flesh

— У тебя… — Да, Спаситель? — Фаенон слышит хруст собственной шеи в этой интонации, есть грани их отношений с Мидеем, которые переходить не стоит. Второй пол — одна из них. Хрупкий лед, едва уловимое перемирие с тем, кто живет внутри. Молочный туман Кремноса, вечные битвы и тело, что было рождено для того чтобы… Фаенон проглатывает зарождающуюся мысль, не давая ей обрести плоть. Думать о Мидеймосе в роли омеги… больше странно или все же неуважительно? Есть вещи, о которых не стоит даже думать. Но взгляд упорно падает на чужую грудь. Ореолы сосков стали крупнее и теперь по цвету близки к налившимся розово-алым бутонам на древе вишни. Что-то, какая-то часть его мозга, та, что лучше спрятать и выпускать исключительно в бою, чтобы она скалилась и щерилась, оголяя пасть и клыки, эта часть отчаянно жаждет обнять руками чужую тяжелую грудь. Прокатить горошину соска между пальцев и лизнуть воспаленную брачную железу. Покрыть того, кто в этом так нуждается, сделать своим. Он буквально видит эту картину. Высоко поднятые бедра, напряженные мышцы спины, полумрак создаваемый свечами. И крупные прозрачные капли, что стекают по ногам. Фаенон отсекает эту мысль, как отсекает конечности титанов. В прах, правда, никто и ничто не рассыпается. Это оседает на дно и гниет остатками сырой плоти. Токсин поражает в момент, когда Мидей привычно скрывается в собственных покоях. Это ненадолго, на пару дней. Пару дней за тяжелыми шторами и плотно закрытыми дверями. Когда по лежанке будут рассыпаны светлые волосы, а такое желанное тело будет извиваться требуя и зовя… кого-то. — Нет, — Фаенон брызгает холодной водой в лицо, погружается в прохладу купальни прямо в одежде, стараясь сбить жар и видение. /– Все равно явишься к нему, — прямолинейно бросает Аглая. — Не занимайся раскопками собственной могилы. Либо поговори с ним, либо отпусти./ Он пропах, утонул в медовом терпком аромате. Рот предательски наполнен слюной, а мысли все стекают жарким влажным комом в низ живота. Желание, сформировавшийся у основания узел, попытка уйти от самого себя проваливается сразу же. Может, в чужих словах и правда есть толика смысла. Но являться на порог в следующие дней пять — низко. Хотя на этой войне, все средства хороши. /и одно из них: желание прижаться ртом к брачной железе, запечатлить укус на коже, пометить, сделать своим навсегда, прервав бесконечное соперничество и указав омеге на место, которое она должна занять. у его ног. или на его узле/ Фаенон со стоном погружается с головой под воду. Чем дальше, тем больше он сходит с ума в грязных фантазиях. // — Так вот ты какой, Спаситель, — идея была дрянь с самого начала, но Фаенон не простит себе если уйдёт прямо сейчас. Он стоит на балконе, не решаясь раздвинуть тяжелые шторы. Не решаясь передать то, что вручила в ладони Аглая, как шанс, хотя обещала не лезть. /- Я делаю это не ради тебя, — красноречиво поставила точку она. Не то чтобы кто-то сомневался./ Паскудно прикрыться и свалить все на нее, было бы низко. Но его единственный козырь и щит в одном флаконе. Не иронично, скорее буквально. — Какой «такой»? — игра в дурачка и шторы, что скрывают от всего мира самый большой и постыдный секрет. Десна болят. Мидей растекается в смехе. А желание впервые признать поражение подстегивает сотворить глупость. Один шаг в неизвестность. Он скользит в темноту чужих покоев, замирая в тягучей густоте аромата. Кажется, что сделаешь еще шаг и покроешься липким горным медом. — Играешь грязно, — скалясь сообщает ему тьма голосом вечного соперника. Так ты тоже, хочется возразить, ткнуть лицом в очевидное: запах, голос и игра. Игра, которая ясна лишь одному