The loneliest

-Мы сожалеем… Сожалеем. Руки задрожали. Сожалеем. Нет. Этого не могло быть. Сожалели об упущенных возможностях, о потерянных вещах, о прошлом, но никак не о нём. Э. ведь был настоящим. Живым, так заразительно смеющимся, язвительным. Глядящим на него с издевкой своими чуть улыбающимися карими глазами каждый раз, когда он ошибался. Поправлявшим его своим фирменным «идиотина», и объяснявшим все сначала. Таким теплым даже в самые холодные осенние дни, когда дождь хлестал, казалось, со всех сторон, когда одежда неприятно липла к телу, когда он с громкой руганью тащил на себе этого «идиотину», поскользнувшегося о невесть знает что, в больницу. О нем нельзя было сожалеть. Ни в коем случае нельзя. Он ведь…живой. -Вы еще там? - осторожно поинтересовались на том конце провода. Он хотел ответить. Но из горла вырвался лишь тихий хрип. Кое-как выдавив слабое «извините», он нажал на кнопку сброса. Три коротких гудка и телефон наконец замолчал. Он остался один. Несколько секунд он стоял в абсолютной тишине, пока ее не нарушил прерывистый выдох. Ужасная новость наконец осела. Он один. Совершенно один. Э. мертв. За первым вздохом послышался всхлип. У него кружилась голова. Э. мертв. Все еще дрожащие руки поднялись к лицу. Э. мертв. Мертв. Хотелось содрать с себя кожу, лишь бы заглушить ту тупую боль, что приносила эта мысль его сердцу. Как он мог умереть…? Первый всхлип породил и следующие. Ноги уже не держали его, заставляя осесть на пол. По лицу бежали слезы, стекая на шею, осыхая дорожками на молочной коже. Его словно пронзили тысячей мечей. Словно внутри не было ничего кроме огромной дыры. Ему хотелось кричать от боли, но единственными звуками, которые он мог издать был хриплые стенания. Сломанные, полные страданий и приглушенные руками звуки. Э. мертв. Как же ему хотелось, чтобы это было неправдой. Чтобы сейчас он проснулся. Проснулся посреди ночи от его несчастного пианино, которое даже с наушниками звучало так, будто по дому бегало стадо баран. Чтобы Э. снова улыбался на его ворчания и обещал играть потише, хотя они оба знали, что не поменяется ровным счетом ничего. Чтобы это все было одной большой шуткой. Сном. Чем угодно, но не правдой. Чтобы Э. был жив. Телефон неподалеку уже час разрывался от уведомлений. Он и не взглянул на него. Лишь лежал на холодном полу, свернувшись калачиком и спрятав лицо в руки, и не двигался. У него не осталось ни слез, ни сил на них. Остался лишь пустой, потемневший взгляд карих глаз, едва видных сквозь пальцы. Взгляд, устремленный в никуда. Словно вместе с Э. навсегда умер и он сам. * * * Он стоял перед глубокой ямой, из которой на него глядел гладкий черный гроб. Такой же черный, как и толпа собравшаяся за его спиной. Теперь это новый дом Э. Холодный и тесный, служивший заменой их дому, теперь такому безжизненному и пустому без него. Ему предстояло кинуть первую горсть земли на этот безупречный ящик, но что-то внутри него не давало этого сделать. Ведь….если он это сделает, это будет значит что Э. не вернется. Убьет тот маленький огонек надежды, что его темная макушка сейчас приоткроет крышку и выскочит на него со своей фирменной ухмылочкой, радуясь тому, что ему снова удалось его разыграть. Что он будет звонко смеяться, скача вокруг него, пока он будет ошеломленно глядеть на него. Что это окажется шуткой. Но минуты шли, а Э. не вылезал. Все так же лежал со скрещенными на груди руками в безупречном костюме и с закрытыми глазами. Люди позади него ждали. Кто-то вытирал платочком глаза, кто-то нетерпеливо поглядывал на часы, кто-то с беспокойством смотрел на него. А он все еще не мог найти в себе силы бросить землю на гроб Э. Кто-то сделал это за него. Грязь, смешанная с камешками, с негромким стуком коснулась крышки гроба. Надежды больше не было. Э. не вышел. А он лишь глядел, как на его гробу становится все больше и больше земли, отделявшей его от того, кто был смыслом его жизни. Нет…нет! Он рванулся убирать землю. Он не мог. Э. ведь шутит. Он там, внутри, они хоронят его заживо! Он чувствовал чьи-то руки, грубо оттаскивающие его от ямы за плечи. Под ногти забивалась грязь, пока он копал и копал, не давая людям оттащить его. Он цеплялся за яму даже тогда, когда его, брыкающегося и кричащего, волокли по земле подальше от нее. Слезно умолял отпустить, когда на его глазах его родные закапывали Э. Его единственного и дорогого Э. Его держали всю церемонию. Он слушал слова, которые другие говорили покойнику. Слушал всхлипы вокруг себя. Слушал как раскрывались зонты, когда вокруг пошел дождь. Слушал как заводились двигатели машин тех, кто покидал церемонию. Слушал это все, пока его наконец не отпустили. Он больше не вырывался. Лишь чуть шатким шагом дошел до бугра, под которым был Э. В голове вертелась куча всего что он хотел сказать. Хотел сказать, как жалеет, что не успел с ним попрощаться. Как ему без него одиноко. Как ему больно не слышать его голоса каждый день. Как с его уходом дом погрузился в тишину, которая душила его каждую секунду. Но все что вырвалось с его уст, это: -Как же я буду по тебе скучать… Он опустил цветы, всученные ему сестрой, на платформу перед надгробием. Его взгляд был на лице Э., глядящем на него с надгробия пока по нему стекали капли дождя. На ясных глазах, острых чертах лица. Даже на этом фото Э. улыбался. Легонько, уголками губ. Кажется, не было ни единого фото, где он был бы серьезным. Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого с уст сорвался лишь всхлип. Стоя на коленях под дождем, он плакал, глядя на него. На его дорогого Э. На его дорогого и мертвого Э.