Центр социальной помощи

      Они познакомились пару лет назад в центре социальной помощи. Минхо не сможет сходу сказать, какой это был день, сезон или хотя бы год, но точно знает, что тогда у малыша Бит-и резался первый зуб, на работе ему подкинули стажера, а спать ему хотелось примерно так же, как и умереть — очень и очень сильно.       Тогда он и познакомился с Джисоном.       Если быть более точным, это не было знакомство с первого взгляда или типа того, потому что между их первым взглядом и первым приветствием прошло несколько месяцев. Минхо вообще не планировал заводить знакомства в то время — забот ему хватало, а времени и сил не хватало, — но так сложились звезды.       Возможно, судьба решила им подарить друг друга в качестве извинений за все остальные проблемы. Или просто так совпало. Кто знает.       Поначалу Минхо даже не думал, как сильно они похожи.       Минхо ходил в социальный центр как к себе домой уже восемь месяцев — столько, сколько прошло с первого дня рождения Бита. Он делал это не ради удовольствия и не то чтобы добровольно, но жизнь обязывала: отец-одиночка с младенцем на руках, после потери жены (она не успела доносить Бит-и; порок сердца оказался сильнее и ее воли, и врачей, и всех надежд), не мог пренебрегать никакими источниками помощи — ни материальной, ни психологической.       С психологической помощью отлично справлялись коты, малыш Бит-и и мама Минхо, нянчившая младенца со знанием дела в те дни, когда Минхо надо было кровь из носа приехать в офис или когда он чувствовал, что совсем не справляется.       Если говорить о том, как Минхо пережил смерть жены — то говорить нечего. Он просто это пережил. Некоторые на него косились, шепчась между собой о том, какой Ли Минхо сухарь, совсем не соблюдает траур и, кажется, не сильно то и грустит, но Минхо не обращал на это внимания. Времени не было.       Когда ты живешь в мире, где каждую минуту кто-то маленький, крошечный и беспомощный нуждается в тебе, когда ты осознаешь, насколько ты не имеешь права пасовать и как сильно ты будешь винить сам себя, если просто опустишь руки, времени не остается ни то что на сплетни за спиной.       У Минхо не было времени даже убиваться.       Иногда он плакал у кроватки Бит-и, поправляя на нем розовое одеялко с зайчиками, жалел себя, утопал в каком-то совершенно безвыходном, душащем отчаянии, когда накатывало это осознание — ты один, Минхо, вокруг тебя никого нет, ты потерялся, ты не знаешь, что делать, ты потерял любимого человека — Бит начинал хныкать так громко и противно, что у Минхо глаза высыхали сами буквально за полминуты, а руки автоматически тянулись взять копошащийся кокон в ползунках и покачать под дурацкие песенки из головы.       Минхо пережил смерть Юны. Человек по имени Ли Бит не оставил ему выбора. И Минхо за это ему благодарен.       И все же — они с Джисоном познакомились в центре социальной помощи граждан.       Поначалу Минхо не акцентировал на нем внимания, как и ни на ком другом, но в какой-то момент, когда Минхо ждал своей очереди в коридоре, парень в темно-зеленой куртке и с какими-то бумагами в руках показался ему смутно знакомым, и Минхо в своей голове так и называл его, проходя мимо — парень в зеленой куртке. Один раз, второй, пятый.       Встретить парня в зеленой куртке в коридоре центра социальной помощи уже казалось какой-то традицией, а когда его не было, Минхо ловил в себе что-то похожее на разочарование. Короткое, но все же разочарование.       Наверное, это разочарование было от того, что какой-то неприметный акцент его жизни пропадал, и от этого Минхо чувствовал себя странно.       Но парень продолжал приходить. И однажды — спустя несколько месяцев, как раз тогда, когда у Бит-и резался первый зуб, и Минхо не спал всю ночь, прыгая вокруг кроватки с погремушкой медведя и потренировав бицепсы несколько часовым упражнением в виде укачивания ребенка, Минхо снова увидел парня в зеленой куртке.       Парень в зеленой куртке стоял в коридоре, в стороне от очереди, и держал в руке люльку от коляски.       В коляске — очевидно — лежал ребенок.       В тот день Минхо рассматривал Джисона особенно внимательно.       Он никогда не задерживал на нем взгляд дольше нескольких секунд, воспринимая скорее как фон, чем как отдельного конкретного человека с лицом, личностью и своими проблемами, но люлька в руках и тихие звуки возни из нее заставили Минхо изучать. Парня, его куртку, того, кто лежит в складках нежно-зеленого пледа. Уставшее и потерянное лицо человека, который — очевидно — совсем недавно стал молодым отцом.       Минхо еще не знал его имени, но помнил, как каждую новую встречу впивался в него взглядом.       