Две стороны монеты

Бумаги разлетаются в разные стороны ненужными, заплесневелыми кусками. Все напрасно, все — абсурд. Салли бьет кулаком о деревянную поверхность и искренне сдерживается, чтобы следом не расшибить в перья голову уже свою. Из отражения в мутном зеркале напротив его встречают два лица, на корню различные, если уметь смотреть на них в разных промежутках времени. Это был фальстарт с самого начала и веской на то причины тут быть не должно. Он надеялся, он ковырялся на пустом месте, как ковыряют вилками стены; вгрызался когтями и ногтями в лживую правду, правдой, которую назвать нельзя, потому что правда — есть правосудие, а здесь его просто растоптали, как никчемную вошку. Для Салли это значило все — он был в своих убеждениях абсолютен, до тоненьких искр с обостренным чувством справедливости и тягой к честности. Он спасал людей не из тех исходников, на которые опираются слепые псы правил, а из собственных моральных убеждений, и ни разу его такая тактика не подводила. Потому что настоящих результатов может добиться только тот, кто за них готов рвать глотки страшным чудовищам и выносить детей из горящих зданий на собственном горбу. Остальным вкусить настоящих свершений не дано. Не дано было, видимо, и ему. Ведомый за спасением, он валился в черную дыру каждый раз. Какая бы цель перед ним не стояла, раскрыть ее полноценно не создавалось возможности. У него просто не было полномочий. Не сказать, что он ярый следователь правилам, если не сказать, что их он презирает из принципов вообще, просто здесь, на каждую твою волю найдется нужный кнут. Да, ты можешь уворачиваться, глупить, стоять на своем — но все это бесполезно, потому что в глазах других людей ты — ничто. К тебе никто не станет прислушиваться в большом городе, в большом деле, а тем более, никто никогда не встанет на твою сторону, даже если ты блещешь неоспоримой репутацией. Салли нервно проводит по всклокоченным волосам, приглаживает неровные пряди, которые торчат в стороны, как что-то абсурдное. Тогда он видел внутри горящий огонь, а сейчас в глаза бросался только гобелен полного отчаяния. Хотелось столкнуть все на собственную слабость, оправдаться, но у него действительно попросту не было выбора. Ему просто его не дали. Глубочайшее неуважение, полное аннулирование всех его заслуг. Он в одиночку добивался стольких высот, скольких не добивался весь отдел за месяцы своих никчемных расследований; потуг, которые ни к чему никогда не приводили. И все, что он получил в ответ — пренебрежение. Бумагу на столе, понятный без лишних слов взгляд и пустую коробку для сбора ценных вещей. Его заставили уйти, потому что он, как обычно, подобрался слишком близко. Сам он умереть за результаты не боялся, было в стократ приятнее получить пулю в затылок ночью из черного минивэна, нежели теперь собирать все в пыль. Своими руками скрывать все, чего он добился. Самое неприятное, наверное — никто на его улики, на составленный им портрет даже не взглянул, потому что дело, как оказалось, закрыли. — Салли, я знаю, ты, вероятно, огорчен, но это все ради твоего же блага, — внезапно дошло мелким эхом со спины. Пакертон стояла, сложив руки спереди в замок, закинув голову ровным, обычным своим надменным взором. Нельзя было ее прочитать, но то, что ей все равно было понятно даже не глядя ей в глаза. Салли не ответил. Нечего. Знал, что если сейчас хотя бы приоткроет рот, то, возможно, вместе со словами всей его жгучей горечи, наружу выльется еще и тирада самых премерзких оскорблений, вся чернь, которую он затаил еще в начале недели. Пакертон тяжело выдохнула, подошла с таким страдальческим выражением лица, будто бы ультиматум предъявили ей, а не Салли. Попробуйте оторвать маньяка от дела, которым он горит, и увидите, как он взрывается черными колючками. — Это всего лишь пол года. Ты работаешь с нами шесть лет…, — начала было она, но Салли наконец-то дозрел ее прервать. — Шесть лет — и ни разу я вас не подводил. Кто бы мог подумать, что вы все — сборище трусов, способных притоптать правду в обмен на купюры, — вырвалось, слилось со звонким молчанием, которое разлетелось вдоль темных стен следом. Нет, он не почувствовал вины, но смотреть в ее глаза больше не стал. Пакертон и не собиралась отвечать, казалось. Она вообще пропустила эту мысль мимо ушей. — Не все готовы бросаться под лезвие ради глупой