Срок годности

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: густой черный кофе, включение ноутбука и ненавистный скрип калитки под окном. Скрип означал, что почтальон Леонид закинул в мой ящик пачку газет и бандероль от издательства. И то, и другое было мне не нужно. Газеты — потому что я предпочитаю новости в сети, а бандероль — потому что внутри были пять авторских экземпляров моего нового романа, «Иллюзия греха». Я их даже не распаковывал. Они складывались в углу кабинета, в стопке с другими, образуя немой монумент моей продуктивности. Меня зовут Севен. Я вампир. Или, как я предпочитаю себя называть, «гемо-зависимый». Звучит менее романтично, но зато точнее. Никаких замков с привидениями, никаких бархатных плащей и гипнотических взглядов. Мой мир — это квартира на девятом этаже в спальном районе огромного города, удаленная работа корректором за смешные деньги и хронический недосып. Я был худощавым парнем лет тридцати на вид, с бледной кожей, которую все списывали на сидячий образ жизни и любовь к ночным бдениям за компьютером. Солнце? Обжигало глаза, не более того. Я носил обычные солнечные очки. Чеснок? Обожал его. Серебро? У меня была любимая серебряная цепочка. Клыков у меня не было от слова «совсем». Но была одна маленькая, но критически важная деталь. Кровь. Мне она была нужна. Не для вечной жизни или силы — я был смертен и физически слаб. Она была моим… топливом. Моим адреналином, моим кофеином, моим вдохновением. Без нее я был вялым, апатичным существом, едва способным набрать письмо по электронной почте. Но глоток — и мир взрывался красками. Мысли начинали бежать со скоростью света, пальцы не поспевали за мозгом, и я впадал в ту самую маниакальную творческую лихорадку, в которой и рождались мои романы. Целыми томами за неделю. Проблема была в добыче. Я не охотился. Мысль о нападении на человека вызывала у меня приступ паники. Мое «проклятие» было максимально цивилизованным: раз в месяц я совершал визит в заброшенный морг на окраине города, где за солидное вознаграждение один из санитаров, Руслан, позволял мне пополнить запасы из банка донорской крови, списанной «по истечении срока годности». Ирония судьбы не ускользала от меня. И вот этот запас подходил к концу. Последняя бутылка с маркировкой «O (I)» стояла в холодильнике, рядом с молоком и сыром. Ее хватило бы дня на три. А потом — стена. Творческий паралич. Депрессия. Я потянулся к кружке, и в этот момент в дверь постучали. Тихо, почти несмело. Сердце упало. Я не ждал никого. Социальные взаимодействия были для меня пыткой. Я прикинулся, что меня нет, надеясь, что человек уйдет. Но стук повторился. Настойчивее. — Севен? Вы дома? Это я, Алиса, соседка. Алиса. Соседка снизу. Та самая, у которой пару месяцев назад лопнула труба на кухне, и меня изрядно залило. Она тогда пришла с повинной, с коробкой домашних пряников и каким-то нечеловеческим оптимизмом, который помог все уладить с ЖЭКом. Я открыл, бормоча что-то о том, что был в наушниках. Она стояла на пороге, улыбаясь своей теплой, солнечной улыбкой, от которой у меня почему-то сводило желудок. В руках она держала тарелку, накрытую полотенцем. — Здравствуйте! Я тут штрудель с яблоками испекла, и он такой большой, что мне одной не съесть. Решила поделиться. — Спасибо, — пробормотал я, принимая тарелку. — Вы не должны были. — Пустяки! — Она заглянула мне в лицо, и ее улыбка померкла. — Севен, с вами все в порядке? Вы выглядите… очень бледным. — Не выспался. Работа. — Ага, — протянула она, и в ее глазах мелькнуло что-то понимающее. Слишком понимающее. — Слушайте, я, может, не в тему, но… я медсестра. Ночная смена в городской больнице №12. Мир замер. Больница №12. Тот самый морг. — Я… я видела вас там, — тихо сказала она, уже не улыбаясь. — Месяц назад. И сегодня утром, когда вы уходили. Вы разговаривали с нашим санитаром, Русланом. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Рука сама потянулась к косяку двери, будто ища опоры. — Я не знаю, о чем вы, — выдавил я. — Знаете, — ее голос был мягким, но непреклонным. — Я видела, что вы забираете. И я видела, как вы потом выглядите. Сначала — уставшим и больным, как сейчас. А через день — полным энергии, почти… сияющим. И в вашей квартире тогда сутками напролет стучала клавиатура. Она сделала шаг вперед, понизив голос до шепота. — Я не знаю, кто вы и что вы, и мне, честно, страшно это предполагать. Но я вижу, что вы не монстр. Вы просто… больной человек. Которому нужно то, что ему нужно. — Зачем вы мне это говорите? — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Хотите сдать меня в полицию? В таблоиды? — Нет, — она покачала головой, и ее глаза наполнились такой бездонной, обескураживающей добротой, что мне захотелось плакать. — Я хочу вам помочь. Руслана уволили. Его поймали на краже лекарств. Больше вы у него ничего не получите. Легкие сжались в спазме. Тупик. — И что вы предлагаете? — спросил я, уже почти не надеясь на адекватный ответ. Алиса глубоко вдохнула, ее пальцы сжали край джемпера. — Я предлагаю свою. Добровольно. Я сдаю кровь как донор раз в два месяца, я абсолютно здорова. Одна порция, прямо из источника… она ведь, наверное, эффективнее, чем та… консервированная? Я смотрел на нее в полном оцепенении. Эта хрупкая, жизнерадостная женщина предлагала мне свою кровь. Добровольно. — Вы с ума сошли, — тихо сказал я. — Это ненормально. Это опасно. — Менее опасно, чем отчаиваться и искать ее в помойках, — парировала она. — Я видела, как вы смотрите на людей в метро. С голодом, но без злобы. Вы не тронули никого. Вы ищете другой путь. Позвольте мне помочь вам его найти. Она протянула руку, и в ее ладони лежал маленький, стерильно упакованный скарификатор, один из тех, что используют для забора крови из пальца. — Для начала, — сказала она, — попробуйте. Просто каплю. Чтобы… чтобы писать. Я видела ваши книги в магазине. Они прекрасны. Мир не должен их потерять из-за такой ерунды. Я смотрел то на ее решительное лицо, то на маленький острый предмет в ее руке. Весь мой интровертный, затворнический мир трещал по швам. Это было ужасающе. Это было безумно. Но в глубине души, в том месте, где копилось отчаяние, уже начинала звенеть та самая, знакомая и желанная струна — струна будущего романа. Романа о вампире по имени Севен, его соседке Алисе и невероятной, тихой жертве, пахнущей яблочным штруделем. Моя рука дрогнула и потянулась к скарификатору. Моя рука зависла в сантиметре от ее ладони. Каждый инстинкт кричал: «Захлопни дверь! Спрячься! Это ловушка!». Но в ее глазах не было ни лукавства, ни отвращения. Только та самая, необъяснимая решимость и… любопытство? Нет, что-то более глубокое. Сочувствие. — Я не могу, — выдохнул я, отводя взгляд. — Это не та «ерунда», из-за которой можно брать чужую кровь. — Это не «чужая», если я ее отдаю, — мягко парировала Алиса. — Смотрите. Быстрым, профессиональным движением она вскрыла упаковку. Маленький острый клювик скарификатора блеснул в свете люстры. Прежде чем я успел среагировать, она приложила его к подушечке своего указательного пальца и щелкнула. Я замер, ожидая увидеть гримасу боли, но на ее лице было лишь сосредоточенное выражение. Крошечная алая капля выступила на бледной коже. — Видите? Совсем не страшно, — она протянула руку ко мне. — Это даже меньше, чем при сдаче анализа из пальца. Просто… попробуйте. Чтобы