И однажды это случилось — они заговорили.       Минхо помнит, что все это время после того, как увидел Джисона с ребенком в коридоре, он сравнивал — себя и его. Сравнивал их возраст, их потребность находиться в центре социальной помощи, их переживания, истории. Минхо выдумывал в голове сценарии, по которым Джисон мог там находиться, и каждую из них примеривал на Джисона в коридоре, как примеряют одежду. Не то чтобы Джисон был единственным молодым мужчиной в центре помимо него, но он был единственным, с которым Минхо мог себя соотнести.       Потому что молодые мужчины просто так не ходят в центр социальной помощи каждую неделю. Тем более — с новорожденным ребенком.       Минхо думал много.       Он не планировал заводить знакомство, да и идея подходить к незнакомому человеку по причине того, что вы оба, кажется, молодые отцы с неприятностями, было как минимум странно, как максимум — не нужно. Но все-таки это случилось.       Однажды Джисон вышел из кабинета злой, переругивающийся с женщиной-консультантом, с бумагами и шапкой подмышкой — и с плачущей люлькой.       Минхо не хотел подслушивать, но он очень внимательно слушал. И вырвал из разговора несколько контекстных слов — «справка, заявление, нотариус, печать».       Судя по лицу парня и женщины, разговор был не приятный, а именно такой, какой он бывает в мире бумаг и бюрократии, и когда женщина ушла, гремя каблуками по плитке, а парень остался у стены, беспомощно и злобно смотря в стену перед собой, обездвиженный гневом, отчаянием и криками из люльки — Минхо не выдержал.       Он подошел.       Хоть он понимал, что это не его дело.       Минхо тогда сказал: простите, пожалуйста, я немного подслушал ваш разговор, и… если вы встаете на пособие по неполной семье, то заявление без подписи нотариуса они не примут… я знаю, что это не мое дело, но просто… я подавал документы, и, ну, если вы хотели бы, я бы мог подсказать… к кому обратиться, чтобы сделали побыстрее…       Минхо говорил быстро, тихо и невнятно, стыдился и ругал сам себя, что вообще подошел, потому что понимал: это правда его не касается. Дело не в том, что он подслушал или что-то такое. Дело в том, что человек, находящийся в центре социальной помощи с орущей люлькой в руке в принципе загружен.       И какой-то ноу-нейм, нисхуя предлагающий свою помощь — это не помощь.       Это издевательство в лицо и топтание по мокрой мозоли.       Но Джисон взглянул на него — без тени раздражения, только с глубокой усталостью, и спросил:       Вы смогли встать на пособие?       Тогда Минхо ему все рассказал. Рассказал, какие бумаги собирал по разным инстанциями и как подавал заявление, где взять подпись нотариуса (даже поделился номером своего), какие сотрудники центра лояльнее и к кому лучше стараться попасть на прием, потому что они могут и задним числом что-то состряпать. Джисон слушал его так внимательно, записывая в заметки всю информацию, и Минхо видел, как трясутся его руки.       Плач из люльки не стихал ни на секунду, и Минхо мимолетом взглянул на бедный, беспомощный сверток верещания и грусти, и услышал всхлип. Не детский, вполне себе взрослый.       Парень не плакал, но в его глазах стояла влажная пелена, пальцы дрожали на экране смартфона, и губы склеились в одну тонкую, сжатую линию.       Минхо очень его понимал. И даже хотел помочь.       Не успел.       Его позвали в кабинет на оформление.       Как бы Минхо ни проникся его положением, как бы ни сочувствовал, как бы сильно ни находил отклик в незнакомом человеке, так сильно напоминавшем его самого, Минхо не мог остаться с ним.       У Минхо есть свой ребенок.       И при всем том, что чувствовало его сожалеющее сердце, оно Минхо целиком не принадлежало.       В один день сердце Минхо ушло в руки другого человека. Маленького, еще совсем ничего не понимающего, но властного и требовательного.       Минхо принадлежал своему сыну. Поэтому сначала был он, а потом — уже сам Минхо и его переживания.       Человеку по имени Ли Бит нужно было пособие, отец и нормальная жизнь. И Минхо подчинился этому закону.       Но все же судьба дала еще один шанс.       В следующий раз парень сам подошел к Минхо.       Джисон — как узнал тогда Минхо — подошел к нему через несколько недель в коридоре, уже не такой потерянный и разбитый, но улыбающийся и смущенный, и остановился поблагодарить его за помощь. Нотариус помог заверить заявление, бумаги он собрал по списку, который продиктовал ему Минхо, и Джисон наконец-то смог правильно оформить пособие. Минхо был искренне рад. Они пожали друг другу руки, улыбнулись друг другу и разошлись, пожелав удачи.       А потом встретились снова.       