somnia

Вселенная #4712

"Реальность,где спасение обретается не в исцелении, а в тихом согласии последовать за своим светом в вечную ночь."

Дождь стучал по подоконнику старой квартиры, словно отбивая такт для похоронного марша. Хан Джисон стоял у окна, невидящим взглядом наблюдая, как капли сливаются в причудливые узоры на стекле. Его собственное отражение казалось ему чужим — бледная маска с темными провалами вместо глаз, за которой уже не осталось ничего живого. Он медленно провел пальцами по холодному стеклу, повторяя контур своего отражения. Руки дрожали. Они дрожали постоянно в последнее время, будто его тело отчаянно протестовало против того, что собирался сделать его разум. —Всего один шаг, — прошептал он сам себе, и голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Он отошел от окна, его босые ноги бесшумно скользили по прохладному паркету. В спальне царил идеальный порядок — постель заправлена, книги аккуратно расставлены на полках. Только пыль мягким слоем лежала на поверхностях, будто комната уже готовилась к долгому забвению. Он сел за письменный стол, долго всматриваясь в чистый лист бумаги. Затем взял ручку — ту самую, которую Минхо подарил ему на годовщину их знакомства, с пером цвета воронова крыла. "Мой дорогой, мой единственный Минхо, Когда ты читаешь эти строки, моя борьба наконец окончена. Прости меня за эту слабость, но я больше не могу носить в себе эту вечную зиму. Последние месяцы каждый вдох давался мне с таким трудом, будто легкие наполнялись не воздухом, а ледяной водой. Я просыпался с мыслью, что нужно просто пережить еще один день, и засыпал с благодарностью, что он наконец закончился. Но сквозь эту тьму всегда пробивался твой свет. Ты был моим единственным солнцем в этом бесконечном полярном дне отчаяния. Твои руки, твои слова, твое терпение — все это было тем, что еще привязывало меня к этому миру. И именно поэтому я должен уйти. Потому что видеть боль в твоих глазах, когда ты смотришь на меня, стало невыносимее самой моей тоски. Я больше не хочу быть твоим крестом, твоим бременем, твоей вечной тревогой. Знай, что я любил тебя сильнее, чем способен был выразить. Сильнее, чем мог вынести. Моя любовь к тебе была единственной правдой в этом мире лживых улыбок и пустых обещаний. Не трать слезы на меня. Вместо этого посмотри на звезды. Я буду ждать тебя среди них. Ждать того дня, когда мы снова сможем быть вместе — уже без этой боли, без этой тяжести, без этой тьмы. Твой навсегда, Джисон." Когда он ставил последнюю точку, слеза упала на бумагу, размывая чернила. Он аккуратно промокнул ее, потом сложил письмо втрое, вложил в конверт и с особым тщанием вывел имя Минхо. Конверт он положил на видное место, прижав их общей фотографией — той, где они оба смеются, залитые солнцем на берегу моря. Он прошел в ванную, умылся ледяной водой, причесал волосы. В зеркале на него смотрел незнакомец с слишком яркими глазами. Он достал из шкатулки тонкую серебряную цепочку — подарок Минхо на их первую встречу — и надел ее. Металл был прохладным на его коже. Вернувшись в гостиную, он подошел к окну. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Он распахнул створки настежь. Порыв ветра ворвался в комнату, закрутил занавески, разбросал бумаги со стола. Ледяные капли хлестнули ему в лицо, смешиваясь со слезами. Он вдохнул полной грудью — впервые за долгие месяцы его легкие подчинились без сопротивления. Потом перекинул ногу через подоконник. —Прости, мой любимый, — прошептал он в ночь. И шагнул в пустоту.

