Колыбельная для Мальвины

Шура чувствует, как ткань трусов соскальзывает вниз по бедрам, оставляя кожу голой и уязвимой. Воздух в номере кажется густым, пропитанным тем самым пряным запахом — альфой, который теперь душит, как дым от костра, где жгут старые воспоминания. Он не смотрит на Славу, не может. Глаза жжёт, слёзы текут по щекам, но он не вытирает их — зачем? Они ничего не изменят. Руки висят, тело - предатель, которое отказывается бежать, отказывается драться. Только внутри, в груди, что-то рвётся. Славик выдыхает и встаёт с края кровати, подходит ближе, его шаги, уверенные, как у человека, который только что выиграл партию в покер с чужой жизнью в ставках. За ним стоит огромная королевская кровать, с лепестками роз, которые теперь кажутся кровавыми пятнами на простынях. — Вот так, Шурочка, — бормочет Слава, хриплым голосом от возбуждения. Он опускается на колени у края кровати, тянет Шуру за руку, заставляя лечь. — Не бойся! Я же сказал, что не обижу! Ты мой теперь! Мой омега! Мы создадим семью, настоящую. Без этой фигни с игрушками. Шура падает на спину, пижама растягивается, обнажая грудь, где сердце колотится так, будто хочет вырваться и убежать само. Он не сопротивляется, сил нет или, может, их никогда и не было для этого. Слава нависает над ним, большой, мускулистый, его руки скользят по груди, по бёдрам, раздвигают ноги. Запах усиливается, мускусный, доминирующий, и тело Шуры реагирует вопреки воле, предательский жар внизу живота, лёгкая влажность, которую он ненавидит больше всего. Омега в нём просыпается, как проклятие, которое он подавлял годами. — Слав... пожалуйста... — шепчет Шура, но слова тонут в грубо поцелуе. Славик целует его шею, покусывает кожу, оставляя следы. — Не метку, только не метку, — паника нарастает, но нужные слова находятся. — Давай после свадьбы, ну что обо мне люди подумают? Руки опускаются ниже, пальцы касаются его между ног, и Шура вздрагивает, как от удара током. Это не нежность. Это захват! Пальцы проникают внутрь, растягиваю его без смазки. Но Слава бормочет что-то о "подготовке", о "том, как он будет хорошим мужем". Боль приходит волнами - острая, жгучая, как нож в старой ране. Шура кусает губу до крови, чтобы не закричать, но слёзы текут сильнее. Он думает о братьях, о их лицах, о том, как они смотрели на него той ночью, когда всё сломалось. "Беги, Шур, беги!" — кричали они в его голове. Но он не бежит. Не может. Отряд - это всё, что осталось от той жизни, от той семьи, которую он склеил из осколков. Если он начнёт сопротивляться, то потеряет и это. Слава стонет, его дыхание горячее на коже Шуры, он двигается быстрее, пальцы глубже, и Шура чувствует, как тело предаёт его окончательно: мышцы расслабляются, жар нарастает, но в голове пустота, как после выстрела. "Это не я, — думает он. — Это не со мной". Воспоминания мелькают: отчим в хрущёвке, его грубые руки; случайные альфы в техучилище, которых он сам выбирал, чтобы доказать, что всё контролирует. И теперь Слава, который был братом, напарником, а стал тюремщиком. — Ты мокрый, Шур, — шепчет Слава, его голос дрожит от желания. — Видишь? Ты хочешь этого. Хочешь меня. Мы идеальная пара. Он отстраняется, роется в своей сумке и Шура слышит шорох, но не смотрит. Когда Слава возвращается, в руках у него тюбик смазки. Нет, не презерватив. "Нам нужен Наследник", — сказал он. "Альфа". Шура закрывает глаза, сжимает кулаки в простынях, лепестки роз впиваются в ладони, ощущаются как шипы. Проникновение, как удар под дых. Слава входит медленно, но настойчиво, его вес прижимает Шуру к матрасу, не давая дышать. Боль смешивается с жаром, тело адаптируется, но разум кричит. Шура не стонет, молчит, только слёзы текут, и Слава целует их, бормоча: "Мой хороший, мой омега, не плачь, это любовь". Но это не любовь. Это клетка, которую он сам построил, кирпичик за кирпичиком, из лжи о равенстве, из страха одиночества. Они двигаются, ритм грубый, неумелый в своей настойчивости. Слава рычит, его руки сжимают бёдра Шуры, оставляя синяки, пальцы впиваются в кожу. Шура чувствует узел и паника накрывает волной. — Нет, нет, пожалуйста... — но слова не выходят. Только всхлип, который Слава принимает за удовольствие и ускоряет темп. Кульминация приходит быстро — для