сыну руин и мертвых земель. Мидей — тот кто должен восседать на троне. /никак не у ног зазнавшегося животного/ Клыки царапают внутреннюю сторону щеки. — Пришёл после пика, — шорох ткани и хруст костей. А может это окончательно сломалось что-то в Фаеноне. — Долго ждал. Думал сдашься на второй день. — Так я выиграл не участвуя? — смешок, излом улыбки и болезненное напоминание, что нельзя. Нельзя быть животным. — Будем считать, что это мой реванш за купальню. Щеки касается нечто металлическое. Острые когти перчатки. Согретый теплом кожи металл и выдох почти у самых губ. Фаенон зажмуривается, склянка с подавителем в руках опасно трещит. Мидей и вправду будто насмехается над ним. Изучает, обводит профиль и топит в запахе, проверяя на прочность. — Если сдержишься, получишь приз, Спаситель. Из плотно сжатых пальцев забирают склянку. — По-моему, я уже… /не получил приз, а сдержался/ Почти невесомый толчок в грудь, Мидей мог бы играюче швырнуть его в стену, но вот… Фаенона лишь выталкивают обратно на балкон. Скрипят створки тяжёлых стеклянных дверей. Ответ тонет в натужном стоне петель. — Узнаешь позже. Холодная ночная прохлада целует выступ шейных позвонков. // «Узнаешь позже» — трещит в ушах пылающими ветками собственных нервов. Полотно звезд, в легких бардак, а голова, печальная и бедовая гудит, будто кто-то запустил в нее рой ос. Те жалят несчастный мозг и издеваются над ним голосом Анаксы. Его слова тоже жалили… Образ, запах, фантомное касание. Фаенон жмется ладонью к закрытым створкам. Стекла холодные. Уйди, не трави душу. Спустись с небес на землю и потеряйся. Закрой тварь с клыками в подвале. Ложись в чистое поле. Дыши. Считай удары сердца. Фаенон зажмуривается. Как собаку за поводок тянуть. Темное, голодное и жадное, нагло щелкает пастью и требует своего. Колени слабеют. «Хочешь, я буду валяться у тебя в ногах?» — фантомная сделка с тем, кто этого даже не слышит. Хочешь? Но Мидею такое не понравится. Битва должна быть честной. Победитель забирает все, но на этом поле битвы уже определен медалист. А у кого-то приз зрительских симпатий. За красивые мокрые глазки — вздыхает голос Аглаи в голове. Ее подозрительно много там, где быть не должно. Золотая паучиха, плетущая бесконечную сеть. Холодная, расчетливая и знающая, что у нее все под контролем. /разве что, кроме Анаксы./ Фаенон разворачивается с твердым намерением махнуть через широкий плацдарм балкона и спрыгнуть в пучину ночной неизвестности. Ровно до брусчатки, а там уйти туда, куда унесут ноги. И как можно дальше, пока не стряслось ничего непоправимого. Но оно случается. Со скрипом дверных петель и топором насмешки меж крыльев лопаток. — Так и будешь топтаться? — подначка, вскрывает горло от уха до уха. — Или наконец, возьмешь яйца в кулак? За какой из ответов его не выбросят на задворки истории? — Ты пожалеешь об этом… Слова уносит ветер, а глухой рык разбивает тонкий лед самокопаний. Лужа обратившаяся мертвым мерзлым океаном, раскалывается ударом кулака сына сгоревших земель. — Не пожалей сам о своем решении, Спаситель. Полумрак чужих покоев манит сладкой неизвестностью. Фаенон правда хотел уйти. // Благие намерения обращаются патокой липких касаний, жар прикосновений к мышцам, быстро бьющаяся жилка на шее. Красные метки на коже, божественное проведение, геометрия изломов и трещин. Надави ножом и из них польется золотой ихор. Фаенон держит себя за поводок, сжимает ладони на ребрах, слизывает соль пота, теряясь в меде вереска и пьяном угаре хмельного безумия. Одежда, латы, рассыпающиеся по полу богатства и броня. Он знал, что если однажды судьба оставит их наедине без тряпок случится… что-то. Низкий