***

Ли Минхо возвращался домой с букетом белых хризантем — любимых цветов Джисона. Весь день его не отпускало тревожное предчувствие, какое-то смутное беспокойство, засевшее глубоко в груди. Он торопился, почти бежал под дождем, не замечая, как промокает насквозь. Войдя в квартиру, он сразу почувствовал неладное. Слишком тихо. Слишком стерильно. И холод — ледяной поток воздуха из гостиной. — Джисон? — его голос прозвучал неестественно громко в тишине. Он бросился в гостиную и замер на пороге. Распахнутое настежь окно. Занавески, развевающиеся как призрачные знамена. И на столе — конверт с его именем. Сердце Минхо заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело. Он подошел к столу, его пальцы дрожали, когда он брал конверт. Он читал, и с каждым словом мир вокруг рушился, превращаясь в хаос боли и отчаяния. "...Жди меня среди звезд..." Он подбежал к окну, безумно вглядываясь в темноту внизу. Ничего. Лишь мокрый асфальт, блестящий в свете фонарей. Но он знал. Он знал это с той же неоспоримой уверенностью, с какой знал биение собственного сердца. Он отступил от окна, схватившись за грудь. Дышать стало невозможно. В ушах стоял оглушительный гул. Он взял их общую фотографию, прижал к губам, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — Нет... нет, нет, НЕТ! — его крик разорвался в тишине квартиры, полный такого отчаяния, что, казалось, сама комната содрогнулась. Он метнулся к телефону, чтобы звонить в скорую, в полицию, кому угодно... но его рука замерла в воздухе. Зачем? Что они смогут сделать? Вернуть его? Вернуть к той боли, от которой он так отчаянно бежал? Минхо медленно опустился на колени, сжимая в руках фотографию. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. Вся их совместная жизнь пронеслась перед глазами — смех, объятия, тихие вечера, шепот признаний в темноте... И последние месяцы — угасающий свет в глазах любимого, его тихий голос, его боль, которую Минхо был бессилен исцелить. Он поднял голову. Его взгляд упал на распахнутое окно. На темное небо за ним. На ту самую пустоту, в которую шагнул его Джисон. И в этот момент отчаяние сменилось странным, леденящим спокойствием. Решением. Единственно верным решением. Он поднялся. Подошел к окну. Ветер трепал его волосы, капли дождя касались лица, как последнее прощание. — Ты не должен был уходить один, — прошептал он. — Я обещал быть с тобой всегда. И в жизни, и в смерти. Он перекинул ногу через подоконник. Холодный металл обжигал кожу. — Я иду за тобой, Джисон-а. Жди меня. И шагнул в ночь. Падение было стремительным и вечным одновременно. Ветер выл в ушах, дождь хлестал по лицу. Но странно — боли не было. Лишь ощущение невесомости, будто земное тело уже перестало иметь значение. А потом... свет. Ослепительный, теплый, золотистый свет, в котором растворялись все краски мира. Минхо открыл глаза. Он стоял на коленях на чем-то мягком и белом, похожем на облако, но более плотном. Вокруг простиралась бесконечность — сияющий туман, переливающийся всеми цветами радуги, и вдали мерцали бесчисленные огоньки, словно далекие звезды. И тогда он увидел его. Джисон стоял перед ним, но это был не тот измученный, бледный Джисон последних дней. Его кожа излучала мягкое сияние, словно изнутри него самого исходил свет. За его спиной медленно переливались два огромных, белоснежных крыла, каждое перо которых было соткано из чистого света. Его глаза... его глаза были ясными, чистыми, и в них сияла та самая любовь, которую Минхо помнил, но уже почти забыл за грузом болезни и отчаяния. — Я сказал тебе ждать, — тихо произнес Джисон, и его голос был похож на перезвон хрустальных колокольчиков, на шепот ветра в вершинах деревьев, на тихую музыку сфер. — А ты... ты всегда был таким нетерпеливым. Минхо поднялся, ощущая невесомость своего нового тела. Он посмотрел на свои руки — они тоже светились мягким золотистым светом. А за спиной... за спиной он почувствовал что-то новое, могучее и невесомое. Он обернулся и увидел — его собственные крыла, такие же огромные и сияющие, медленно расправлялись в сияющем пространстве. — Я не мог ждать, — ответил Минхо. Его голос звучал по-новому — чистым эхом в этой сияющей пустоте, лишенным земной хрипоты и боли. — Ты — мой свет. Я не могу существовать без своего света. Ты знал это. Джисон протянул к нему руку. Минхо взял ее. Их пальцы сплелись, и это прикосновение было не физическим, а чем-то большим — слиянием душ, двух светящихся сущностей, нашедших друг друга после недолгой разлуки. От их соединения исходили волны тепла и света, расходящиеся кругами по сияющему туману. — Прости, что оставил тебя, — сказал Джисон, и в его сияющих глазах блеснула тень былой печали, но теперь она была легкой, как воспоминание. — Я не хотел причинять тебе боль. — Не извиняйся, — Минхо поднял их сплетенные руки, глядя на то, как их сияния сливаются воедино. — Ты не оставил меня. Ты указал мне дорогу. Домой. К тебе. Он обнял его. Их крылья сомкнулись вокруг них, образуя сияющий кокон, в котором не было ни боли, ни страха, ни одиночества. Была лишь бесконечная, совершенная любовь. Любовь, которая оказалась сильнее болезни, сильнее отчаяния, сильнее самой смерти. Они чувствовали биение своих душ как единый ритм, видели воспоминания друг друга как свои собственные. — Мы вместе? — тихо спросил Джисон, прижимаясь к его груди, и его светящиеся крылья мягко обвились вокруг тела Минхо. — Навсегда, — ответил Минхо, целуя его в лоб, и от поцелуя расходились золотистые искры. — Во веки веков. Никто и ничто не разлучит нас снова. И два ангела, чья земная любовь прошла через самую темную ночь, растворились в сияющей вечности, наконец обретя покой, свободу и друг друга. Их сияющие фигуры медленно слились с светом, став частью вечного танца звезд и вселенных. Навсегда.