Славы. Он кончает с рыком, тело напрягается, узел набухает, запирая их вместе. Шура чувствует давление, заполненность, и это ломает что-то внутри окончательно. Он не кончает, тело отказывается, но слёзы текут рекой, и он кусает подушку, чтобы не закричать. Слава лежит на нём, тяжело дыша, гладит по волосам, шепчет: — Видишь? Всё хорошо. Теперь ты мой. Завтра кольцо, шампанское, и мы позвоним отряду. Призрак будет рад. Шура не отвечает. Узел держит их связанными минут двадцать — вечность в аду. Когда он спадает, Слава отстраняется, целует Шуру в лоб и встаёт, чтобы принести воды. — Выпей, Шурочка. Тебе нужно отдохнуть. Шура лежит, уставившись в потолок, тело ноет, душа в клочьях. Он думает о Серёже, о том, как тот поменялся после черной метки. Но Шура не Серёжа. У него нет такого альфы, нет такой любви. Только отряд, ставший цепями из долга и предательства. Ночь тянется. Слава засыпает, обнимая его, как мужа. Шура лежит без сна, слёзы высыхают на щеках. Утром будет заказ, слежка, убийство. Жизнь продолжается. Но его закончилась вчера, в этом номере для молодожёнов. Утро приходит с запахом кофе и тостов, Слава всегда был ранней пташкой, даже после такой ночи. Шура просыпается от его поцелуя в плечо, тела всё ещё сплетены, как будто узел не спал. Боль между ног напоминает о себе при каждом движении, но он не жалуется, не может. Слава улыбается, его глаза блестят, как у ребёнка с новой игрушкой. — Доброе утро, жёнушка, — говорит он, и это слово режет, как нож. Они обменялись кольцами в маленькой часовне на окраине Питера, в скромной, но уютной, с витражами, пропускающими мягкий осенний свет. Приглашены были только члены отряда и Серёжа. Шура стоял в белом костюме, сшитом на заказ, чувствуя на себе саван, уставившись в пол. Слава повторял клятвы с энтузиазмом новобранца: "В болезни и здоровье, в радости и горе. Я буду защищать тебя, мой омега, до последнего вздоха". Команда приняла новость с восторгом, а может притворилась. Вадим хлопнул Шуру по плечу, ухмыляясь: — Поздравляю, наконец-то остепенился, Мальвина. Слава, парень надёжный. Сергей кивнул, его глаза на мгновение задержались на Шуре, но он ничего не сказал, только обнял крепко, шепнув: "Если что, я рядом". Олег, как всегда, был молчалив, но его взгляд на Славу был предупреждающим. Жизнь в отряде изменилась. Миссии продолжались: слежка за коррумпированными чиновниками, разборки с бандитами, спасение заложников. Шура и Слава работали в паре, как всегда, но теперь между ними была эта... связь. Слава стал собственником: проверял телефон Шуры ежедневно, нюхал одежду после его одиночных заданий, ревновал к любому взгляду в сторону. — Ты мой, Шурочка. Никто другой тебя не коснётся, — рычал он тихо, прижимая к стене. — Твой нектар только для меня одного. Секс был частым, грубым, как в ту первую ночь. Слава не спрашивал разрешения, брал когда хотел, в их квартире; в машине после удачного задания, когда адреналин ещё бурлил в крови; в раздевалке после тренировки, когда пот и запахи феромонов смешивались в удушающий коктейль. Шура привык или смирился. Тело адаптировалось, омега в нём просыпался от одного запаха альфы, но разум сопротивлялся. Он думал о побеге, но куда? Отряд это его семья, единственная. Без них он никто, как в детстве. Через месяц пришла беременность. Слава был в восторге, носился по квартире, покупал вещи для "нашего малыша". — Альфа, как папа! — хвастался он ребятам. — Мы создадим идеальную семью. Шура смотрел на тесты с ужасом, не от ребёнка, а от того, что это привязывало его сильнее. Рвота по утрам, боли в спине, и Слава, который гладил живот, шептал: "Ты прекрасен, Шур. Моя королева". Отряд помогал. Джессика и Сережа устроили бэйби шауэр, но Шура сидел молча, улыбаясь сквозь зубы. На кухне он шепнул Серёже: "Как ты это выдержал? Ну, с Олегом, после всего". Сергей вздохнул:"Любовь, Шур. Настоящая любовь это не цепи, это крылья." — Если нет любви, то нужно бежать. Пока не поздно, — шепнула Шуре уже Джессика. Но бежать было поздно. Роды были тяжёлыми, естественными, без обезболивающего, так как все должно было быть как у предков. Волосы он перестал красить, толстовки, майки и джинсы, сменились на платья и широкие льняные костюмы. Слава держал за руку, кричал вместе