цели. Героизмом ты не вернешь жертв в жизнь и спасибо они тебе не скажут. — Да пусть даже так. Речь идет об их гордости, которую опустили, когда лишили их самого базового права. — Ты молодой, глупый и очень самоуверенный. Даже не знаю, уважаю или смеюсь над тобой за это, — с тихим, будто бы, смешком, выдавила она. — В любом случае, я всего лишь руководитель вашего отдела. Я ничего не могла с этим сделать, Салли. Я не влияю на решения верха. Холодная рука на его плече несильно сжалась, прежде чем в своем офисе он остался один. Легкий ветерок ее винтажного парфюма призраком остался висеть над переносицей. И вот только сейчас он действительно почувствовал вину. Горькую, слегка жгущую на кончике языка, как маленькая ранка, которая не заживет через неделю. Стоит ли винить в своих несчастьях непричастных? Не причастна ли Пакертон в действительности, или просто, увидев отвращение в глазах, решила прикрыться своим, якобы, недееспособным положением? Нет, Пакертон до этого дела нет. Она по-своему умная. Оставшиеся бумаги с приглушенным хлопком упали в корзину, задвинутую под стол. Салли распрощался со всеми своими домыслами, с полным осознанием отречения от них. С доски слетела последняя кнопка, отвалилась последняя, сделанная на старый фотоаппарат фотография подозрительного мужчины в капюшоне, около апартаментов. Теперь — это просто странность, а когда-то могла иметь ценность в деле. Его оправдали. Он убил четырех жильцов апартаментов, в которых сам и жил. Среди жертв был один ребенок. Но суд дал убийце всего год тюрьмы. Снова злоба, отчаяние, неверие. Салли не понимал, где, когда, а главное почему облажался и как такой произвол вообще мог допустить. Плевать на работу, плевать на отстранение от службы, которое они назвали «бессрочным отпуском, ради его же блага». Как это все вообще может продолжать гудеть в ушах, когда животное, которое сотворило такое — не получило и не понесет должного наказания? На пальцах немела вина, будто бы он сам, в своих руках держал нож, и всем этим невинным людям бесщадно резал глотки, а теперь просто подло, поджав хвост убегал. Он не смог их спасти и, в конце концов, даже не смог восстановить элементарную справедливость. Было ли этого достаточно, чтобы стать, фактически, убийцей? Гримасы ужаса застревали в голове, всплывали новыми, еще более страшными вспышками по ночам. Он соврал, если бы сказал, что не просыпается посреди темени со сгустком обиды и вины в горле, каждый раз ходит и сплевывает отвратительное варево в слив вместе с зубами. Еще одна постоянность, которая устоялась и гниет в нем. Сделал недостаточно. Правда угнетает его ровно столько же, сколько и бесчестное вранье. В окно ударился порыв гнилых листьев, тяжелые капли дождя. В офисе стоял звенящий полумрак, с непривычной пустотой на столе он резонировал отлично. Салли оглядел свое место в последний раз, прежде чем вскинуть на плечо сумку и выйти в громкий коридор. Дверь осталась болтаться на ветру теперь уже до следующего года. Ты не вылечишь мир, и в этом всё дело. Пусть спасет лишь того, кого можно спасти. Nautilus Pompilius, «Доктор твоего тела». — Тебя в итоге выперли, да? — Ларри развалился в кресле, как римский патриций, плотно зажав сигарету меж губ. Дым сгущался под потолком, скользил вниз по носоглотке и раздирал легкие своими острыми концами. Ларри, казалось, к этой процедуре был приспособлен. Его не отвлекал ни хрип меж фраз, ни сухой кашель на обрывках. Он был, как оно звалось, заядлым курильщиком, а на данный момент Салли переживал даже не за него, а за свою бедную квартирку, которая уже насквозь провоняла табаком. Ларри то ничего не сделается, у него иммунитет, как у быка, а вот стены от этой мерзкой пленки потом уже не отмоешь. Эшли невесомо пнула его ногой. Салли увидел это в зеркале. — Мы будем скучать. Звони нам не раз в месяц, желательно, иначе Ларри расплачется, — ее голос прозвучал с легкой смешинкой, потому что Ларри скривился в злой гримасе быстрее, чем фраза долетела до ушей Салли. Гизмо мягко устроился около ее ног, мурчал, требовал угощений. Ему, теперь, можно сказать, ужасно повезло, потому что Эшли любила баловать его лакомствами. Салли строго следил за его диетой, в отличие от нее, поэтому, может, продажная шкура любила его не так сильно. По крайней мере явно чуть меньше. Он шикнул, поправил неаккуратно лежащие