Because

Питтсбург. Штат Пенсильвания Ночь с 14 на 15 сентября 1964 года.       Большая часть тура по стране возможностей была откатана, и четвёрке оставалось отыграть всего каких-то три концерта до финала. Однако к этому моменту каждый из них уже был выжат как лимон.       Гастроли, пожалуй, никогда и никому не давались легко. Что уж говорить о гастролях, проходивших сразу после мирового тура, которому группа посвятила практически всё лето.       Теперь досуг битлов, вместо прогулок по новым местам или хотя бы окрестностям отеля, сводился лишь к выпивке и сну. Впрочем, даже изъяви кто-то из них желание прогуляться, осуществить это вряд ли было возможно, потому что фанаты были буквально повсюду.       Вызнавая, где же на этот раз остановится группа, они оккупировали не только улицу перед отелем, но и номера в нём, лишь бы приблизиться к кумирам.       К счастью, в «Penn-Sheraton» в распоряжении парней был целый этаж под охраной, да и адрес удалось сдержать в секрете. Так что в эту пасмурную ночь они наконец заимели маломальскую возможность просто выдохнуть без чувства, что каждый их новый шаг сопровождается прицелом сотен камер и тысяч любопытных глаз.       Приехав в отель после очередного, оглушительного в прямом смысле концерта, парни тут же поспешили разбежаться по собственным номерам. Все негласно сошлись на том, что хотят отдохнуть друг от друга и как следует выспаться перед предстоящим перелётом в Кливленд.       Все, кроме Джона.       Он окинул каждого участника группы пустым, практически безжизненным взглядом, бросил короткое «пожалуй, сегодня напьюсь», как-то нервно развернулся и ушёл в противоположном направлении — туда, где мерцал свет приотельного бара.       Ещё пару недель назад парни могли бы составить ему компанию. Но сейчас они так часто видели лица друг друга, что вечер, когда каждый мог скрыться от мира в тишине своей собственной спальни, воспринимался как благословение.       Так что теперь Джон всё чаще выпивал один. Зрелище это было далеко не из весёлых. Но Пол знал Леннона слишком хорошо, чтобы сказать, что это была обыкновенная прихоть.       Он чувствовал, что для Джона это было скорее ритуалом, способом доказать самому себе в первую очередь, что он всё ещё жив и имеет контроль над своими действиями и выбором в этой самой жизни. Казалось, выпивка — это последнее, что сейчас связывало его с прежним собой, и Маккартни знал это, потому что был таким же.       Но каждый раз, глядя вслед удаляющемуся в бар другу, Пол только больше понимал, насколько они на самом деле отдаляются от этой «жизни»…       Раньше они надирались вместе до потери пульса, предвкушая предстоящую свободу, строили планы на пьяную голову и даже умудрялись писать песни, на которые с ужасом глядели, протрезвев.       Сейчас же выпивка служила скорее успокоительным, чем увеселительным. Оба они решали провалиться на дно бутылки лишь в те моменты, когда чувствовали себя на грани.       Сейчас они не так уж и часто по-настоящему проводили вместе время. То есть физически они, конечно, были вместе постоянно: самолёты, автобусы, репетиции, концерты.       Но тур словно высосал из них не только все силы, но и близость. И, честно говоря, Пол чувствовал, что скучает по Джону — по их маленьким глупым переглядкам, по дружеским подшучиваниям, которые теперь свелись к минимуму, по шутливым прикосновениям, которые, если быть совсем откровенным, зачастую переходили грань дружеских, и по таким же шутливо-тёплым словам.       Пола тянуло к Джону как магнитом. Он ловил себя на том, что просто сверлит его взглядом по несколько минут, как одержимый, пока тот наконец не взглянет в ответ.       Он нуждался в этом внимании, как заплутавшие в пустыне путники нуждались в воде, но понимал, что теперь у них есть обязательства, которые им необходимо соблюдать.       И пока они не вернутся к прежнему ритму жизни, Джону не удастся отдохнуть как следует, а значит, он не сможет стать прежним заводным идиотом. Идиотом, способным дать Полу всё внимание, которое тот только мог попросить.       Когда Пол зашёл в свой пустой гостиничный номер, ему в нос тут же ударил приятный запах выстиранных простыней.       Комната была совсем небольшой, но для одного человека вполне просторной. Закрыв за собой дверь, он не решился сразу включить свет.       