Попутчик

      Чон У стоял на обочине шоссе, словно забытый путник на краю света. Фонари убого освещали унылый пейзаж, а ветер хлестал по лицу, принося с собой холод и запах пыли. Каждый проезжающий автомобиль был для него надеждой, однако они лишь ускользали в темноту, игнорируя его отчаянные жесты. Город казался бесконечно далеким, а страх, поселившийся в душе, рос с каждой минутой.       Он сбежал. Сбежал от себя, от своей жизни, от того, что творилось в стенах общежития. Он был словно загнанный питомец, потерявший след, но не возможность бежать. В стенах общежития, где новый день приносил лишь нарастающий ужас, он больше не мог оставаться. Эти люди — пугающие соседи сводили его с ума. Каждый взгляд, каждый шорох, каждый странный запах — все это усиливало его паранойю, заставляя чувствовать себя обнажённым. Когда пропал очередной жилец — Ю Ки Хек— когда тишина стала совсем невыносимой, он понял — пора.       Вдруг вдали зажегся свет. Он приближался, становясь все ярче. Это была машина, грубая и чёрная, стандарт. Чон У замер, сердце заколотилось в груди.       Машина плавно остановилась перед ним. Опустилось стекло, и перед Чон У предстало лицо. Оно было бледным, с глубокими глазами, как бездна. Тёмные, сверкающие в ночи. Улыбка, что тронула его губы, казалась одновременно завораживающей и леденящей.       — Вам помочь? — мягкий голос тронул Чон У.       Чон У кивнул.       — Да, пожалуйста. Мне нужно добраться до города.       — На шоссе в такой час? — Мун Чжо склонил голову, его взгляд стал более пристальным. — Я так понимаю, автобусы уже не ходят?       — Да, — выдохнул Чон У. —Последний уехал час назад. Я пытался вызвать такси, но связь здесь совсем не ловит.        Мун Чжо улыбнулся, открывая дверь.       Парень, словно завороженный, не раздумывая, забрался внутрь. Салон был безупречно чист, пах свежестью и чем-то едва уловимым, сладковатым. Он не мог определить, что это. Чон У напрягся, смотря, как машина двигается вдаль.       — Со Мун Чжо.       — Что? — спросил Чон У, взглядываясь в чужое лицо.       — Вы можете звать меня Со Мун Чжо.       — Ю Чон У.       Мун Чжо протянул руку к бардачку, взяв пачку сигарет и зажигалку. Щелчок осветил его лицо на мгновение, затем — горький запах дыма. Едкий, резкий запах сигаретного дыма ударил Чон У в ноздри, заставив его поморщиться. Он неосознанно отшатнулся, глядя на Мун Чжо. Мужчина был одет в черную рубашку — верхние пуговицы расстегнуты — открытый взгляду бледную шею. В его длинных, тонких пальцах зажата сигарета. Слегка розовые губы выпускали кольцо дыма.       — Это мертвое место. Здесь нет поблизостей домов, как и остановок. Что такой юный и очаровательный парень, как ты, делает здесь один?       — Сбежал. Думал, поблизости будут остановки, но ни одной.       — Значит, солгал. — Мун Чжо улыбнулся, выкидывая сигаретный окурок.       — А разве я должен был объясняться человеку, которого не знаю?       — Не должен, но обман — один из грехов. А разве ты грешен, Чон У?       В этот момент взгляд Чон У скользнул по салону машины. Его внимание привлек предмет, лежащий на соседнем сиденье. Черный, потертый переплет, знакомый до боли. Библия. Тяжелое, увесистое издание, которое, казалось, излучало особую ауру. И тут Чон У понял. Улыбка Мун Чжо, его слова о вере, о грехе, о чистоте, его темная рубашка с расстегнутыми пуговицами… Он —служитель церкви. Священник.       — Вы священник.       — Ты веришь в Бога, Чон У? Веришь в то, что есть высшая сила, которая направляет нас, судит, дарует прощение?       Чон У замялся. Это был вопрос, который он сам себе задавал бесчисленное количество раз, но никогда не находил ответа.       — Я молился, когда умирал мой младший брат. Я молился, когда отец избивал мать. Молился, когда труп моей матери лежал на полу, а рядом с ней — отец, державший окровавленный нож. В Бога верят тогда, когда ты слаб. Если Бог есть, то где он был тогда?       — Бог приходит тогда, когда ты веришь в него, а не тогда, когда вера — это отчаяние, — Мун Чжо коснулся библии, убирая ее в сумку.       — Когда вы поверили в него?       — В детстве, — начал Мун Чжо, его голос стал тише, — меня забрали в дом, где, как говорили, жили верующие люди. Они говорили о Боге, о наказаниях, о прощении. Я был напуган. Моя мать считала меня монстром. Ребёнок, чьё тело было избрано дьяволом. Я не считал, что это место спасёт меня. Я и не считал, что во мне была тьма. Моя мать —шизофреник, однако жители уверили ее, что я забрал её молодость. И единственный способ выжить — остаться здесь.       — Я видел, как люди умирали здесь — один за другим. Крест являлся для них оружием убийства, а не спасением. Попытки бега считались осквернением святого места. Спина была залита кровью, а на руках виднелись новые шрамы.       Он сделал паузу, сигарета в его пальцах медленно тлела. — Это не был рай, это был ад. Скрытая под маской веры — сатанинский лагерь. Там убивали людей. Не ради Бога, а ради желания того, кто стоял во главе — Отец.       Чон У почувствовал, как по его спине пробежал холод.       — Мою мать убили. Её шизофрения прогрессировала. Галлюцинации вернули её в день, когда я должен был появиться на свет. Они сказали, что в её животе тварь; что она должна убить его, чтобы спасти себя. Она крикнула, схватив со стола нож, вонзив его в живот, на распотрошила себя. Тело валялось на пентаграмме, а люди шептали что-то. Я не знал, что они говорили, но знал точно, кому они говорили.       — Меня отпустили, когда мне исполнилось восемнадцать лет. — он повернул голову, и его глаза встретились с глазами Чон У. В них не было ни страха, ни раскаяния. Только жуткая пустота. — И тогда я понял, что верить можно во многое как в свет, так и в тьму. Главное — это выбрать. Я выбрал.       — Но что случилось с этим местом? — Чон У прикусил нижнюю губу.       — Случился пожар. Сначала думали, что все сгорели, однако выжил один мужчина — Святой отец. Он рассказал, что видел стоящего парня посреди комнаты. Его чёрные локоны падали на лицо, пока с ножа стекала алая кровь. Он тяжело дышал, прикрывая разбитые кулаки тканью кофты. Было ясно, кого он искал, но пожар усиливался, как и приближение машин. На следующий день Отца нашли выпотрошенным в койке. В левой руке лежал крест, а в правой — библия. Вместо глаз были шарики с надписями "superbia" "avaritia"       Он посмотрел на Чон У, и в его глазах мелькнула тень того, что Чон У не мог понять — странное смешение скорби и триумфа?       — Может быть, это был божий промысел? — предположил Чон У, больше для себя, чем для Мун Чжо.       Мун Чжо рассмеялся.       — Божий промысел? Говоришь ты, который недавно уверял, что Бог — ложь. — Мун Чжо посмотрел на Чон У. Легкая, едва уловимая улыбка тронула его губы. — В твоём страхе есть что-то притягательное. Страх делает тебя обнаженным передо мной. Ты — полотно, которое слушает внимательно, готовое принять новые краски. И я хотел бы стать тем, кто нарисует на нем самую прекрасную картину.       Чон У почувствовал, как его щеки покрылись румянцем. Его взгляд скользнул по чужому лицу. Он понял лишь одно — общежитие не было одним из страшным мест.