волосы и в последний раз разглядел лицо в отражении. Шрамы стягивающие лицо по прежнему выглядели ужасно, но зацикливаться на них, по опыту, не стоило. Мерзко и тошно, оно понятно, поэтому Салли и ненавидел зеркала. В своем уродстве он винил отражения, просто потому что вину скидывать на что-то аморфное было гораздо проще для его собственного восприятия. Игнорировать (или хотя бы пытаться) их существование он научился не так давно и раскрытие их миру все еще кровоточило в слепом воображении. В какой-то степени они играли ему на руку, но в большинстве своем приносили только зудящий некомфорт под ребрами. — Че это я сразу плакать буду? Да ты первая ныть в трубку ему полезешь по головам, — все еще на фоне не унимались. О, Ларри, судя по всему, колкость Эшли задела до косточек. Около них, на матрасе покоилась все еще не собранная до конца дорожная сумка. Эшли постоянно подкидывала туда пачки с конфетами и думалось ей, наверное, что это — тотальная скрытность. Это было почти смешно. — Да потому что все знают, что ты — соплежуй и спишь с плюшевыми пони, — очередная пачка с печеньем шлепнулась на дно. Эшли поспешно прикрыла ее спрессованный там же одеждой. — Кому ты чешешь, змея, я тебе по секрету рассказал, — он распетушился, надулся, выглядел абсолютно оскорбленным и задетым. Детский сад: как бы они такими темпами тут квартиру не разнесли за все время. Тогда Салли тоже будет негде жить. Ларри был безработным развалиной. Точнее, он слетел с последней своей должности в прошлом месяце и, грубо говоря, платить за аренду не мог. Салли, очень великодушно, уступил ему и Эш свою квартиру на все эти долгие полгода, с единственным условием — приглядывать за Гизмо и не прокурить родимые стены. Однако, последнее правило для них значительным не было, судя по тому, как они яро приступили к его нарушению с первого же дня. Арендодатели, наверное, их реально ненавидели. Эшли только недавно устроилась на работу, только недавно окончила учебу в университете. Точнее, ее оттуда исключили. А работает она теперь в каком-то захолустном баре, сутками то крутится у шеста, то разносит уродливым мужикам напитки. Пока что жить ей тоже было негде, словом говоря. И хоть она, в отличие от Ларри, была хоть сколько-нибудь чистоплотная, в дуэте с ним это могло обернуться чем-то крайне противоречивым. Моментами они собачились как взбешенные малолетние индивиды, и, если от этого не страдал кто-то определенный, то по любому страдало окружение. Бить и рвать у Салли было, конечно, нечего, все самое ценное, он, в конце концов, такой исход предвидя, спрятал подальше, на замок. Но волнения под ногтями от этого меньше не стало. Телевизор ведь, к примеру, огромный ящик, ты никуда не спрячешь. Без его добродетеля, они бы оба спились, скорее всего; подохли бы в пьяном угаре под грязным мостом, среди нищебродов. Ларри давно подсел на алкоголь. Если не сказать, словом, почти со школьной скамьи. Эшли просто его в этом поддерживала, Салли бы соврал, если бы сказал, что сам в том плане был святым. Но если Ларри и Эш были совсем уж беспризорными отродьями; бегали по гаражам, не раз обкуривались гашишем, ночевали холодными ночами на теплотрассах, то Салли в этом плане от них колоссально отличался. Он был частью круга, но по-прежнему предпочитал оставаться в плотной узде отца. Он не возражал, не убегал, не хамил. Он боялся отца. Ровно на тот же процент отчаянно жаждал его одобрения, ласкового слова. Тем не менее, сейчас, Салли себя ощущал многодетным опекуном: видимо то-то оно и есть ощущение, когда оставляешь своих ангелов без присмотра. В абсолютном неведении, что они вообще могут сотворить за час. Там то час только, а тут полгода. — Грызться будете когда я уйду, — шикнул он, развернулся, наконец, от зеркала, и вернулся к сумке. Она балластом покоилась на краю кровати. Дополнилось сверху еще парой старых футболок, тремя тюбиками с таблетками и одними единственными черно-серыми джинсами. Следом полетел паспорт, документы, кошелек с кредитками и последними наличными. Салли попытался уместить все в одно: не сказать, что у него было много вещей. Вся жизнь в одной сумке. Какая нелепость. Было до тупого странно осознавать всю брошенность ситуации, а страшнее всего — неспособность что-либо с этим делать. Все чесалось, будто он опаздывает на работу. Будто снова не напечатал какой-то отчет