Сыграем похоронный марш?

— Ландо, а вы не думаете, что Оскар будет мстить за вашу сегодняшнюю выходку? — Нет, конечно, нет. Оскар слишком хороший. С этих слов начинается начало конца. Или он начинается немного раньше, просто оба привыкли считать именно это интервью точкой невозврата. В Сингапуре все было плохо с самого начала: погода, слишком уверенная улыбка Ландо Норриса, проблемы с болидом, этот пронзительный смех его сокомандника. Все равно все причины сводились к одной переменной: Ландо Норрис. Это интервью случилось после того жесткого маневра Ландо в Сингапуре. Все интервьюеры трещали только об этом, пытаясь крупным планом подснять лицо Оскара. Они чуть не в рот засовывали свои камеры, что вызывало в Пиастри еще больше раздражения, нежели улыбающийся и веселящийся Ландо с кубком третьего места в руках. Его третьего места. «Он слишком хороший», — набатом было в ушах, шумело, бурлило где-то внутри и растекалось ядом по всему телу. Эта одновременно мерзкая и такая притягательная улыбка уже была выжжена у Оскара на веках. Каждый раз, закрывая глаза, он видел ее. Видел Ландо Норриса, радостно обливающегося шампанским. Когда они пересеклись в паддоке уже после празднования кубка конструкторов, все присутствующие замерли, словно ожидая прыжка хищника. Наверное, Оскар так и выглядел, когда уставший и разъедаемый злобой изнутри, зашел в помещение. Но ему хватило одного: взгляда на Ландо, чтобы убедиться, что в них нет ни доли сожаления. Ландо громко и нагло дал понять Оскару — он не собирается ему отдавать титул и надеется, что Пиастри не будет сопротивляться. Один взгляд, чтобы клубок из их сложных чувств друг к другу замотался еще больше. Год назад, когда Ландо, пьяный до беспамятства, жался к теплому телу Оскара в каком-то баре после очередной гонки, он болтал о симпатии к сокоманднику. Оскар не знает, был то пьяный бред или чистая правда, но больше эта тема не поднималась между ними. По крайней мере вслух. Язык тела и жестов, казалось бы, орал это всему миру, но оба оставались слепы. Или хотели таковыми казаться. Оскару просто не хотелось делать первый шаг, а Норрис был слишком горд. Его эго еле помещалось в болид. Все ждали разговор по душам между ними, обсуждения, но Оскар просто прошел мимо, не проронив ни слова. Они поговорили взглядами, вряд ли бы они решили что-то другое словами. Никто из них не начинал войну лично, так решила судьба, кинув перед ними кубик-рубик. Позже Оскар долго смотрел в собственное отражение и шепотом повторял: хороший? Разве он хороший? Может в какой-то альтернативной Вселенной между ним и Ландо нет дурацких папайя-руллс, этой недосказанности. И может в другой Вселенной эго Норриса значительно меньше и он не считает, что Оскар слишком хороший, чтобы не мстить. Он грустно хмыкает, когда Зак на его выходку с отключением радио оправдывается, говоря о случайности. Это не было случайностью. Вряд ли сейчас что-либо в отношении Макларен будет случайностью со стороны Оскара. Их сажают лицом к лицу на совете после празднования в компании, но даже тогда Оскар молчит. Молча наблюдает за нервно подрагивающей ногой Ландо, опускает взгляд на дрогнувший кадык, а уголок губы сам ползет слегка вверх. Отчего-то эта картина нервничающего Ландо доставляет удовольствие. Он ведь не глуп, чтобы думать, что это все сойдет ему с рук. Не сойдет. Оскар абстрагируется от Ландо Норриса до Остина. В интернете пишут об их улыбках друг другу, о беседе между ними. Только все, что есть между двумя пилотами Макларен — ужасающая тишина. Тишина, в которой не нужны слова. Оскар блокирует все хештеги с именем своего сокомандника, блокирует и его социальную сеть, чтобы не мельтешил перед глазами. Но Ландо Норрис приходит каждый раз, когда Оскар закрывает глаза. Нагло смеется и ядовито