И снова.       И снова.       До тех пор, пока их короткие встречи в центре социальной помощи не стали пестреть короткими дружелюбными фразами, затем вопросами и — в конце концов — просто приятным общением.       Однажды Минхо пришлось прийти в центр с Битом.       Тогда Биту исполнилось десять месяцев, и он сидел на руках у Минхо, с упоением сосал свои пальцы вместо повисшей на ленточке соски и с интересом таращил глаза на все, что происходило вокруг. В том числе на Джисона.       Джисон, подлетевший поздороваться и пожать руку маленькому человеку по имени Ли Бит — ты такой крепыш, да? Такая у тебя хватка! Ты в папу пошел? Такой сильный, ух! — оказался Биту интереснее всех, настолько, что он даже пальцы перестал обсасывать, следя за новым объектом для изучения. Минхо не мог перестать улыбаться, наблюдая за детской реакцией, встав в полоборота, чтобы Джисону и малышу Бит-и было легче общаться.       Малыш Бит-и был очарован новым знакомством. Потом он потерял интерес, переключившись на другое, более занятное увлечение.       Ухо Минхо горело от того, как детские пальцы скручивали ему раковину.       — Сколько вам уже? — спросил тогда Джисон, влюбленно наблюдая за детскими копошениями.       Минхо шикнул, когда его ухо попытались оторвать, и ответил как есть — неделю назад исполнилось десять месяцев.       Джисон уважительно кивнул — уже такие большие.       — А вам сколько? — Минхо хотел кивнуть на люльку, но ее нигде не оказалось. Видимо, сегодня Джисон был без ребенка. Почему-то Минхо это и насторожило, и обрадовало одновременно.       — Мы еще крошки, — хихикнул Джисон, дернув плечом. — Только два с половиной.       Два с половиной. Значит, ребенок Джисона уже умеет — или почти умеет — держать головку самостоятельно, лежать на животе и изучать предметы взглядом.       — Болтать начал? — спросил Минхо, освежая свою память, и улыбнулся на протяжный стон.       Начал, еще как начал. Как начнет, так не замолчит, пока все не выскажет. Джисон, правда, плохо понимает, что до него пытаются донести, но разговор пытается поддержать. По крайней мере, Квокк-и нравится.       — Красивое имя, — кивнул Минхо, снова шикая от детских заигрываний; красное ухо ныло и плакало, но Бит нашел себе новую игрушку — оказывается, у папы есть глаза. Целых два. В них можно тыкать пальцами.       Телефон в заднем кармане джинсов завибрировал, и Минхо вздохнул, пытаясь выхватить его одной рукой, пока ему беспорядочно мажут пальцами по лицу, пытаясь залезть то в глаза, то в ноздри.       — О, — послышалось в тот момент, когда Минхо зажмурился и пошатнулся, уходя от очередного тычка в попытках выудить телефон, а после рука, на которой сидел Бит, почувствовала желанную невесомость. — Я помогу.       Пока Минхо отвечал на звонок, Джисон нянчил малыша Бит-и на руках, заигрывая с ним всеми возможными способами. Минхо видел ахуевший взгляд сына, устремленный на него, и старался как можно скорее ответить на вопросы по работе и бросить трубку, и дело было не в том, что он не доверял Джисону подержать ребенка.       Просто Бит правда ахуел, а судя по его начавшим изламываться тонким детским бровкам — возможно, он громко выскажет все, что о них думает, на весь центр социальной помощи.       И даже соска, которую Минхо впихнет ему в раскрытый рот, его не остановит. Проверено.       — Спасибо, — выдохнул Минхо, забирая сына обратно в руки как раз в тот момент, когда губы Бит-а обиженно искривились. Минхо быстро нащупал соску, одним движением воткнул ее в сына и утешительно похлопал его по спинке — совсем легко и нежно, прижимая к себе, чтобы отвлечь от пережитого стресса и переживаний.       Джисон виновато улыбался, слушая все равно вырывающиеся детские крики.       — Я его расстроил.       — О, — Минхо отмахнулся и зажмурился, когда в него отчаянно заорали, слюнявя плечо. — Его все расстраивает. Не бери на свой счет. Возраст.       — Судя по тому, что я читал о детях, у них всегда возраст, — со смешком фыркнул Джисон, отводя взгляд в сторону. — Интересно, когда же будет тот возраст, когда станет легче…       Минхо отсмеялся под детский плач, баюкая на автомате: даже не мечтай. Дети — это навсегда. Как татушки.       Только татушки свести можно.       Джисон на это искренне улыбнулся.       — Я пойду, — он поднял руку, помахивая ладонью не Минхо, но его сыну, а затем взглянул в глаза Минхо. — Еще увидимся.       — Ага, — Минхо кивнул — руки были заняты. — Давай.       Еще увидимся.       Если бы Минхо знал, что это будет значить…       Впрочем, он бы все равно с этим ничего не сделал.              Как говорится — звезды так сложились.       Минхо об этом не жалел.