или забыл важные бумаги на столе у коллеги. Будто его работу крали, прятали, ограничивали. С цензурой, что бороться в полиции придется, не думалось вообще никогда. Казалось бы, правосудие не терпит правок. Оказалось, что критики есть не только в литературе. — С богом, братан, — наконец-то очухался Ларри, поднялся и прохрустел позвоночником. Заляпанная жирными пятнами футболка задралась. Его рука легла на плечо с громким шлепком и принялась перетряхивать последние мысли в голове Салли. — Звони, пиши, выходи на связь и отдохни наконец-то. Горбатился, как конь последние несколько лет в своей ментовке. Мягко сказано. Салли был маньяком в этом отношении. Он был зависим от работы и каждую смерть, каждый провал: свой или чей бы ни было еще, принимал на свой счет. Это было ужасно. Может быть отдых действительно не такая уж и плохая инициатива, потому что в последнее время его все чаще преследовала чувство, близкое к агонии. — Не забудь про фотоотчет! Хочу посмотреть, где ты жил в детстве, — напомнила Эшли. Дом, на самом деле, был папин. По молодости он ездил туда: рядом с городишком был лес, в котором он и Салли, в его лет тринадцать, вместе охотились. Там, помнится, он в первые пристрелил крупную птицу. Воспоминания были пыльными, старыми. Казались не своими вовсе. Осознание — что он будет жить там, спать в старой кровати, есть и из старой посуды — в теле казалось инородным. Первым делом он отвернет от себя все фотографии отца, изуродованные его немым укором, на полках. На плечо ношей встала сумка. Напоминаю, там была вся жизнь в физическом явлении. Одежда, идентифицирующие его личность документы, деньги, еда, бумаги. Отказаться от части себя не смог: в тайне от всех урвал часть своего расследования в кожаного переплета блокноте. Часть себя — простая мера безопасности, или глупая жадность. Он не хотел, почему-то, чтобы это забывалось. Чтобы его труд исчезал. Он был поэтом в какой-то степени. — Запасные ключи в нижнем ящике, корм для Гизмо наверху, не кормите его колбасой. Если хотите покурить — идите на балкон. На балкон, Ларри, не в мою спальню! Ларри показушно закатил глаза, затушил сигарету о ближайший комод и сунул окурок в карман. Черные угольки посыпались с его пальцев, Гизмо заинтересованно их понюхал. — Не прокурите мою хату, дилетанты, — выдохнув, подвел итог. В сто процентом приоритете своих слов, при этом, он не был уверен, но и квартиру, с другой стороны, уже убитую, убить хуже было невозможно. Тем более Ларри не настолько свин. Эшли помахала ему платочком напоследок. Так проводят солдат, Эшли, которые домой больше не вернутся.

***

Монотонный пейзаж города довольно быстро сменился не менее сырым видом внечеловейника. Мокрые следы, потомки сугробов, размывчатым пятнами проносились мимо окон и пропадали далеко позади. Солнце было серым. Салли любил его, такое, сравнивать с залежавшимся желтком в яйце. Своей тусклостью неясной они были очень похожи. Это было часов восемь от восьми утра, людей, соответственно, было немного. Здесь много людей, правда, и не бывает никогда. Это старый, маленький город. Богом забытое место, а о Боге здесь, к слову, помнили в отместку полноценно. Это становилось понятно, если поднять взгляд чуть выше рваных ботинок, корявых рук нищих, к золотым шпилям церкви наверху. Масштабное здание. Такие редко в больших то городах встретишь. Там Бога не настолько ценят. Воздух тут тоже был совсем другой. Какой-то дымчатый, старинный. Он растуманивался на границах памяти и лишь маленькими, липкими пятнышками где-то на ресницах, может быть, освещался. Когда дымку от старых частных домов холодной зимой вдыхаешь, вглядываешься в деревенские просторы. Говорю так, потому что такая картина намного более живым мемориалом у многих за веками вспыхнет. Зима близилась. Это был месяц ноябрь где-то по новым календарям. Салли шел не торопясь. Тяжелые ботинки шлепали по лужам, разгоняли дырявые листья. Ничего не изменилось с последнего его сюда посещения. Все так же в окнах иконы, все те же чернеющие, болезненные лица нищих попрошаек и все те же равнодушные лица прохожих. Льют из золота кресты, а по кошельку поскрести не могут. Ирония, иногда, в том, что глядя на них мы испытываем укол и сочувствия и вины, а денег им все равно не даем. Жалко же. Не жалко лицемерно лить за нищих слезы и злостно им соболезновать, держа, при