Срок годности

Раннее утро окрасило небо над городом в грязно-серый цвет. Алиса уже не спала. Она стояла на кухне, держа в руках кружку с остывшим чаем, и прислушивалась. Наверху было тихо. Севен, должно быть, наконец рухнул в сон после ночи, проведенной за письмом. Ее ночной «подарок» сработал. Мысль об этом согревала ее изнутри, как стопка крепкого алкоголя. В этот момент в дверь постучали. Не ее обычный, легкий стук, а нервный, отрывистый, почти истеричный. Алиса нахмурилась. Никто не приходил так рано. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. Сердце на мгновение замерло, а потом ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. За дверью стояла Катя. Она выглядела ужасно. Волосы, обычно уложенные с безупречной точностью, были сбиты в беспорядок. Тушь растеклась под глазами, оставляя грязные черные следы. Она куталась в легкое пальто поверх какой-то домашней одежды, и все ее тело била мелкая дрожь. Старая боль, та, что Алиса так тщательно пыталась похоронить под слоями новой, странной власти, кольнула ее остро и точно. Это было физически больно — видеть ее такой. Видеть ту, кого она когда-то так страстно любила и кого так же страстно возненавидела за ее трусость. Алиса медленно, почти против своей воли, повернула ключ и открыла дверь. — Алиса... — выдохнула Катя, и ее голос сорвался на шепот. — Прости, что так рано. Мне... мне не к кому больше пойти. Она переступила порог, и Алиса почувствовала знакомый, душистый аромат ее духов, теперь смешанный с запахом пота и страха. — Что случилось? — спросила Алиса, и ее собственный голос прозвучал отстраненно и холодно. — Я не спала всю ночь, — Катя безнадежным жестом провела рукой по лицу. — Кто-то... кто-то следил за мной. Стоял под окнами. Потом... потом начал стучать в дверь. Не в дверь квартиры, а в мою. Тихо, настойчиво. А потом... он засмеялся. Этот смех... Алиса, это был самый жуткий звук, что я слышала в жизни. Он был... беззвучным и громким одновременно. Как шипение. Она затряслась сильнее, обхватив себя за плечи. — Я вызывала полицию. Они приехали, походили по двору. Никого не нашли. Сказали, что, возможно, пьяный, или мне показалось. Но мне не показалось! — ее голос взлетел до визга. — Я чувствовала это! Чьи-то глаза. Он смотрел на меня из темноты! Алиса молча наблюдала за ней. Внутри нее бушевали противоречивые чувства. Жалость, острая и нежеланная. И... странное, темное удовлетворение. Та самая Катя, что всегда старалась быть идеальной, контролирующей, что прятала их любовь как позор, теперь была здесь, на ее территории, униженная, испуганная и абсолютно беззащитная. Та самая, что боялась «показаться», теперь была выставлена наружу всем своим страхом. — Почему ты пришла именно ко мне? — тихо спросила Алиса. Катя подняла на нее заплаканные глаза. — Потому что... потому что с тобой я всегда чувствовала себя в безопасности. Ты сильная. Ты не боишься. И ты... ты единственная, кто знает меня по-настоящему. Даже несмотря на все, что было. «Знает», — эхом отозвалось в голове у Алисы. «Да. Я знаю, как ты боишься осуждения. Как ты трепещешь за свой безупречный фасад». — Останься, — сказала Алиса, и голос ее смягчился, в нем появились знакомые Кате теплые, медсестринские нотки. — Выпей чаю. Успокойся. У меня тут как раз сдоба есть. Она повернулась, чтобы направиться на кухню, пряча лицо. И на ее губах, недоступных для взгляда Кати, медленно расползлась тонкая, беззвучная улыбка. Не улыбка сострадания. А улыбка охотника, который только что понял, что его самая желанная добыча сама пришла к нему в ловушку. И пока она наливала в кружку кипяток, ее мозг лихорадочно работал, отбрасывая одну версию за другой. Кто это мог быть? Случайный