается как родная да руки обнимают впервые, но уже привычно. левин — идеальная большая ложка для одного случайного юлия котова. — идиот ты только, — крепко прижавшийся к максиму юлик бурчит это в свод шеи и притягивает левина ближе, как плюшевую игрушку. максим так-то согласен, но он всё ещё самоуверенный, самовлюблённый и прочее-прочее «само», поэтому не уточнить не может: — схуяли? — знаешь, как сложно было не просить ангелину перестать с её этим «юль»? или сколько я сашу убеждал, что в ташкент именно сейчас нужно, а не по весне? или как долго я наворачивал круги вокруг влада, чтобы тот согласился произнести парочку триггерных фраз? или как нам с викой пришлось про «молот и наковальню» придумывать? у неё фантазия, оказывается, кошмар... там просто только с олегом было — он сразу на всё согласен... котов что-то ещё говорит, перечисляет, а максим замирает, пытаясь услышанное обработать; у него нолики и единицы сливаются в разноцветные экраны, пока писк в ушах выдаёт нечто, удивительно похожее на «sos». — ...максим, ты чего? всё хорошо? юлик эмпат, он напряжение улавливает практически сразу, голову поднимает, а у левина не лицо — каменная маска, забыть которую у котова не получалось ещё с того идиотского мая. у юлика флешбэки, растерянность в выражении лица и непонимание, как они вернулись к тому, с чего начинали, но достаточно только встретиться взглядами, как максим улыбается неожиданно широко и ржать принимается в голос. — мы оба идиоты, юлик. губы у левина чуть тёплые, лба котовского касаются ровно по центру, а затем, практически не отрываясь, ведут дорожку ниже и ниже. разве что дыхание у максима обжигающе горячее, и котов не подставляться под нежные касания не может. — схуяли? — юлик шепчет максиму в губы, когда расстояние между ними измеряется уже в случайных миллиметрах. — всё это время я только и делал, что хотел извиниться, ревновал и любил тебя. признание повисает в воздухе на долю секунды, а затем они находят друг друга — находят в дыхании, прикосновении языков, касающихся щёк носов и объятиях до сломанных костей. кожанка с шуршанием падает с юликовых плеч на снег.