шепчет: ты слишком хороший, чтобы мне отомстить. Все доходит до абсурда, потому что Оскару приходится глотать снотворное, лишь бы урвать час сна без едкого голоса. По воле судьбы Норрис мелькает везде: на билбордах в новой рекламе духов, в журналах его лицо и много-много интервью. Будто во всей Вселенной существует лишь один Ландо Норрис, призванный сводить Оскара с ума. Он не знал, испытывал ли Ландо такие же муки. Но, зная его уже несколько лет, вряд ли есть вещь, которая беспокоила бы его. Оскар убирает из блока его контакт перед США, ждёт минуту загрузку, но последнее сообщение так и светится больше двух недель назад. Как будто ничего удивительного. Это ведь Ландо Норрис с его чрезмерно раздутым эго. Он, вероятно гордится собой. Когда они встречаются в Остине, голова Оскара вновь начинает трещать. Хороший, хороший, хороший. Ландо смотрит долго и пронзительно, будто что-то хочет. Он всегда так делает, когда ему что-то надо. Потрясающий ублюдок. Ему так филигранно удается манипулировать Оскаром, его эмоциями, телом, тем самым добиваясь своей цели. Но молчание все еще продолжается. Сухое кивание друг другу на камеру, чтобы фанаты не включили код «красный». Ландо дает интервью, и Оскар вновь это слышит краем уха. — Оскар слишком хороший, чтобы мне мстить. Бросьте, — самоуверенно отвечает Ландо, чтобы в следующую их встречу на трассе Оскар протаранил его болид, снеся антикрыло и колесо. Оба выведены из игры, а летающие искры ощущаются даже другими пилотами. Макс смотрит на них косо, обводит Оскара долгим взглядом. Он еще в игре, Оскар прекрасно осознает это по его взгляду. Но мозг зациклен сейчас лишь на одном пилоте, который нервно снимает балаклаву и смотрит прямо на сокомандника. Оскар перехватывает его взгляд словно хрупкие запястья. И в этом контакте происходит целая революция, после которой на земле горы выжженных трупов, а в воздухе стоит запах фальши и поражения. Кубок конструкторов — была последняя ниточка, спасающая их от конфликта. Она порвалась тогда, когда Оскар наблюдал за празднованием своей команды через экран. Она бы порвалась и сейчас от взгляда Ландо Норриса, но рваться уже нечему. Тот самый мысленный клубок в тот момент затягивается еще сильнее. Его прикрывают, сваливают всю вину на Нико, а Оскар молча уезжает в отель, не дождавшись разговоров. Он почти ждёт загорающийся экран на телефоне, когда стоит возле панорамного окна в своем номере, потому что он сегодня продырявил болид Ландо. Считай, сделал первый шаг к их разговору, сам того не желая.

«Скажи номер своей комнаты. Нам надо поговорить.»

Оскар лишь хмыкает, даже не думая брать телефон в руки. Если Ландо захочет, он найдет любого. Из под земли достанет, Пиастри уверен. Им бы надо было поговорить еще после Сингапура, тогда у Норриса не было причин, а сейчас она есть. Его слова на интервью рассыпались прахом по ветру. Проходит около десяти минут, когда в дверь стучат. Так значит столько Ландо нужно, чтобы найти Оскара? Он пытается по стуку определить степень нервозности сокомандника, но тот стучит единожды и, кажется, делает шаг назад. Оскар открывает не сразу, но когда распахивает дверь, в нос ударяет его парфюм. Тот самый, который теперь ассоциируется только с Ландо Норрисом. Он проходит нагло, не спрашивая разрешения. Руки в карманах серых шорт, на волосы накинут капюшон от черной толстовки, а на руке блестят любимые часы. — Пришел ругаться? — Оскар закрывает за ним дверь и вновь идет к окну, облокачиваясь о него спиной. — Я ждал, когда ты придешь и врежешь мне. Две недели ждал, — Ландо тормозит посреди комнаты и бегло оглядывает интерьер, будто он его интересует больше, чем Оскар. — Ну я же хороший, — огрызается Оскар, тем самым заставляя Ландо посмотреть на себя. — Не такой уж ты и хороший, как