этом, в руках толстый кошелек. Мерзость. Утерев покрасневший нос, он, как подачку, кидает старой бабульке пару копеек в пластиковую коробочку. — Воздаст тебе Господь сторицей, милый, — противным голосом пискнула и снова скрылась в черноте. Воздаст, уж точно. Тропинка крутилась злостными лабиринтами, цепни деревьев сверху плотнились. Вверху сидели черные вороны, громко кричали о чем-то своем. Салли на них ранее внимания никогда не обращал, сейчас же они ему казались чем-то страшным. Дом отца по структуре от остальных ничем не отличался. Небольшой, сколоченный по тем же принципам и огороженный ржавым забором. Такая защита, интересно всегда было, могла ли вообще чем-то действительно помочь в важный момент? С трудом верится и в крест над входом. Генри был верующим последние четыре года своей жизни. Салли оставил ключи на ближней тумбе и оглядел пыльное здание оценивающим взглядом. Воспоминания стояли там, где им было место, но с порога ему их ужасно разгромить захотелось. Отец, как Иисус чуть выше, все так же строго глядел вперед, на каждого в дом входящего. Прошло двадцать лет, папа, ты можешь успокоиться. Все равно желание твое исполнил, пускай и не сполна. Очень быстро все смещается привычным порядком, очень быстро все стихает. Все страшные глаза оказываются вписывающимся в стену, все вещи оказываются на нужных полках. Салли не педант, но порядок в жизни необходим. Можно это назвать профессиональной привычкой. Он устал. Дорога его вымотала, или бесконечное самокопание, которым он уподоблялся все четыре часа тряски в поезде. Маловажно. Внимания стоит только то, что он все еще и постоянно хочет спать. Если здесь — тишина, то это бесконечная скука. Он сможет спать столько, сколько захочет. Торопиться куда-то теперь совсем необязательно, да и вряд ли теперь вообще возникнет такая нужда. Можно плыть по течению, убивать время и путаться в густом тумане абсолютного ничего. Если это — спокойная жизнь, по чьим-то меркам, то есть ли в ней цель и смысл? Второй этаж еще более пустынный. Салли смотрит невидящим взглядом на деревянные стены, на картины на них. Чувство, будто они пытаются позорно старину собой закрыть, а ведь ей все равно разит ужасно. Все еще пахнет смертью Генри, к которой Салли во время приехать не успел. Все еще пахнет его предсмертными хрипами, стонами, осуждениями. Принято прощать умерших. Салли все еще его винил в каждой из своих бед. Он не умел прощать людей. Бог учил прощать, но Салли не простил ни Бога, ни Библию, за развратные строфы и отсутствие рифмы. Он развалится деградирующим куском общества, но останется упрям на своем. Около его комнаты пахнет гнилью. Салли помнит, что на стенке, над кроватью, у него висит охотничье ружье. Он помнит, что на прикроватной тумбочке мирски покоится фотография в рамке, где всем мимо проходящим мило улыбается Диана, где у нее под плечом стоит шестилетний он, и лицо его, тогда еще уродством не испещренное, выглядит белым в солнечных лучах. Он там ребенок, но Генри никогда не делал на это скидку. У мужчины нет возраста. Иронично, часть фотографии, на которой был Салли, неестественно смялась, загнулась под рамку. Может оно так было специально. Салли, в любом случае, помнит каждую деталь отцовской комнаты. Прокуренную, холодную, всегда плотно зашторенную. Там он бывал не часто. Генри и Диана жили в разных комнатах, и, если, мамина спальня была всегда аккуратно прибрана, в ней пахло дешевыми французскими духами, в комнате отца пахло ядовитым табаком. Но он все равно помнит. Для этого ему не нужно касаться металлической ручки, вдумываться в воспоминания. Оно есть, оно выжжено вечерними разговорами, бесконечными надменными взглядами свысока. В дальней части коридора розовым светом отливало окно пыльным квадратом на полу. В освещенном воздухе летали невидимые частички. Все здесь было по старому. В проблеске от окна, на полу, обычно валялся Гизмо, когда был еще совсем котенком. Он — единственное былое, что все еще сопит паром на окна. Ему не хотелось здесь быть. Все давило и получалось взрывом какого-то непонятного клаустрофобического приступа. При том, клаустрофобией он никогда не страдал. Скинув с себя вещи, пришвартовав их в ближайшем углу, Салли поспешил на улицу. Накинул на плечи обратно пальто, вдохнул морозного запаху. В отличие от центра, здесь было тихо, и если проехать дальше