Вместо этого прошёлся до приоткрытого окна, пускавшего внутрь свежий воздух и вместе с тем приглушённый шум ночной жизни города, и закрыл и его, оказавшись в практически абсолютной тишине.       Он коротко вздохнул и только тогда зажёг прикроватную лампу, озарившую своим тусклым светом комнату.       Стараясь не вглядываться в интерьерные особенности своего временного пристанища, Пол неторопливо разделся до нижнего белья и лёг в постель, надеясь побыстрее провалиться в сон.       Однако, несмотря на физическую усталость, сон вовсе не шёл.       Кровать казалась странно неудобной — то ли слишком мягкой, то ли, наоборот, слишком жёсткой. Он и сам не понимал, в чём дело: ведь раньше ему приходилось спать и на куда худших постелях, но тогда не было и намёка на проблемы со сном.       Только вот дело было совсем не в кровати, подушках или одеяле.       Отгородившись от внешних раздражителей, Маккартни сам того не желая столкнул себя один на один со всем, что скопилось в нём за долгое время в разъездах.       Ведь как бы раньше он ни теснялся на старых отвратительных матрасах, он всегда делал это бок о бок с лучшим другом…       На душе, как и в голове, было погано. Мысли и чувства перемешивались, сливались, разбивались, склеивались и снова ломались.       Словно момент из сна, где Пол никак не мог подобрать нужный аккорд, сколько бы ни перебирал струны и страницы самоучителя.       По правде говоря, вряд ли в мире существовал самоучитель, в котором было бы сказано, как всё-таки взять этот злосчастный аккорд под названием «Джон».       Потому что Джон бы никогда не смог уместиться в один крошечный аккорд.       Перевернувшись на бок, Маккартни съёжился в странной, неестественной позе. Он чувствовал себя бракованным кусочком огромного уродливого пазла.       Хотелось схватиться за голову и просто завыть от отчаяния.       Было ужасно стыдно так судить о лучшем друге. Пусть даже этот лучший друг — Джон, который был совсем не прочь даже всяких придурков вроде Стю…       Джон, который по пьяни провозгласил звезду в честь их матерей, а после так крепко жался к Полу в объятиях, что тот вспотел и даже начал переживать, как бы он сам не стал сверхновой от этого жара.       К счастью или к сожалению, Джона начало тошнить, и он в конце концов отлип от Маккартни. Но тот вечер стал первым звоночком, первым закравшимся червячком сомнения — всё ли с ним в порядке?       Разве нормальна такая близость между двумя мужчинами?       С тех пор эти мысли тянулись с ним от Ливерпуля до Парижа, от Парижа до Ливерпуля и вообще всюду, куда бы он ни ступил рядом с Ленноном.       И с каждой их новой противоречивой выходкой ощущение какой-то постыдной тайны лишь росло.       Однако Маккартни всегда умудрялся откидывать все эти «глупости» на затворки разума под предлогом крепкого творческого и дружеского тандема.       Но вот изнемождённый мозг больше не хотел считаться с замашками Пола, потому вывалил каждую вытесненную ранее мысль на него в, кажется, самый неподходящий момент.       Хотя, если быть откровенным, подходящего момента для таких мыслей попросту не должно было существовать.       Оттого противное чувство вины и безысходности лишь нарастало.       Невесело усмехнувшись себе под нос, Пол таки поднялся с кровати, свесив босые ноги на шершавый прикроватный коврик.       Он осмотрел пространство вокруг себя, точно зная, что пытается найти.       Наконец, его взгляд упал на комод, на котором среди спичечных коробков и графина с водой поблёскивала оставленная персоналом нетронутая бутылка виски.       Она явно на что-то пыталась намекнуть изнеможённому сознанию. И намекала успешно, так как в следующую же секунду оказалась в руке Маккартни.       Он практически молниеносно откупорил бутылку и тут же поднёс её ко рту.       Хотелось как можно быстрее размыть слова, пульсирующие в голове, превратив их в несвязную убаюкивающую патоку.       Пол сделал большой глоток, и только когда заветная горечь обожгла язык, он смог успокоить бешеный ритм сердца.       С каждым новым глотком алкоголь всё больше овладевал его телом.       Уже заметно опустевшая бутылка была отставлена в сторону, когда Пол понял, что лёгкость всё никак не наступала.       И даже наоборот…       Мысли продолжали тянуться бесконечной вереницей.       