стон — нож в томной тишине. Мидей вжимает ладонью его голову себе в грудь. Небрежное: — Старайся лучше, звездочка. И Фаенон старается. Толкает к узкой твердой лежанке, сокращая расстояние до минимума, когда хочешь срастись кожей и впитать в себя партнера без остатка. Мысли — витиеватые корни деревьев, уходящих под землю. Он никак не может напиться. Не может успокоится. Мидеймоса бы поглотить целиком. Спрятать меж расходящих ребер и сомкнуть, поселив в сердце, крамольная мысль, только мой. Ладони скользят ниже и ниже, пока не оказываются на ягодицах. Вылизать бы. Мысль зарождается и падает звездой в никуда. Фаенон знает себя, чем ниже окажется, тем быстрее распрощается с барьером контроля. В какой момент не будет болтов и цепей сдерживающих дрянь внутри? Клыки, набухшая десна. Он жмурится, утопая все в той же луже. Рот накрывает напряженный сосок, вбирая его вакуумом теплоты. Мелкая дрожь и вибрирующий в широкой груди выдох — лучший ответ. Пальцы скользят ниже раздвигая полукружья. // — Вынь голову из дупла, — хороший совет. Жаль не к нему. — Спаситель… Он сжимается на его пальцах, это как минимум грязный прием, как максимум не честно. Фаенон тонет. Не в голове, наяву. Смазка, густая, горячая, течет каплями по ладони. Жаркое трепещущее нутро. Напряженные бедра. Взгляд замирает на золоте завитков на лобке и гордо стоящем члене. Трогать-трогать-трогать. Изучать, ласкать пальцами, языком, ртом. Фаенон уже в ногах у дитя Кремноса. Ментально. В настоящем, удерживает Мидея на коленях. Ленивая подготовка, Фаенон старается не умереть и не впасть в безумие. Мидеймос? — Планируешь мариновать меня только рукой? Как курицу на праздник? — А я думал об аллегории с десертом… /он врет и не думает вообще ни о чем/ — Для десерта маловато крема, — и снова насмешка, чужие пальцы лезут к узлу, что набух шишкой у основания. — Ничего не случится, Спаситель. Меньше тащи на своих плечах. А твои ноги на них держать можно? Фаенон теряется в аромате, пряча лицо в изгибе мощной шеи. Он меняет положение пальцев внутри, надавливая на выступ простаты, поддразнивает вниманием и неспешно отстраняется. Рокот — сахарным сиропом по коже и теплый выдох в макушку вперемешку с ругательством. Абсолютно беззлобно и игриво, он говорит с такими интонациями с Цифер… Внутри так ужасно жарко. Каково ему? Язык обводит брачную железу. Та все еще отекшая и манящая, будто кричит из другой вселенной: укуси. Ничего не будет. Будет. Звон цепей в ушах напоминает о том, что надо держать себя в узде. Тише. Крохотный мурлыкающий звук оседает на подкорке сознания. Как трепет листвы, шорох простыней, как самое яркое воспоминание. Мурлыкающая омега, домашняя, теплая, только твоя. Зовущая. — Прекращай нежничать или… — Или оседлаешь меня пригвоздив к койке? Кривая полуулыбка, блеск звезд в зрачках. Топкое обещание. Смотри, не захлебнись. — А ты на удивление прозорлив в некоторых вопросах, Спаситель. // Его отключает. Тяжесть бархата давка на плечи, удушливый шлейф, что вместе с поводком давит на горло так, что перед глазами темнеет. Альфа рычит, требует, выпусти. Дай. Дай. Дайдайдай… Пока слово не теряет смысл, а волны не смывают все в голове под чистую. Фаенон слепо прижимается лицом к горячей сухой ладони. Его по щеке гладят, как верную сторожевую псину, а он и рад. Губами тычется, носом. Тонет. Опять. Только не в луже самокопаний. Не в голове. На каком-то глубинном уровне, когда нет ничего, только голое животное. Внутри себе путь из клетки вырвало и сейчас… — Укусишь и вырву тебе трахею, — не угроза, предупреждение. Мидей мог бы его скрутить в бараний рог и оставить под солнцем. Гнить зловонной