по дороге будет только лес и кустарники вокруг. Тишина была непривычна после сумасбродного города. Салли привык травиться людьми, насильно себя впихивать их гул. Здесь гудели только машины далеко-далеко, ели поодаль, и чуть-чуть рыбаки на озере. Оно было ниже. Холодное, с виду почти ледяное. Оглянуться — видно церковь. Золотые купола, кресты, слышен перезвон и мальчишеский хор. Есть, интересно, у них орган? Наверное да, они же католики. Пока под подошвой хрустели ветки, пока боковое зрение менялось пятнистыми красками приглушенных улиц, Салли подметил, что оказался к церкви куда ближе, чем был час, условно, назад. Тут, на улице, приближенной к святому дому, было намного люднее. Они толпились около входа и до ушей ему то и дело долетали отрывистые сплетники. «Слышала, говорят, убиенных находят по всему лесу! Что же оно творится то нынче?» Жирная старуха с огромной родинкой на щеке моргнула и испуганно закивала своей подружке-сороке. «То-то и оно! Едут всякие-разные, непонятные, незнакомые. Бог один знает чего от них ожидать. Ни один же турист нормальный в глушь в здравом то уме не сунется.» Сплетни были неинтересны, но замечание про родной лес Салли оскорбило. Свои глупые, несчастные пороки молодости пусть на чем-нибудь другом проецируют. Около белых стен сидела троица бездомных. Опять чумазых, корявых, перепуганных. Они, кто с шапками плешивыми, кто ладошкой, пластиковой коробочкой из под консерв молили о копейке. В кармане у Салли только на этот раз было пусто. «Ну ты посмотри что творится! Понахваталась молодежь у книжек своих: волоса то кто красит так!» — Где-то сердито шептались уже другие старухи. Салли и плечом в их сторону не повел, потому что теперь его вниманием полностью завладел совсем уж молодой викарий, судя по всему. Он сошел по ступеням вниз, как ангел, и устремил свой чистейший зор именно на низших. Каждому он раздал кулек с едой. Салли ухмыльнулся про себя: Эшли и Ларри нужно было бы просто приехать сюда, каждый день завывать под окнами церкви о милости господней и получать на руки бесплатный кулек с едой. Сидят, роются на одном месте, а под носом такой дельный улов пропадает. Между тем, викарий был до странного какой-то дерганый, пугливый, неясный. Взгляд затуманен, волосы не расчесанные, едва ему до плеч доходили жидкими светлыми прядями. Он выглядел неопытным. Как будто бы при Боге всего неделю от силы работает и ничего ни о ком не знает. Даже к нищим он на «вы». Лицо у него было такое все худощавое, впалое, непривлекательные. Он то и дело кривил губы, отводил глаза в пол, как будто стеснялся чего-то. Как будто бомжи его оскорбить могут одним только надменным взглядом снизу вверх. Под весом тяжелых ресниц часто моргал, оголяя провода вен под тонкой кожей, искусал губы в кровь, расцарапал все заусенцы на пальцах. Но это Салли только предположил, стоя вдалеке. Почему-то пацан позабавил Салли. Он глядел на него, сквозь людей, как на обезьянку на цирковом выступлении. Глядел, подмечал незначительности и даже почти не дышал: настолько его затронули робкие жесты. Он, казался, привидением, и если говорить объективно, относительно всего выше и ниже вокруг него перечисленного, он выделялся. Не как что-то хорошее или красивое, а, скорее, как пятно замазки на листке с действительно хорошей поэзией. Он поднял взгляд и лишь мимолетно Салли успел за него зацепиться. Под тенью от церкви его глаза показались почти черными. Ресницы, как Салли и думалось, были белыми и с его лицом резко контрастировали. Их было почти бы не видно, если бы не еле заметные блики от солнца, которые впечатывались в его лицо и подчеркивали все угловатости и неровности. Спешно и стыдливо он отвел взгляд. Кого стесняться? — Здравствуйте! — выразительно и действительно громко вдруг, сам того не ожидая, рявкнул Салли. Пара зевак обернулась на него, пошепталась, но, в целом, ужасного значения не придала. Это к лучшему. Ноги понесли его вперед быстрее, чем он успел подключить мозг или вспомнить о банальных уроках этикета. Молодняк опешил на месте в растерянности, не понимал, наверное, к нему или к кому еще мог обращаться этот не местный. Что вообще кому-то вроде него могло понадобиться в церкви? Тем не менее он развернулся, выпрямился, натянул на лицо отрешенную заинтересованность. Он оказался выше на полторы головы. — Здравствуйте, — уже спокойнее