Только вот теперь он чувствовал себя не участником этих мыслей, а сторонним наблюдателем, зашедшим на просмотр бестолковой трагедии.       Сторонним наблюдателем, глаза которого почему-то покраснели, а щёки ужасно промокли.       Вдруг раздался звонок в номер.       Сначала Пол, конечно же, решил не отвечать, не имея желания общаться с кем-либо в таком состоянии.       Когда телефон зазвонил во второй раз, он раздражённо выдохнул и снова не двинулся.       Но на третий раз что-то дрогнуло — какое-то странное наваждение. Не успел он опомниться, как уже держал трубку у уха.       — Пол… Пол, ты тут?       — Джон… — как в бреду, полушёпотом потом произнёс парень вместо ответа на вопрос.       — Привет, э-э… Господи, ты знаешь, мы так, так мало общаемся в последнее время, я так скучаю по написанию песен, кажется, скучаю по твоей дурацкой комнате, по Парижу, по… — он нерешительно выдохнул. — Пойдёшь в бар? — голос у Джона был осипший и пьяный, — похоже, он надрался похлеще самого Пола.       — Джон, я… — на этот раз он звучал чуть твёрже.       — Нет, подожди, я не это хотел сказать, боже, мне столько нужно сказать! Я знаю, это странно, мы же виделись несколько часов назад, и ты…       — Джон! — наконец перебил его Маккартни. — Мне тоже нужно тебе кое-что сказать…!       — Да, и мне… я, я скоро буду! Пожалуйста, не засыпай, я слышу по голосу, что ты пил.       — Кто бы говорил… — кажется, впервые за вечер радостно усмехнулся Пол.       — Я серьёзно, Макка, пожалуйста, только не засыпай…       После этих слов Джон тут же повесил трубку, оставив Маккартни один на один с длинным шипящим гудком. И только тогда он обнаружил себя — бесконечно шмыгающим носом, плачущим и бестолково влюблённым.

***

      Минуты в ожидании казались вечностью. Пол вышагивал из одного угла комнаты в другой, периодически нервно поглядывая на часы, хотя в полумраке комнаты не мог различить ни единой цифры на них.       Потом он вспомнил, что из одежды на нём были только трусы с майкой, и в моменте ему показалось, что это немедленно нужно исправить. Он машинально схватил рубашку со стула и принялся застёгивать пуговицы, даже сам не понимая зачем.       Джону ведь не раз приходилось видеть его и в куда более неприглядном виде. Но в моменте казалось, что чистая выглаженная рубашка и пара аккуратных брюк может как-то скрыть его растерянное положение.       Когда в дверь наконец постучали, внешний вид Пола стал лишь нелепее. Он всё ещё был в трусах, но теперь в придачу к этому с плеча свисала перекошенная и застёгнутая лишь наполовину рубашка. Однако всё это потеряло всякое значение так же быстро, как и приобрело его.       Маккартни тут же двинулся к двери.       Он не то чтобы не заботился о том, как будет выглядеть, — просто чувствовал, что не может медлить ни секунды, словно Джон мог испариться за время, пока он будет натягивать брюки.       На пороге, естественно, стоял Джон. Вид у него был не менее усталый и всклокоченный, чем у Пола. Какое-то время они просто молча смотрели друг на друга, словно в собственное отражение, и оба не могли поверить в то, что с ними стало.       Их разделяло расстояние в каких-то пять футов, но ни один из них никак не решался его преодолеть. Оба понимали: сделай они это сейчас — и больше не станет никаких рамок. Останутся только они, измотанные и, честно говоря, просто ужасно изголодавшиеся друг по другу.       — Ты плакал?.. — приглушённо спросил Джон, но вопрос был, конечно, риторический, ведь на него смотрела пара удивительно несчастных телячьих глаз.       Полу хотелось отвести взгляд, сделать вид, будто обращаются вовсе не к нему, как обычно он делал, чтобы избежать неловкости, но он так и не смог заставить себя, продолжая неотрывно глядеть в ореховые глаза Леннона.       Забавно, ему всегда казалось, что в них он может увидеть отражение всех своих мечт. Вот и сейчас перед ним будто предстало что-то до жути родное и тёплое.       — Привет, — после секундного промедления невпопад ответил он.       И тут до Леннона окончательно дошло, что перед ним Пол. Его Пол! Такой несвойственно уязвлённый и ни капельки этого не скрывающий. В нём словно что-то щёлкнуло, и он наконец сделал шаг навстречу, не глядя запирая за собой дверь.       Звук дверного замка стал для обоих спусковым крючком. Не прошло и секунды, как расстояние между ними сократилось до минимума.       