оказалось. — А не думаешь, что это ты делаешь меня злодеем? Это ведь твоя сказка, а каждому главному герою так необходим тот самый злодей. Ты любезно подарил мне эту роль, выставив себя белым и пушистым. — Бред, роль злодея приписывают именно мне. Ты читал хоть комментарии? — Ландо всплескивает руками. — Мне плевать на комментарии людей, но не плевать на твои действия. А опираюсь я только на них, — Оскар складывает руки на груди, а Ландо поджимает губы, отводя взгляд. — Я хотел подойти после Сингапура… — Только не говори, что испугался. Не неси эту чушь. Я то знаю, что это не причина, — затыкает его Оскар. — В твоих глазах злодей я, — отчего-то это звучит так тихо в тиши комнаты, что Оскар недоуменно выгибает бровь. Словно всю спесь согнали с напыщенного Ландо Норриса. Здесь, в просторном номере, он казался настоящим и маленьким. — Все честно. В твоей сказке плохой я, а в моей — ты, — Ландо отводит взгляд на ночной пейзаж Остина и молчит, а Оскару начинает это действовать на нервы. — Зачем ты пришел, Ландо? Пожелать удачи перед гонкой? Или попросить не трогать тебя? Прости, я не могу этого пообещать, ведь не я развязал войну между нами, — Оскар отталкивается от окна и сокращает расстояние между ними настолько, что тяжелое и горячее дыхание Ландо ощущается на подбородке. — Но ведь я тоже ее не развязывал, — ком застревает в горле Ландо. — Но мы все виноваты в этом. И ты — не в меньшей степени, — Оскар хмурится, потому что не понимает. — Тебя подменили? Где тот наглый Ландо Норрис, который говорил, что я слишком хороший? — Оскар сам не понимает, зачем хватает Ландо за плечи, встряхивая. А он и не сопротивляется. — Я рассчитывал, что ты ударишь меня раз и мы вновь все забудем, — эти слова стреляют Оскару прямо в сердце, застревая там ядовитой стрелой. Он теряется, но лишь на мгновение, чтобы вновь встряхнуть Норриса. — Ты вампир, Ландо. Питаешься эмоциями и чувствами, живешь этим. Но уже не будет все так, как прежде. Мы давно переступили эту грань, когда согласились следовать папайя-руллс. Оскар отступает также резко, как и подошел, а Ландо обхватывает себя руками, почувствовав резкий холод. — Если хочешь, чтобы я тебя простил, отдай мне титул. Оскар говорит это так безэмоционально и спокойно, что Ландо округляет глаза и молчит. Пиастри смотрит на него некоторое время и горько хмыкает. — Ты не можешь. Не хочешь. Потому что тоже веришь в свою победу, желаешь чемпионство. Этим все сказано. Какой разговор может идти о том, что было раньше между нами? — Оскар разворачивается к окну, сунув руки в карманы штанов. — Иди, Ландо. Ты сказал все, что хотел, я тебя услышал. Но, увы, ничего не поменялось. Но за спиной гробовая тишина. Оскар даже думает, что Ландо тихо ушел или испарился, пока не чувствует пальцы в своих волосах. Он вздрагивает от неожиданности и почти на автомате хватает запястье Норриса. — Ты никогда не говорил мне, что чувствуешь. Только смотришь так пронзительно и надеешься, что я пойму все. Но я не понимаю, Оск. Хочу тебя понять, но пока не могу. А ты злишься на мои эмоции, потому что тоже не понимаешь их. — Я не злюсь, — тут же возражает он, затаив дыхание от близости. — Да брось, — наконец проскальзывает этот ублюдский тон. А он уже было подумал, что Норриса и правда подменили. — Не строй из себя святошу, Оск. Ты сегодня хорошо показал как не злишься. Что у меня в легких воздуха не осталось. И не смей говорить, что это Нико виноват. Я то знаю, кто был твоей целью. — Мир не крутится вокруг тебя, Норрис, — он говорит это почти в губы тянувшегося к нему Ландо, но отстраняться не спешит. А клубок запутывается все больше и больше, путаясь окончательно. — А твои глаза и действия орут об обратном. Разве ты не зациклен сейчас только на мне? Ведь твоей главной мечтой сейчас является