маньяк? Или... ее взгляд сам собой потянулся к потолку. К Севену. Нет, он не способен на такое. Его монстр сидел глубоко внутри и был приручен ею. Мысль была странной, но от этого не менее притягательной: какой ироничной была бы судьба, если бы ее нынешний проект — хрупкий, зависимый вампир-писатель — невольно помог ей окончательно сломать и подчинить тот, прошлый, незавершенный. Она посмотрела на дрожащую Катю, прижимающую ладони к горячей кружке, и ее пальцы сжали ложку так крепко, что костяшки побелели. Да. Это была интересная возможность. Очень интересная. Катя, согретая чаем и неестественным спокойствием Алисы, наконец, начала говорить. Слова лились путано, с долей самобичевания. — После нас... у меня ничего не сложилось, — она избегала смотреть Алисе в глаза, уставившись в пар над кружкой. — Ничего... настоящего. Я металась. Знакомилась, проводила ночи, недели... а потом просто... переставала брать трубки. Думала, так проще. Для всех. Никаких обязательств, никаких сложных разговоров... никаких просьб быть открытой. Алиса слушала, и ее лицо было каменной маской. Внутри же клокотало. Это была не боль расставания, нет. Это было жгучее, презрительное разочарование. Такую боль, такое опустошение она подарила им обеим — ради чего? Ради череды бессмысленных интрижек и трусливого бегства? Она, Алиса, за это время нашла в себе силы не просто выжить, а обрести новую, пугающую силу. А Катя... Катя так и осталась слабой. Красивой, ухоженной, но пустой. — Я поняла, — тихо сказала Алиса, и в ее голосе не было ни капли тепла. — Ты просто боялась. Не готовых разговоров, а самой жизни. Настоящей. В этот момент в дверь раздался стук. Слабый, неуверенный, но настойчивый. Алиса нахмурилась и подошла к двери. Открыв ее, она увидела Севена. Он стоял на пороге, бледный, как полотно, с синяками под глазами, но в его взгляде горел тот самый лихорадочный огонь, который она так ценила. В руках он сжимал распечатку листов. Он выглядел так, будто только что поднялся с постели, был в мятом халате и даже не заметил, что в прихожей сидит незнакомая женщина. Его мир сузился до Алисы и текста в его руках. — Прости, что рано, — его голос был хриплым от бессонницы. — Я... я не могу. Не могу объективно. Ты должна прочитать. Последнюю главу. Пожалуйста. Он протянул ей листы, и в его жесте была такая отчаянная, детская надежда, такая полная самоотдача, что у Алисы сердце екнуло. Весь ее гнев на Катю, вся горечь мгновенно испарились, замещенные всепоглощающим, пьянящим чувством власти и значимости. Она взяла листы, и ее лицо озарила самая искренняя, самая теплая улыбка за все утро. — Конечно, Севен, — сказала она мягко, почти нежно. — Я прочту немедленно. Иди, отдохни. Ты сделал огромное дело. Он кивнул, не глядя на Катю, и, бормоча что-то благодарное, побрел обратно к себе наверх. Алиса закрыла дверь, прижимая листы к груди, как драгоценность. Она повернулась к Кате, и ее глаза сияли торжеством, которое она даже не пыталась скрыть. Катя наблюдала за этой сценой, и поначалу растерянность на ее лице сменилась медленным, холодным пониманием, а затем — едкой, желчной ревностью. Эта... эта связь между ними была такой плотной, такой интимной, что не оставалось сомнений — это не просто соседские отношения. Он смотрел на Алису так, как никто и никогда не смотрел на саму Катю — с обнаженным доверием, с зависимостью, с благоговением. И самое главное, самое унизительное — это был парень. Худой, бледный, невзрачный писака. После всех этих лет, после всех их страстных тайн и слез, предметом обожания Алисы, ее новым «сокровищем», оказался... мужчина. Это было последним, финальным предательством. Оскорблением всему, что было между