Парни буквально вжались друг в друга так, будто хотели слиться воедино. Это не было похоже на объятия в привычном смысле, скорее на два мощнейших разноимённых магнита, наконец сумевших соединиться. Они цеплялись за одежду, напрочь сминая её, и ощутимо впивались пальцами в спины друг друга, жаждя стать ещё ближе.       — Прости… нужно было взять тебя с собой. Тогда бы тебе не пришлось напиваться здесь в одиночку.       Подбородок Пола уткнулся в плечо Леннона. Он тяжело дышал и, судорожно мотнув головой, ответил:       — Нет, всё в порядке… Мы… Нам всем просто нужно отдохнуть.       Он сам слышит, как фальшиво это звучит. Джон слышит тоже. И в этой тишине, где оба делают вид, что верят, раздражение вспыхивает — быстро, без предупреждения. Джон, не разрывая объятий, как-то неловко толкает его вглубь комнаты и почти срывается:       — Это ни хрена не помогает..!       Пол улавливает непривычную хрипотцу в его голосе и понимает — он сорвал его на концерте. Он тянется, поглаживает Джона по волосам, словно этот простейший жест может что-то исправить.       — Знаю… — тихо отвечает он, лишь сильнее зарываясь носом в чужой, пропахший сигаретами пиджак.       Джон будто сдаётся. Сажает его на постель и принимается целовать — не в губы, а куда придётся: в макушку, лоб, щёки и глаза, с солёным привкусом.       Он хмурит брови, злясь, кажется, на весь мир, и ворошит тёмную копну волос Пола. Всё это происходит резко, как взрыв, — словно бомба замедленного действия, наконец достигшая финальной точки отсчёта.       За прикосновениями и ласками давно знакомых губ Маккартни теряет счёт времени. Может, прошло пять минут, может, десять, а может, и вовсе всего ничего — каких-то пару секунд.        Но осознание этого к Полу приходит лишь тогда, когда на его щеку приземляется капля. Маленькая тёплая жемчужинка скатилась вниз по его подбородку, когда он услышал надрывный всхлип и понял, что Джон тоже плакал.       Это не было похоже на скупые мужские слёзы, которые, как заведено, иногда дозволялись мужчине. С каждым новым вздохом и всхлипом это всё больше напоминало детское рыдание, разве что у Джона не было сил повышать голос.       Он просто тихо скулил, рассыпался прямо у Пола на глазах. И Маккартни было невыносимо видеть его таким.       Джон для него всегда был на ступеньку выше остальных — настоящий крутой парень: колкий, остроумный, но вместе с тем бесконечно добрый к тем, кто был ему дорог.       И сейчас перед ним был всё тот же Джон — просто та часть его, что красовалась на обложках, отступила, позволив показаться уязвлённому мальчишке, который так никуда и не подевался даже после его совершеннолетия.       Пол смотрел на него, не зная, как ему поступить. Хотелось что-то сказать, как-то успокоить друга, но слова застряли комом в горле, царапались и сопротивлялись мыслям.        Казалось, открой он рот — и всё станет только хуже, но мысль о том, чтобы сидеть сложа руки, отвращала ещё больше. Поэтому он привстал, протянул руку и осторожно коснулся дрожащего плеча Леннона.       Джон и не думал отстраняться. Было видно, что он просто потерян в своём надломленном сознании. Тогда Пол аккуратно потянулся к лацкану его пиджака и помог ему стянуть ткань с плеч.       Отбросив пиджак на пол, он усадил Джона рядом с собой и снова обнял. На этот раз это было почти невесомо — так, как матери обнимают своих новорождённых сыновей: нежно, опасаясь сделать лишнее движение, но с такой невероятной любовью, которую взрослые люди потом годами ищут и впитывают крошечными урывками.       Маккартни успокаивающе гладил его по руке, стараясь не думать о том, как каждый неровный вздох Джона эхом отдавался у него под рёбрами. Он жался щекой к чужому предплечью и тихо лепетал что-то совсем неразборчивое, просто заполняя тишину, нависшую над ними дамокловым мечом.       Плач Джона становился всё глуше. Из него уходила сила, превращаясь в короткие судорожные вздохи, больше походившие на икоту.       И вдруг этот звук словно перешёл в другую тональность — что-то между смешком и всхлипом. Ещё миг — и Джон уже хохотал. Тихо, неровно, без воздуха.       Пол, совершенно сбитый с толку, лишь крепче прижал его к себе.       Внезапно Леннона прорвало окончательно. Из глаз всё ещё текли слёзы, а изо рта, вперемешку с хриплым смехом, вырывались всхлипы.       — Вот теперь ты точно прямо как старая женушка, — шмыгая носом, произнёс Джон.       Пол тихо усмехнулся, бросив беглый взгляд на пиджак, валявшийся теперь на полу. Должно быть, завтра он будет весь в пыли.       От этой мелкой будничной мысли ему вдруг тоже стало смешно, но вместо смеха он почувствовал, как из его глаз снова покатились слёзы. Не от горя или жалости, а просто потому, что внутри уже невозможно было держать ничего.       Джон, не глядя, неуклюже скинул туфли с ног и, обвив руками торс Маккартни, уронил их обоих на кровать. Матрас пружинисто скрипнул под весом парней, а воздух между ними сгустился. Теперь их лица разделяли жалкие пару дюймов — так близко, что каждый мог уловить запах алкоголя и табака, если бы разум не был затуманен пьяной истомой.       — Господи, Пол..! Я люблю тебя, слышишь? — Джон разразился смехом прямо в губы Маккартни. — Я люблю тебя.       Пол не смеялся, но чувствовал себя так, будто с его души сдвинули концертный рояль. Он вздохнул, и воздух ощущался по-другому — не по-новому, но как прежде.        Ему хотелось поделиться этим чувством лёгкости со всем миром. А на те несколько часов до утра, которые они могли разделить наедине, его миром стал Джон. Поэтому он, не раздумывая ни секунды, поцеловал его в губы, вложив в поцелуй каждое невысказанное «я тебя тоже».       Их губы и руки бесконечно блуждали по телам друг друга там, где только заблагорассудится. Не было пропущено ни одной пуговицы, ремня или молнии.       Такой же изнемождённый, как и его владелец, костюм Джона отправился вслед за пиджаком — покоиться в пыли до своего следующего ошеломительного концерта.       Они наконец могли позволить себе всё — не сдерживаясь и не переживая о последствиях. Каждое прикосновение сопровождалось приглушённым звуком, а каждый звук отдавался эхом в голосе другого.       Шелест простыней, рваное дыхание, глупые смешки, надрывные вздохи и шмыганье носом — всё это смешалось в одно огромное чувство безмерной благодарности. Оно окрыляло до звёзд перед глазами, но вместе с тем и давало глубокое понимание ценности момента.       Оба так сильно скучали по дому! Прекрасно понимая, что дома, в прежнем смысле, у них больше никогда не будет. Они больше не были простыми мальчишками из Ливерпуля, играющими бестолковые мелодии на чём придётся.       Теперь у них было всё, о чём те мальчишки могли только мечтать. Их знал весь чёртов мир, они купались во всеобщем внимании и могли заполучить любую девушку, которую бы только захотели. И каждый из них был благодарен за эту возможность настолько же сильно, насколько сейчас, лежа в тёплых объятиях, был разбит изнутри.       Эта прожигающая тоска со временем затянется, подобно шраму. Скоро музыка снова подхватит их, унесёт к новым свершениям, где уже не останется места слезам.       Но здесь, в США, они доверят тишине роскошного отеля всю накопившуюся боль и усталость. Чтобы на следующий день, проснувшись рядом, подарить ей прощальный поцелуй и вдвоём выйти из номера Пола под приглушённые девичьи крики за окнами.       Оба знают, что не станут объясняться перед Брайаном, Джорджем или Ринго. Они не станут объясняться даже перед друг другом. Лишь молча соберут вещи и направятся в следующий пункт назначения их тура. Всё такие же усталые, но на сей раз способные дышать полной грудью, зная, что дом никогда их не покинет, пока они рядом.       Когда эффект эйфории спал, они всё так же лежали в постели, разглядывая друг друга как в первый раз. Взгляд Джона зацепился за синеватое пятно на плече Маккартни.       Это был небольшой синяк, сантиметров семь в длину, скорее всего заработанный от того, что Пол никогда не мог стоять со своим дурацким басом спокойно.       Джон протянул руку и аккуратно провёл пальцем по оголённой коже.       — Я даже не знал о нём… Невероятно, как только мог не заметить… Теперь понятно, почему ты так кривил рожу, когда перекидывал бас через плечо, — невесело усмехнулся он.       Пол в ответ только усмехнулся и, уже практически засыпая, тихо произнёс:       — Никогда не оставляй меня, Джонни-бой. Ты же знаешь, я без тебя не смогу…       — Да чёрта с два, — издеваясь, фыркнул Леннон, нежно поглаживая ушибленное место на чужом теле и постепенно проваливаясь в сон вслед за Полом. — Ты же как девчонка: и шагу без меня не ступишь…