Луиза. Не та Вселенная

Глава первая. Город, утопающий в сиянии Последний луч осеннего солнца умирал на стене общежития, оставляя после себя лишь грязно-желтое пятно. Он был похож на старую акварель, которую кто-то забыл смыть. Луиза сидела на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и наблюдала, как мир снаружи постепенно растворяется в сумерках. Так же, как и она сама. Двадцать лет. Казалось, это возраст, когда жизнь должна быть наполнена до краёв — смехом, друзьями, поцелуями в дождливых переулках, пьянящим чувством свободы. Её жизнь была наполнена тишиной. Тишина густела в тесной комнатке, которую она делила с призраками её несложившейся жизни. Она была не одна — её окружали книги, их корешки образовывали разноцветный частокол на полке, целый мир, куда можно было сбежать. Но сегодня даже книги молчали. ВУЗ в котором училась, был местом медленного растворения. Её не мучали, обзывали откровенно. Нет. Её просто не замечали. Слова терялись в воздухе, не долетая до чужих ушей. Её присутствие в аудитории было столь же значимым, как присутствие пылинки в солнечном луче, заметной лишь при определенном угле падения света. Иногда кто-нибудь из одногруппников, «милосердный самаритянин», бросал ей: «Привет, как дела?» — но делал это на бегу, даже не дожидаясь ответа. Это было хуже, чем откровенная злоба. Злоба — это хоть какое-то признание твоего существования. Равнодушие же стирало её с лица земли, как ластик стирает карандашный набросок. Она была красива. Это знала она сама, видя своё отражение в тёмном окне поезда метро. Большие карие глаза, слишком большие и глубокие, словно озёра, в которых тонуло всё, что в них попадало. И кудри. Целые заросли тёмных, непослушных кудрей, живших своей жизнью, — единственное, что в ней было по-настоящему диким и свободным. Но её красота была странной, не от мира сего, как у старинной фарфоровой куклы, забытой на чердаке. Она притягивала взгляды, но не сердца. Она была добра душой, но её доброта была тихой, стеснительной, как лесной зверёк, который боится выйти на свет. Сегодня всё было особенно плохо. На семинаре по культурологии она попыталась высказать свою, как ей казалось, блестящую мысль о символизме в сказках. Преподавательница, женщина с усталым лицом и вечным стаканом холодного чая на столе, посмотрела на неё поверх очков и сказала: «Спасибо, Луиза, это… очень поэтично». И тут же перевела взгляд на другую студентку, Алину, которая всегда говорила громко, уверенно и по делу. В глазах однокурсников Луиза прочла не злобу, а лёгкое раздражение. Она потратила их время. Свою поэзию. Вернувшись в комнату, она скинула с себя свитер, пропитанный чужими взглядами и запахом чужого общежития, и упала на кровать. Неудовлетворённость. Вот что она чувствовала. Не боль, не горечь, а тягучую, вязкую, как смола, неудовлетворённость. Ощущение, что она живёт не своей жизнью, что её душа надела не тот костюм, не того размера, и теперь ей тесно, неудобно, и она не может пошевелиться. Сумерки сгущались. Тени в комнате удлинялись, становясь всё более плотными. Луиза закрыла глаза. Она не плакала. Слёзы требовали слишком много энергии, а у неё её не было. Она просто лежала и отпускала себя. Мысли её текли медленно, как патока. Она думала о других мирах. О мирах из своих книг. О местах, где уличные фонари зажигаются не от электричества, а от пойманных в стеклянные шары светлячков. Где дома строят не из бетона, а из сплетённых ветвей древних деревьев. Где слова, произнесённые тихим голосом, имеют вес. Она задумалась так глубоко, что перестала чувствовать скрипучую пружину матраца под собой. Перестала слышать гул машин за окном. Она плыла по тёмной реке собственного воображения, и вдруг, её словно мягко вынесло на другой берег. Тишину сменил шум. Но это был не знакомый, раздражающий шум города. Это был гул голосов, смеха, музыки. Воздух, бывший секунду назад спёртым и пыльным, ударил в лицо густой волной ароматов. Сладких, пряных, терпких, незнакомых. Запах корицы, смешанный с запахом спелых манго и чего-то ещё, чего она никогда не обоняла, может, жареных орехов с мёдом, а может, цветущей под луной лианы. Луиза открыла глаза. Её ослепило. Она стояла на краю площади, залитой потоками золотого, почти жидкого света, который лился не с безмятежного неба, а отовсюду сразу — от струящихся фасадов зданий, от лепестков незнакомых цветов, даже от самого воздуха, напоенного сияющей пыльцой. Над головой простиралось не низкое осеннее небо Москвы, а бездонная лазурь, по которой плыли причудливые облака, похожие на застывшие клубы дыма от гигантской курильницы. Висячие фонари, теперь похожие на диковинные стручки или спящие солнца в ажурных клетках, были разбросаны повсюду, но их свет был не нужен против дня — они горели изнутри тихим, сонным румянцем, отбрасывая на отполированные до зеркального блеска булыжники мостовой неясные, цветные тени. Она очутилась на рынке. Деревянные прилавки гнулись под тяжестью сияющих диковин, будто созревших в садах самого летнего солнца. Груды бархатных фиолетовых фруктов, испещрённых золотыми прожилками. Пирамиды из кристаллов, похожих на сахар, но переливавшихся всеми цветами радуги. Горы пряностей, от которых слезились глаза и кружилась голова. Торговцы с лицами цвета ореха и меди зазывали покупателей, и их речь была похожа на песню. Мимо неё проходили люди в одеждах из струящихся тканей, в плащах, сшитых, казалось, из ночного неба, в простых, но изящных холщовых рубахах. Это был не сон. Сны не пахли так остро. Сны не давали ощущения булыжников под тонкой подошвой её балеток. Она ущипнула себя за руку — больно. Сердце забилось с такой силой, что она почувствовала его в горле. Она стояла, заворожённая, потерянная и абсолютно счастливая. Её неудовлетворённость испарилась, как утренний туман. Её душа, наконец, расправила крылья. Она была дома. Она не знала, где это место, но знала — она дома. И тут её взгляд упал на него. Он стоял у прилавка с фруктами, держа в руке один из тех бархатных фиолетовых шаров. Он был одет просто — светлая льняная рубашка и тёмные штаны. Но ткань была чистой и новой, как будто он никогда в ней не работал, а лишь прогуливался по садам вечной весны. Его волосы были цвета спелой пшеницы, и падали на лоб мягкими прядями. Черты лица были утончёнными и спокойными. Он поднял глаза и увидел её. Время остановилось. Шум рынка отступил, превратившись в отдалённый гул. Он смотрел на неё, а она — на него, и в её груди что-то дрогнуло, перевернулось и запело. Он медленно подошёл. Его глаза были цвета летнего неба перед грозой — светло-серые, почти сияющие изнутри. В них не было ни удивления, ни испуга. Было лишь тихое, безмолвное узнавание. Он улыбнулся. И эта улыбка была похожа на первый луч солнца после долгой ночи. — Откуда ты, прекрасное создание? — произнёс он. Голос у него был тёплый и глубокий, как звук виолончели. — Словно из самых моих снов. Луиза не нашлась что ответить. Все слова, все стихи, все мысли, которые она копила в себе двадцать лет, разом испарились. Она просто смотрела в его глаза и понимала, что всё, что было до этого — вся боль, всё одиночество, вся неудовлетворённость — было лишь долгой, тёмной дорогой, которая привела её сюда. К этому рынку. К этому мгновению. К нему. И она улыбнулась ему в ответ.