кучкой мяса. Фаенон бы позволил. Поцелуй, мокрый, сбивчивый. Губы о губы, рот жадный. Умелый. Кто там кого еще сожрать пытается. Клычки омежьи, такие маленькие, но такие острые, цепляют нижнюю губу. Привкус металла мешается с вереском меда. Тепло от рук на щеке, мокрый шлепок кожи о кожу. Больше. Мидей не принимает по основание, замирает у узла и снова отстраняется. Вверх-вниз. Тугой и такой ненасытный. На животе подсыхают следы первой неловкой несдержанности. Когда только опустился, когда задышал чаще и рассыпался на части в мгновение ока. На плече остался пион укуса. Он сыплет метками. На шее, груди и руках. Он сыплет росчерком царапин на бледности холста спины. Розовые полосы, скатывающиеся вниз. Сколько еще он сам себя будет изводить? Ладони замирают в области тазовых костей. Будь сильнее, играй жестче, надави, толкни глубже, заполни до краев. Раз Мидей не решается сам, то… Узел у самого входа. Мышцы, плотные, жаркие расходятся с неохотой, а омега… Фаенон улавливает момент. Видит как нить здравого смысла покидает покои, как золото гривы волос рассыпается по широким плечам, а Мидеймос обращается лаской. Трепещет, кончая на сухую, сжимается непроизвольно, стоит узлу оказаться внутри него. Он жмурится и мечется, крупная дрожь пронизывающая тело. Он… Пульсирует. В такт собственному дыханию. В такт течению времени. В такт ускользающим секундам. Звезда вспыхивает. Звезда падает. Желание исполняется, а омега проскальзывает наружу, осыпая этими трогательными курлычущими звуками в перемешку с тихим рокотом. Фокус смещается, а тварь внутри ведет носом, толкая в спину. Кусай. Сейчас. В момент уязвимости. Кусай. Пометь. Овладей полностью. Победи раз и навсегда. Вереск туманит голову, пелена перед глазами, а клыки… Клыки смыкаются на коже. Привкус крови отрезвляет, как и боль. На собственном запястье печет укус. Завтра будет напоминать об этой мимолетной слабости. Завтра будет болеть сильнее, когда эндорфиновый приход спадет не оставив от себя и следа. Выпил ли Мидей подавители? Запоздалая мысль. Проносится мчащимся экспрессом над головой, прямо перед вспышкой сцепки, что уничтожает его единым взрывом. Умри и начни сначала, так? Фаенон толкается бедрами вперед содрагаясь в оргазме всем телом, обращаясь звездной пылью во времени и галактике. // — Подавители, — слово падает камнем преткновения на холодный пол. Взгляд упирается в лодыжки, крупные мышцы на ногах и тяжелую поступь. Древнее божество из фолиантов покрытых пылью. — Блокаторы. Мидей смотрит на него с нечитаемым выражением лица, тонкий луч света пробивается сквозь полотно тяжелых штор. Тварь на цепи слышит этот липкий чавкающий звук, при каждом его шаге. А еще можно разглядеть жемчуг капель на внутренней стороне крепких бедер. Следы бурной ночи. Следы новой реальности. Укус на запястье ноет. — Боишься, что понесу от тебя, Спаситель? — эта таинственная теплота, угадай что за ней прячется. Только вуаль сдерни. Он не боится. В этом-то проблема. Он жаждет. Как жаждет держать тяжелый живот в ладонях, как жаждет увидеть грудь полную молока. Как жаждет покрыть Мидея собою. Он мечтает об этом. Часть его души, сволочная и тупая, грезит об этом. Фаенон не признается в этом вслух. — Швея знает свое дело. Подавители. Блокаторы. Противозачаточные, — он покачивает кубок меж пальцев и выпивает залпом. Нечто из склянки, туманность истории и биологии второго пола. — Не беспокойся. И поднимайся. — Уже гонишь? — ладони сгребают подушку под себя, баюкая кроху тепла в руках. — А я рассчитывал на завтрак. — Можешь рассчитывать на совместную купель. Крышка гроба его жалких нервов погребена и посыпана землей одной лишь фразой…