ними. Катя встала, отряхивая несуществующие пылинки с пальто. Ее лицо стало гладким и холодным, как лед. — Кажется, я отняла у тебя достаточно времени, — сказала она, и ее голос звенел фальшивой легкостью. — Ты, я вижу, очень... занята. Новыми проектами. Она не смотрела на листы в руках Алисы, но все ее существо излучало презрение к ним. — Да, — Алиса не стала отрицать. Ее улыбка стала шире, острее. — Очень важный проект. Невероятно талантливый. И такой... благодарный. Этого было достаточно. Катя кивнула, быстрыми шагами вышла в подъезд, и дверь закрылась за ней с громким, финальным щелчком. Алиса осталась стоять с листами в руках. Она прислушалась. Сверху не было слышно ни звука. Он спал. Доверяя ей свой самый сокровенный труд. А внизу, за дверью, уходила ее прошлое — униженное, ревнующее и окончательно побежденное. Она поднесла листы к лицу, вдыхая запах свежей типографской краски и... его. Ее мир снова был цельным. И он был идеальным. Алиса присела на диван, отодвинув кружку с недопитым чаем Кати. Мир сузился до листов в ее руках. Буквы плясали перед глазами, но она быстро вчиталась. И вот она увидела ее. Новую героиню. Анну. Медсестру. Не просто добрую и отзывчивую, нет. В ее описании сквозила та самая, особая сила — способность видеть чудовище в человеке и не испугаться, а приручить его. В ее диалогах угадывалась собственная, стальная воля Алисы. В ее поступках — та самая, тревожная, собственническая забота, что заставляла ее подниматься по лестнице с ключом в кармане. Он писал о ней. Он вплел ее в плоть и кровь своей истории. Он видел. Видел не просто соседку, не просто донора, а ту сущность, что скрывалась за улыбкой и пирогами. Волна жара накатила на нее, такая мощная, что перехватило дыхание. Это было сильнее любого признания в любви, сильнее любого секса. Это было бессмертие. Ее характер, ее дух, ее темная, блестящая суть теперь навсегда останутся запечатленными в его тексте. Она стала его музой в самом буквальном, в самом страшном смысле. Она дочитала последнюю фразу, и пальцы ее дрожали. Восторг был таким острым, почти болезненным. Она чувствовала себя обнаженной и всемогущей одновременно. Не раздумывая, она вскочила с дивана. На кухне, в запертом ящике, лежала одна ампула — ее кровь, заготовленная «на черный день». Она взяла ее, теплую от своего возбуждения, и, крепко сжимая в одной руке листы, а в другой — ампулу, вышла в подъезд. Она не стучала. Она вставила ключ в его замок и вошла. В квартире царил полумрак, пахло кофе и бессонницей. Севен спал на диване, скомканный и беззащитный. Она подошла к нему и мягко коснулась его плеча. Он вздрогнул и открыл глаза, полные сна и немого вопроса. Алиса молча протянула ему листы и ампулу. Он взял их, его пальцы коснулись ее кожи, и она почувствовала, как по его руке пробежала дрожь. — Это... великолепно, — прошептала она, наклоняясь так близко, что ее губы почти коснулись его уха. Ее голос был низким, густым, как мед, и звенел от сдерживаемой страсти. — Ты... гений. И прежде чем он успел что-то ответить, она слабо, почти по-кошачьи, укусила его за мочку уха. Не больно. Но достаточно властно, чтобы заявить о себе. Чтобы оставить на нем свой след. Печать. Она выпрямилась, посмотрела на его широко раскрытые, потрясенные глаза, и ее губы тронула едва заметная, торжествующая улыбка. Затем она развернулась и вышла, оставив его одного с ампулой ее крови и с осознанием того, что его вымышленная героиня только что вошла в его реальную жизнь, и у нее были очень острые зубки. Дверь закрылась. Алиса прислонилась к стене в подъезде, вся гордая. Она слышала, как бешено стучит ее сердце. Он был ее самым великим творением. И его книга — ее величайшим трофеем.