понять. Запах. Вот что ударило по мне. Не металлический, затхлый аромат из холодильника, а что-то живое, теплое, почти сладковатое. Он пьянил, обещая не просто насыщение, а взрыв, катарсис, полет. В висках застучало. Я медленно, будто в трансе, протянул руку и взял ее за запястье. Ее кожа была теплой. Чересчур теплой для меня, вечно мерзнущего. Я чувствовал, как под пальцами пульсирует жилка. Это был самый интимный контакт, что у меня был с кем-либо за последние годы. — Я… я не знаю, как, — растерянно прошептал я. — Не надо целую бутылку выпивать, Севен, — в ее голосе прозвучала улыбка. — Просто каплю. Я наклонился. Мое дыхание сперлось. Внутри все сжалось в тугой, голодный комок. Я коснулся губами ее пальца. Вкус был молнией. Он ударил в нёбо, разлился по жилам раскаленным нектаром. Это не имело ничего общего с безжизненной субстанцией из бутылки. Это была сама жизнь, энергия, квинтэссенция. В ушах зазвенело, мир поплыл, а потом… обрел невероятную, кристальную четкость. Серая пелена апатии мгновенно испарилась. Я почувствовал, как по моим онемевшим мускулам пробежал ток, заставляя их сжаться в ожидании действия. В голове, где минуту назад была лишь пустота и отчаяние, вдруг ясно и громко прозвучала первая фраза новой главы. Я резко отпрянул, отпустив ее руку, и прислонился к косяку двери, пытаясь перевести дух. — Ну как? — тихо спросила Алиса, прижимая к пальцу салфетку, которую почему-то уже держала в другой руке. — Слишком… — я сглотнул. Голос звучал глубже, увереннее. — Слишком сильно. На ее лице расцвела улыбка, торжествующая и в то же время облегченная. — Значит, работает. — Да, — признал я, все еще не в силах прийти в себя. Ощущение было сродни тому, как если бы тебя, прожектор, годами питавшийся от севшей батарейки, вдруг подключили к мощнейшей электростанции. — Но это не меняет того, что это ненормально. Я не могу принимать от вас такие… жертвы. — Это не жертва, а научный эксперимент, — заявила она, подбирая с пола тарелку со штруделем, которую я в момент помутнения едва не уронил. — И его первый этап прошел успешно. Теперь второй. Вы идете пить чай, есть мой штрудель и писать свой гениальный роман. А я… я пойду спать, у меня завтра смена. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — И, Севен? Не мучайтесь. Я взрослый человек и сама несу ответственность за свои решения. Я предлагаю — вы принимаете. Или не принимаете. Все просто. И она ушла, оставив меня на пороге в состоянии полнейшего когнитивного диссонанса. На языке все еще пылал след ее крови, а в ноздрях стоял сладкий запах яблочной выпечки. Абсурд. Я захлопнул дверь, повернулся и уперся взглядом в мерцающий экран ноутбука. Ту самую фразу, что родилась в голове, уже нестерпимо хотелось выплеснуть наружу. Я рухнул в кресло, и пальцы сами понеслись по клавиатуре. Я писал. Без остановки, без мыслей, почти без дыхания. Это был тот самый маниакальный приступ, ради которого я и терпел все лишения. Но на этот раз он был другим. Яснее. Острее. Среди привычного мрака и безысходности моих текстов вдруг проступил луч — навязчивый, теплый и совершенно неуместный образ соседки с каплей крови на пальце и тарелкой штруделя в руках. На следующее утро я заставил себя отправить ей сообщение. Это далось мне тяжелее, чем написать десять страниц. «Севен: Доброе утро. Спасибо за вчерашнее. И за штрудель. Он был прекрасен. Я… я написал половину книги. Если это для вас важно». Ответ пришел почти мгновенно. «Алиса: Половину?? Ого! Я же говорила, что эксперимент удался :) Рада за вас! А за штрудель не благодарите, всегда пожалуйста». На этом наш диалог закончился. На три дня. Я дописывал книгу, погруженный в привычное одиночество, но теперь оно было иным. Его больше не разъедала тоска, его согревал странный, необъяснимый лучик тепла, исходящий от этажа ниже. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам за дверью — к щелчку ее замка, к легким шагам на лестнице. Через три дня я снова начал тускнеть. Эффект от капли иссязал. Мысли снова стали вязкими, апатия подбиралась все ближе. И вот, вечером, в дверь снова постучали. Тот же легкий, но настойчивый стук. Я открыл. Передо мной снова стояла Алиса. В руках — не тарелка с выпечкой, а маленькая, аккуратная косметичка. — Ну что, писатель, — сказала она без предисловий, заходя внутрь, будто так и было заведено. — Пора подзарядиться. У меня есть идея получше укола пальца. Я замер в нерешительности, глядя, как она устраивается на моем диване, как будто это самое естественное место в мире для нее. Она выложила на журнальный столик небольшой набор: одноразовый шприц с тончайшей иглой, несколько спиртовых салфеток, вату и пластырь. — Это что, твой личный набор вампира? — выдавил я, пытаясь шутить, но мой голос прозвучал хрипло и напряженно. Она улыбнулась, но взгляд у нее был серьезный, профессиональный. — Это набор ответственного донора и медсестры. Так безопаснее. И гигиеничнее. И… менее интимно, — она словно поймала мой главный страх. — Я сама все сделаю. Тебе не придется… прикасаться. От этих слов стало одновременно и легче, и горько. Я кивнул, не в силах вымолвить слова. Алиса быстрыми, точными движениями протерла кожу на сгибе своей собственной руки, вскрыла упаковку со шприцем. — Не смотри, если неприятно. Но я не мог отвести глаз. Я наблюдал, как тонкая стальная игла входит в ее вену, как темно-алая жидкость медленно наполняет прозрачный цилиндр. Это было одновременно жутко и завораживающе. Осознание того, что она делает это добровольно, для меня, вызывало в груди странное, теплое и тяжелое чувство — смесь благодарности, стыда и чего-то еще, чего я не мог определить. Через мгновение она уже извлекала иглу, прижимая вату. — Вот, — она протянула мне шприц, аккуратно держа его за поршень. — Твоя «порция вдохновения». Мои пальцы дрожали, когда я взял его. Кровь в шприце была еще теплой. Я отвернулся, быстрым движением опорожнил его в приготовленный заранее стакан. Ритуал был странный, почти кощунственный, но он позволял дистанцироваться от ужасающей сути происходящего. — Спасибо, — прошептал я, не глядя на нее. — Я… я не знаю, как мне отблагодарить тебя. — Напиши что-нибудь прекрасное, — просто ответила она, заклеивая ранку пластырем с веселым рисунком — маленькими клубничками. Этот нелепый, жизнерадостный пластырь на ее руке смотрелся сюрреалистично на фоне всей ситуации. — Для меня это и есть лучшая благодарность. Она собрала свои вещи и поднялась, чтобы уйти. На пороге обернулась. — И, Севен… Не замыкайся. Если захочешь просто чаю выпить — стучи. Мне с тобой… интересно. Дверь закрылась. Я остался один на один с тишиной и стаканом, что стоял на столе, обещая и искушая. Голод уже поднимался внутри, требуя свою цену. Но на этот раз к нему примешивалось что-то новое — не просто желание писать, а острое, почти болезненное желание оправдать ее доверие. Ее веру в меня. Я выпил. И снова мир взорвался. Но на этот раз в вихре мыслей и образов, среди теней и сюжетов, постоянно мелькало ее лицо. Улыбка. Глаза, полные решимости. Клубничный пластырь на нежной коже. Я сел за компьютер. Но вместо новой главы о тьме и одиночестве, я открыл новый документ и начал писать историю о свете, который ворвался в жизнь затворника так же неожиданно и необратимо, как соседка с яблочным штруделем. И впервые за долгие годы слова давались мне не только легко, но и… исцеляюще.