Лувр в обмен на твое «да»

Воздух в гостиной был густым и тяжелым, как свинцовая завеса, давящая на плечи своим весом. Чимин метался по комнате, его обычно мягкие черты искажала яростная гримаса. В руке он сжимал телефон, где на полную громкость трещали новостные сводки: «Дерзкое ограбление в Лувре! Похищены уникальные драгоценности Наполеона!». — Шесть часов! Шесть ебаных часов я названивал тебе, представляя, что ты лежишь в канаве с пулей в животе! — его голос сорвался на визгливый фальцет. — А ты что делал? Ты грабил Лувр? Без меня? В ОДИНОЧКУ? С журнального столика полетела хрустальная пепельница. Юнги, стоявший посреди комнаты, как скала, даже не дрогнул. Хрусталь просвистел мимо уха, хлопнул о стену и осколки брызнули у его ног. — Ты сказал, что уезжаешь в Лион по делам семьи! — кричал Чимин, уже хватая с полки дорогой кожаный ежедневник. Книга пролетела в сантиметре от плеча Юнги. — Я ВЕРИЛ тебе! Я… я даже гусиную печень готовил! Последние слова прозвучали не как крик, а как сдавленный стон. Чимин замер, его грудь тяжело вздымалась. Вся ярость вдруг куда-то ушла, обнажив что-то более уязвимое и горькое. — Гусиную печень, Юнги, — повторил он, и голос его дрогнул. Он бессильно махнул рукой в сторону кухни, откуда доносился едва уловимый запах специй и чего-то подгоревшего. — Три часа. Потому что помнишь? Тот ресторан на Монмартре… Ты сказал, что она тает во рту, как наш первый поцелуй. Пять лет… Пять лет я пытался повторить этот блядский вкус. Для нашей годовщины. Он сделал шаг вперед, и в его глазах стояли уже слезы не гнева, а обиды, глубокой и детской. — Я стоял там один, на нашей кухне. Солил её розовой солью, потому что ты сказал, что она вкуснее. И всё это время я думал: «Вот вернётся Юнги, усталый, а я его встречу нашим ужином». А ты… — он снова задохнулся от негодования, — ты в это время парил под потолком Лувра. Ты чувствовал кайф. Ты бросил меня одного. В наш день. С этой ебучей печенью и нашими дурацкими воспоминаниями. Он обвёл рукой комнату — идеальную, с накрытым столом и неразлитым вином. — Ты предпочел пыль Лувра — моему ужину. Мое ожидание тебе показалось скучным? Я стал скучным? Именно в этот момент его взгляд упал на маленький бархатный мешочек, выпавший из кармана куртки Юнги. Он лежал между ними, как последняя черта. Чимин медленно, почти неверяще, указал на него пальцем. — И это… это та самая брошь? Ради этой безделушки ты предал нас? Юнги, молча сносивший и ураган, и тишину, наконец пошевелился. Он не стал поднимать мешочек. Вместо этого он медленно опустился на колени. Прямо в осколки. Звук хрусталя под его весом прозвучал оглушительно громко. — Ты прав, — его голос был тихим и хриплым. — Я бросил тебя здесь одного. И это единственное предательство. Не ложь и не ограбление. А то, что оставил тебя одного с нашей памятью. Он поднял на него взгляд, и в его глазах не было оправданий. Только боль и обожание. — Я не умею говорить о любви стихами, Чимин-а. Я не могу выразить её в ужине. Я могу показать её только в деле. В единственном, что умею. Он наклонился, поднял мешочек и вытряхнул на свою ладонь брошь. В центре, в обрамлении мелких, словно слеза, бриллиантов, лежал великолепный сапфир. Его синева была не яркой и солнечной, а густой, почти ночной, с фиолетовыми глубинами. Сапфир горел холодным огнем. — Наполеон подарил эту брошь не императрице. Не Жозефине, с которой у него был блестящий, но пустой брак. Он подарил её Марии Валевской. Полячке. Женщине, которую он любил тихо, преданно и… тайно. Он не мог подарить ей корону, но он подарил ей эту историю. Он был императором для всего мира, но для неё он был просто мужчиной. И эта брошь… она была их тайным знаком. Знаком того, что под всей этой мишурой власти и величия бьётся обычное человеческое сердце, способное на настоящую, единственную любовь. Юнги поднял