***

      Мун Чжо довёз Чон У до самого дома. Было уже далеко за полночь, когда они остановились у подъезда друга Чон У — Сок Юн. Воздух казался еще более тяжелым, чем в салоне. Перед тем, как Чон У вышел из машины, Мун Чжо коснулся его руки — лёгкое прикосновение. Он провел большим пальцем по костяшкам.       — Ты удивительный, Чон У —прошептал он. Его тёмные глаза отражали свет луны. — Не дай потухнуть себе. — с этими словами он отпустил руку и, улыбнувшись, отъехал, растворившись в ночной тьме.       Чон У, чувствуя странное головокружение, поднялся по лестнице и, не помня себя, упал на кровать. Мысли путались, образы прошлого, слова Мун Чжо, увиденное в общежитии — все это смешалось в кошмарный вихрь. Он слишком устал. Чон У уснул, ощущая чужие прикосновения.       Следующий день начался с бледного света, пробивающегося сквозь шторы. Чон У проснулся с ощущением тяжести на душе, смутно помня последние события. Сок Юн давно проснулся, стоя за плитой.       — Хен, я боялся, что ты не вернёшься, — Сок Юн поставил две кружки на стол.       — Автобусы не ездили. Меня подобрал один мужчина.. — Чон У сжал пальцы, вспоминая слова Мун Чжо. — Но неважно, мне все равно нужно вернуться в Эдем. Документы, как и вещи остались там.       — Ты не слышал по новостям? То общежитие сгорело, а люди там умерли. Сначала думали, что те сгорели, однако трупы разбросаны по разным этажам, да и как они убиты.. Владелице пробили голову топором, вышвырнув в окно. Близнецов нашли повешенными над кроватью, а извращенца без рук. На частях его тела было вырезано одно и то же слово — похоть.       Чон У вышел из комнаты, чувствуя, как ноги подкашиваются. Святое место, охваченное пожаром, стало кульминацией кошмара. Мун Чжо никто не отпускал. Мун Чжо сбежал сам, убив всех тех, кого он считал грешниками. Это был не спонтанный акт, а тщательно спланированный ритуал очищения. История, рассказанная Мун Чжо, была лишь прелюдией. Шарики с надписями "superbia" и "avaritia", найденные вместо глаз, были символом того, как Мун Чжо видел грехи других — как нечто, что нужно выжечь. Те, кто пытался спастись, становились жертвами пожара или были добиты им. Стоны, крики, треск огня — все это сливалось в единый, ужасающий ужас. Убийства в Эдеме были не просто актами насилия, а проявлением извращенной философии Мун Чжо. Он видел себя художником, а жителей общежития — красками на своей кровавой палитре. Чон У — это его новое вдохновение. Мун Чжо выбрал своего Бога — себя.       Чон У вздрогнул, услышав звук клаксона. Он посмотрел в окно: рядом с домом остановилась чёрная машина. И Чон У прекрасно понимал, кому она принадлежат.