с ним. Мальчик родился здоровый, с глазами Славы. Назвали Дмитрием, в честь кого-то из прошлого Славы. Шура смотрел на сына, чувствуя, как сердце разрывается: любовь к ребёнку боролась с ненавистью к его отцу. В первые недели, было очень трудно: бессонные ночи, когда Дима плакал от колик, а Шура качал его на руках, уставившись в окно на огни Питера, думая о том, как всё могло быть иначе. Потом жизнь стала рутиной. Слава работал на отряд, Шура сидел с ребёнком, но иногда выходил на лёгкие задания. "Ты теперь отец, Шурочка, — говорил Слава, целуя его в висок перед уходом. — Не рискуй. Я один нас прокормлю". Шура кивал, но внутри всё кипело: он не просил этой роли, не хотел сидеть в четырёх стенах, в их уютной квартире. Они спали в одной постели, Слава обнимал его по ночам, иногда нежно, иногда требовательно. "Я люблю тебя, Шур. Ты же знаешь?" — говорил он, и Шура кивал, чтобы не спорить. Воспоминания о прошлом возникали редко: совместные тренировки, где они подкалывали друг друга; ночи в казарме, когда после задания делили пиво и истории из детства; тот момент, когда Слава спас его от пули в Сирии, и Шура думал: "Теперь у меня есть брат!". Теперь это потеряно, исчезло с появлением чёрной метки. Годы шли. Дима вырос умным, как отец, но с глазами Славы. Он задавал вопросы: "Папа, почему ты не улыбаешься?" А Шура отмахивался: "Я просто устал, сынок". Но Дима чувствовал, ведь дети всегда такое чувствуют. Он прижимался к отцу, нюхая его шею: "Ты пахнешь грустью, пап." Отряд старел: кто-то ушёл на пенсию, кто-то погиб. Дракон пропал без вести на очередном задании. У Сергея и Олега родился уже третий ребёнок. Серёжа звонил часто: "Приезжай, Шур. Дети хотят поиграть с Димой. И... поговорим, если хочешь". Олег на заднем плане всегда молчал, но его присутствие рядом, успокаивало. Однажды ночью всё сломалось окончательно. Слава вернулся с задания пьяным, что было не редкостью для него. Он ввалился в квартиру за полночь, шатаясь, глаза налиты кровью, весь пропахший виски и чужими омегами. "Шурочка... — пробормотал он, хватая мужа за руку прямо в коридоре. — Наследник спит?" Слава не ждал ответа, он толкнул Шуру в спальню и сорвал с него одежду. "Ты мой, — рычал он, прижимая к матрасу. — Всегда будешь". Никакой нежности, уже давно - руки сжимали запястья до боли, зубы впивались в шею, оставляя следы, близкие к метке, которую Шура ненавидел. Проникновение было без подготовки, без смазки, и боль прожгла тело. Шура до хруста сжал зубы, чтобы не закричать, и не разбудить сына. Слава двигался яростно, феромоны били волнами: "Видишь? Ты хочешь. Твоё тело жадно принимает меня". Кульминация для Славы пришла быстро, с хриплым стоном, узел запер их, и Шура лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как семя заполняет его, напоминая о той первой ночи. Слава захрапел рядом почти сразу, рука тяжёлым грузом упала на талию Шуры. "Это не жизнь, — подумал Шура, слёзы катились в подушку. — Это тюрьма. Он встал, упаковал сумку, поцеловал Диму в лоб — "Папа тебя любит, сынок" — и ушёл. В квартиру Серёжи и Олега. Они приняли его без вопросов. Сергей обнял, Олег кивнул. "Оставайся, сколько надо. Мы поможем". Шура развёлся через суд, адвокат помог с документами, Слава бушевал, однажды полез в драку. —Ты вернёшься, Шур. Ты мой. Но Шура не вернулся. Он начал новую жизнь: работу в IT, терапию, даже новые отношения. Новый партнер был бетой, спокойным, без доминирования. Дима видел отца по выходным, но выбирал остаться с Шурой. Слава остался один. Он звонил иногда, по праздникам, дням рождения Димы. — Шур, прости. Я любил тебя... люблю. Вернись. Давай будем вместе, ради сына". - Голос в трубке был надломленным. Шура отказывал мягко: "Мы были участниками жестокой игры, Слав. Но всё закончилось. Живи своей жизнью". Слава больше никого не метил, сломался, ушёл с головой в одиночные задания, пропадая неделями. Все деньги он переводил на счёт Димы. Совместная жизнь была адом, который Шура пережил. Теперь — свобода. Но в глубине души Шура знал: часть его навсегда осталась там, со Славой, в той клетке. Иногда по ночам он просыпался от кошмаров и шептал в темноту: "Это прошло. Я свободен". И старался заснуть, обнимая подушку, чувствуя, как сердце начинает биться ровнее.