забрать у меня титул. — Он не твой, чтобы его забирать, — рычит ему в губы Оскар. На грани, они на чертовой грани. — Но я в полноценной гонке за ним. И у меня есть все шансы. Оскар молится, чтобы сейчас случился конец света, атомная катастрофа сожгла бы их тела. Что угодно, лишь бы хоть что-то остановило их от неизбежного. Но судьба решает иначе, они касаются губ друг друга одновременно, почти вгрызаясь. Оскара волной накрывают эмоции их обоих, смешавшихся в одну огромную бурю. Ландо нагло обхватывает его щеки ладонями, толкая к кровати. Оскару на мгновение хочется оттолкнуть его, возразить, дать отпор, только тело не слушается, он сильнее прижимает Норриса к себе, словно желая втереть его себе под кожу. Ландо толкает его на кровать, а сам падает на колени перед его разведенными коленями, предвкушающе облизываясь. — Ты так хочешь извиниться за свою выходку? — у Оскара дыхание замедляется от вида такого Ландо, грязного, пошлого. Он настоящий злодей в истории Оскара, Пиастри не соврал. — Я просто хочу тебе отсосать, но ты можешь называть это как угодно, — Ландо хлопает его по бедру, заставляя приподняться и подвинуться ближе, стягивая к ступням с него штаны вместе с боксерами. Он рукой подхватывает уже твердый и вставший член, а улыбается так хитро, что Оскару хочется застрелиться. Вероятно, ему придется пить снотворное снова, чтобы стереть из головы эту ухмылку. Ландо проводит рукой по члену пару раз, размазывая по стволу предэякулят. Он лижет языком головку на пробу, будто оценивает его на вкус. В своей привычной сучной манере. Даже сейчас, сидя в коленях у Оскара, он ощущает себя звездой. Он берет сразу половину в рот, заставляя мысли Оскара схлопнуться как воздушный шарик. Оскар закидывает голову назад и тихо стонет, ощущая жар вокруг собственного члена. Губы Норриса кольцом обхватывают ствол, скользят взад вперед, а когда он берет полностью, Оскару приходится закрыть глаза рукой. Но там вновь лишь образ Ландо. Он везде в нем, даже в венах течет вместо крови. Ландо хватается за его колени, когда Оскар пропускает руку в его кудрявые волосы, сжимая со всей силы. — Ты ублюдок, Ландо. Самый настоящий ублюдок. У тебя все так просто, — но последние слова тонут в стоне, потому что Ландо вновь берет полностью, носом утыкаясь Оскару в лобок. Они снова встречаются взглядами, которые говорят побольше слов. По крайней мере для Оскара, потому что Ландо, вероятно, снова только делает вид, что все понимает. Ландо хватает еще пары движений ртом, чтобы Оскар кончил ему в рот. Когда Норрис собирается подняться и выплюнуть все в раковину в ванной, Оскар грубовато хватает его за подбородок, не давая этого сделать. Ландо, с плотно зажатым ртом недоуменно смотрит в ответ, на что Оскар шепчет еле слышно, но так пронзительно: — Глотай. И Ландо, выгнув бровь в усмешке, глотает так показательно и громко, что у Оскара сводит сердце спазмом. Он большим пальцем подхватывает струйку спермы с его налившихся красным губ и наклоняется, целуя. Но чувствует только вкус губ Ландо, такой до одури приторный. Ландо поднимается с колен как ни в чем не бывало, отряхивает колени и просто идет к выходу, провожаемый долгим взглядом Оскара. Никто не говорит о продолжение вслух, не предлагает остаться, потому что клубок запутался окончательно без права на распутывание. Теперь только в топку. Сжечь и уничтожить. — Между нами ничего не изменилось, — бросает ему в спину Оскар, когда Ландо дотрагивается до ручки двери. Он тормозит, оглядывается и показательно трет губу большим пальцем, улыбаясь. — Конечно, Оск. Удачи на завтрашней гонке. Пусть победит сильнейший. И с хлопком двери прозвучал приговор для них обоих. Никто не захотел окончания войны. А может ни у кого из них не было на это права, потому что клубок уже запутался.