брошь выше, его пальцы слегка дрожали, а глаза вспыхнули, отражая яркий свет тяжелых люстр гостиной: — Я вор. У меня нет тронов, чтобы предлагать тебе. У меня нет ничего, кроме этой тёмной, опасной жизни. Но я могу подарить тебе их легенду. Я могу украсть для тебя символ той самой тайной, настоящей, непридуманной любви. И попросить тебя… — его голос окончательно сорвался, и он выдохнул самое главное, — стать моей Валевской. Моей тихой гаванью. Моей единственной и настоящей любовью, ради которой все короны мира — просто пыль. Выходи за меня, Чимин-а… Тишина, наступившая после слов Юнги, была иной. Она не резала, а лечила. Воздух, еще недавно звеневший от ярости, смягчился, наполнившись немым диалогом их взглядов. Чимин медленно, будто во сне, сделал шаг. Потом еще один. Он прошел через всю комнату, минуя осколки их ссоры, и остановился прямо перед Юнги, все еще стоявшим на коленях. Его взгляд скользнул по его лицу — по напряженным скулам, по влажным глазам, в которых читалась такая беззащитная надежда, что вся обида внутри Чимина посыпалась мелкими хрустальными осколками, как недавняя пепельница. Он опустился перед ним на колени, не обращая внимания на хруст стекла под дорогими штанами. Его пальцы, еще пахнущие специями и гусиным жиром, дрогнули и мягко коснулись ладони Юнги, в которой лежала брошь. Прикосновение было прохладным. Это была не просто драгоценность. Это была история. Тихая, личная, непридуманная. Такая же, как их собственная. — Идиот, — прошептал Чимин, но в этом слове не было ни капли гнева. Только безграничная, до боли знакомая нежность. — Ты рисковал всем… ради этой параллели? Ради того, чтобы сказать, что я для тебя важнее короны? Юнги молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Гора страха, давившая на него все эти недели тайны, когда он готовил ограбление, начала крошиться. Чимин посмотрел на брошь, затем снова на Юнги. Он видел следы усталости под его глазами. Видел мелкие царапины на костяшках пальцев, оставленные, вероятно, тем самым окном в Лувре. И он наконец увидел не предательство, а отчаянную, неуклюжую, гигантскую попытку человека, не умеющего говорить о любви, сказать о ней самым громким поступком, на который он был способен. Он сомкнул пальцы Юнги над брошью, оставив ее в его руке, и своей рукой прижал его сжатый кулак к его же груди, прямо к сердцу, что билось так часто и громко. — Ты не мог просто купить кольцо? — выдохнул Чимин, и по его лицу наконец пролилась улыбка. Слабая, измученная, но настоящая. — Наша история не заслуживает простого кольца, — прошептал Юнги, прикасаясь лбом к его лбу. - Нет, — согласился Чимин, закрывая глаза. Он чувствовал тепло его кожи, слышал его дыхание. Он чувствовал биение его сердца под своей ладонью, и это биение было единственным ответом, который имел значение. — Не заслуживает. Он отстранился всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза, и в его взгляде теперь жило только принятие. Полное и безоговорочное. Тихий, счастливый смешок вырвался из его груди. — Ладно… А диадему? — он посмотрел на Юнги с притворным упреком. — В новостях говорили, там еще бриллиантовая диадема была. Ты что, решил, что мне не пойдет? Юнги хмыкнул, и его лицо наконец расслабилось в ухмылке. — Выкинул. - пожал плечами Юнги, его голос приобрёл привычные нотки лёгкого высокомерия. - Она была уродливая. Слишком вычурная, безвкусная. И тяжелая. И главное… — его взгляд смягчился, — она была не для тебя. Ты не императрица для показухи. Ты мой единственный тайный соучастник. — Значит, выйду за тебя, — тихо сказал Чимин, его глаза сияли. — Но только если ты сейчас же встанешь и поможешь мне выбросить эту ебучую печень. Их смех, смешавшись, наконец заполнил комнату, смывая последние следы обиды. Даже пахло теперь не горелым ужином, а настоящим, живым, хоть и украденным, счастьем.