повторил Салли и поднял глаза наверх. Сопоставить рост, к сожалению, ему издалека не удалось. — У вас же церковь тут, да? Глупый вопрос, Салли. Попробуй еще раз. Незнакомец, судя по его слегка сморщенному лбу, тоже от вопроса был не в восторге. — Нум.., да, — тише, чем ожидалось, ответил он. А вблизи он оказался чуть лучше, хоть, впрочем, от идеалов все еще был далек. На самом краю подбородка виднелся маленький, ничем не примечательный шрам. Щеки были усеяны высыпаниями. Салли предположил, что он неправильно подобрал пену для бритья. — Красивая, — Салли натянул на лицо лыбу. Тупую, неясную. Чего он тут заискивает, сам, честно, не понимал. Молчание. — Церковь, — опомнился, добавил. Что может быть тупее. Относительно смысла, в оправдание, сказать есть что. В глуши не так уж и много молодых людей. Остались в основном старики и старухи: доживать свой век. Здесь не было ни инфраструктуры, ни развлечений, ни, элементарно, крупных торговых сетей. На углах сияли круглосуточные мини маркеты, в которых с трудом можно было бы найти хотя бы что-то, кроме ржаного хлеба, водки и просроченного молока. Можно было бы заткнуть рот тряпкой, просиживать штаны в пыли и меланхолично глядеть в окно целыми сутками. Такими темпами можно дойти даже до крайней степени отчаяния — стать писателем. Атмосфера ссылки и совковых репрессий — прекрасный двигатель для корявых букв на бумаге. Салли, конечно, конкретно так подкосило осознание абсолютного одиночества, хоть и в городе он людьми окружен не был. Там у него была работа, Эшли, Ларри и Гизмо. Жил он скудно, но это было маленькой, своеобразной зоной комфорта. Здесь тех условий не было. Здесь не было вообще никого. Вот этот вот молодой послушник, быть может, единственный шанс для Салли не подохнуть от скуки в кровати. Да, как бы банально не звучало, ему хотелось общения. Было бы сейчас все так просто, как оно бывало в детстве. Сейчас, вместо животрепещущего восторга в детских глазах (сейчас, уже во взрослых), его встречало только непонимание и, возможно, даже раздражение. Возможно — потому что по лицу викария, который стоял и смотрел вниз крайне напряженно — сказать можно было вообще мало чего. На своем он был нечитаем. И что вообще он мог ответить? Спасибо? Приходите на вечернюю мессу? Храни вас Иисус? — Да, — послышалось тихо, неживо. Да. Да уж, попали мы с тобой. Салли неловко подпер камушек на асфальте ботинками, ширкнул им — камень покатился далеко. — Меня зовут Салли, — белая рука взлетела вверх, вероятно, для рукопожатия. — Сегодня приехал только. Вот, знакомыми наживаюсь. — Трэвис, — Он долго думал, перед тем как поднять уже свою руку. Пути назад у него в любом случае не было. — Приятно познакомиться. Приятно. Конечно. По его лицу, увы, то же самое сказать было бы затруднительно. В небе пахло дымом, который струйками тянулся от частного сектора. Кто-то жег листья на заднем дворе. Когда рукопожатие затянулось на слишком долгий миг, Трэвис тут же выдернул рук, словно холодеющая ладонь Салли его обожгла. Стараясь делать это как можно более незаметно, он обтер ее об полотно брюк и спешно попятился назад. В окне церкви ему померещилось чье-то прикрытое тенью лицо, которое тут же скрылось, после того как Трэвис и Салли коллективно обратили на него внимание. — Мне пора. У меня работа, — не глядя даже в глаза пробормотал он и уже через пару минут, развернувшись, умчался обратно в церковь. Пятки сверкали по ступеням, он даже пару раз запнулся о полы своей рясы. Два варианта: либо у Салли действительно настолько устрашающее лицо, либо он вел себя как озабоченный кретин. Что из двух могло спугнуть воробья? Точно не второе. Тяжелый выдох вырвался клубком пара на морозном воздухе. Салли сунул окоченевшие пальцы вглубь карманов на пальто и, расталкивая бабок, пошел куда-то наугад. Было ли то началом дружбы или вражды — не имело значения. Только что он произвел на человека самое ужасное впечатление за всю свою жизнь, и хоть он уже не был тревожным, прыщавым подростком, отголоски того, что теперь казалось делом минувшим, настигло его сквозь корку. Он не страдает, ни в коем случае. С какой-то стороны это даже вышло весело. Дело в том, что почему-то сейчас он ощущал себя несерьезно униженным. — Ну и к черту. В кошельке завалялась мелочь. Салли решил, что ему сегодня обязательно нужно напиться. По поводу или без.

***

Ночь была мертвенно тихой. Можно было расслушивать, как одежда мертвых шуршит, пока они мечутся в своих гробах под землей. Салли дремал сам как убитый. На него ушло ровно две бутылки почти спирта, ровно один лимон, который он, от горя, даже резать не стал. Пить он не умел никогда, уже через пару минут его вырубило носом в пол. Не разбирая где что, он прополз до гостиничного дивана в углу, под окном, и улегся на него бездвижным балластом. Телевизор все еще гудел белым шумом на фоне сна, который Салли с таким упоением глядел из своего маленького зрительного зала. Весь дом не шевелился. Он был глух, тих. Понял, вероятно, что пугать нового жильца бесполезно. Чуть что — бросится в белую горячку, а откачивать его будут уже в больнице. Никакого веселья, никакого счастья. Вообще, в этом доме, теперь, только пьяным и нужно было находиться. Салли не мог смотреть на родные места, которые взрывались пучками у него в памяти. Это такое ощущение, будто бы ты вроде и дома, а вроде бы ты тут как вычурная декорация — не подходишь. Это — не родное. Это чье-то чужое, что-то не свое. Салли притрагивается к фотографиям, а они на него немым укором. Он в дом — половицы скрипеть и прогибаться. Ведь до него же они не скрипели никогда. До него здесь жил отец — дом всегда стоял ровно. До него здесь жила Диана — с ней дом всегда был чист. Сейчас тут нет ни отца, ни мамы. Дом пустеет. Гниет, как гниют они под землей. Дому плевать, даже если его отмыть с крыши до подвала. Он уже давно мертв. Это как красить косметикой труп. В полусонном бреду Салли удается нащупать портативный будильник. Пот стекает по лбу, в горле першит, челка налипла, как неприятная солома, а от чего он проснулся — неясно. Постоянно гудящий циферблат отображает ровно три часа ночи. Ровно три часа ночи, как кто-то убит. Салли проснулся от крика ровно две минуты назад. Салли забыл, что проснулся от крика, одну минуту назад. Реальность возвращалась к нему не сразу, а сознание он обрел только тогда, когда в запотевшем окне стали различимы маленькие огоньки от фонариков и полоски света из чужих открытых домов, падавшие на асфальт. Он протер чешущийся глаз. На руке осталось две реснички. Черт их дернул экзорцизмом заниматься посреди ночи, или что эти одуревшие могли вообще придумать. Салли клокотал зубами от злости. Ему хотелось спать, но великодушное любопытство на весах вставало с тремя ногами. Все таки он вышел на улицу. Было совсем холодно. Он поежился, вжался в свою тонкую кофту, выдыхая сквозь зубы пар. Прямо посреди дороги лежал некая «кто-то» лицом вниз, а прямо на затылке у нее была ужасающая своей глубиной рана. Судя по всему, от топора. На веку Салли повидал немало трупов. Он не шелохнулся, чего не скажешь о его неразумных, впечатлительных соседях. Они скопились толпами, обступили кругом, как сектанты, а в самом центре сидела пожилая женщина, которая все еще, от отчаяния, пыталась разбудить уже явно мертвого. Она умывалась слезами и все никак ее истерика не отпускала. Пара мужиков наконец-то осмелились оттащить ее от блевотной мертвечины. — Отпустите, это моя дочь! — она все никак не унималась, дергалась, страдала. По итогу иссякла и завалилась кому-то на плечо, изливаясь такими ужасными рыданиями, что вокруг земля сотрясалась. — Бедная девочка моя! Что же это за зверство такое? Как мне жить?! Ужасно когда умирают люди. Ужаснее, когда умирают молодые девчонки. Красивые, белые, с прекрасной жизнью впереди. С другой стороны, убийца лишил ее возможности выносить пятерых детей, сутками стоять у плиты и, в конце концов, умереть старой, некрасивой старухой, которую муж бросил еще на третьей беременности. Ужасно. Кто-то догадался вызвать скорую. Зачем, спрашивается, если можно было сразу морг. Кто-то накрыл тело тряпкой, скрывая от любопытных глаз детей кровоточащее. Зачем, спрашивается, если мелкие сорванцы уже все успели разглядеть и вряд-ли забудут вообще когда-либо, даже с тряпкой на лице. Было ощущение, что не спал весь город. На соседней улице замигали огни скорой помощи и полицейской машины. Салли поджал губу и задумался. Что-то зачесалось под ребром. Трэвис смотрел прямо на него, стоя в толпе.