***

      Минхо жалел только об одном: что его уши способны слышать.       — Коровка, смотри, видишь? — пыхтел Джисон на фоне цифр в мониторе и больной головы Минхо. — Смотри, какая коровка. Она делает му-у-у… Ну, посмотри же, малыш…       Бесполезно. Детский плач — звонкий, громкий, растянутый на одну высокую ноту — рикошетил от стен и вибрировал Минхо прямо в больную точку на виске.       — А какая собачка, да? Собачка делает гав! Вот так вот делает, смотри — гав, гав, гав-гав!       Гав, блять. Полный, сука, гав.       За спиной Минхо заплясали погремушки как мексиканские маракасы, и Минхо слышал, как Джисон топает по паркету, прыгая вокруг кроватки с такими стараниями, что как минимум за энтузиазм Минхо бы успокоился.       Но Бит — не Минхо. И продолжал реветь в голос.       А ведь ему просто постригли ногти.       — Малыш, папе надо работать, — слышит Минхо сквозь погремушки, истерики и топот. Джисон звучит жалобно, просяще, но Биту два года, и это настолько отвратительный возраст, что Минхо готов был недавно выйти в окно, потому что ему казалось, что он сойдет с ума.       Педиатр говорил, что это нормально — то, что характер Бита становится неуправляемым, бунтарным и капризным, но иногда Минхо хотелось просто одного.       Отпилить себе голову.       Джисон, старательно прыгающий где-то за спиной над детской истерикой, не сильно помогал.       — Я больше не могу, — выдохнул Минхо вслух, даже не понимая, что говорит это не в своей голове, сдавливая ее руками в надежде, что либо боль пройдет, либо он лопнет ее, как арбуз. Под закрытыми веками плясали пятна и цифры, в ушах стоял последний разговор с начальником, который явственно дал понять, что он понимает положение Минхо, но заказчики его не поймут, а за спиной…       Плач, истерика и погремушки.       Из-за подстриженных ногтей.       Бит расстроился, что ногти ему постриг не папа.       — Хочешь, мы выйдем погулять? — донеслось осторожно сбоку, тихо и аккуратно.       Минхо раздраженно мотнул головой.       Он не хочет, чтобы они уходили гулять. Он хочет, чтобы работа сделалась сама, и Минхо мог бы вернуться к сыну, который закатывает истерики просто потому, что ему не хватает внимания отца.       В последние недели дел навалилось много, и они обещали хорошие деньги, и Минхо очень на них рассчитывал, потому что им с Битом деньги были нужны.       Жаль Биту это не объяснишь.       Тело болело все, тяжелое и уставшее, плечи и шея налились свинцом, а голова пульсировала, будто ее херачили сковородкой каждые несколько минут. Внутри себя Минхо орал от боли и несправедливости, обиды, усталости и завидовал собственному ребенку, потому что Биту выплескивать эмоции можно, а Минхо — нельзя.       Минхо нужно быть рассудительным, умным и ответственным.       А еще спокойным.       Минхо нужно успокоиться.       Минхо протирает веки и вздыхает, вместе с воздухом пытаясь выпустить скопившееся напряжение, и уже открывает рот, чтобы изменить планы — с работой сегодня явно не клеится, так что он просто вернется к своим отцовским обязанностям, а перед начальником будет выкручиваться импровизацией.       Минхо не успевает начать предложение — теплые руки опускаются ему на плечи, разминая затекшие мышцы, с каким-то невероятным обнадеживающим спокойствием.       — Мы сходим в магазин, — говорит Джисон тихо, но все равно слышно даже сквозь обиженные хныканья Бита, которые, кажется, начинают затихать — его концерт никто не слушает, следовательно, зачем надрываться? — Купим сладостей и чего-нибудь на ужин. Хочешь рамен?       Минхо застонал, утыкаясь лицом в ладони.       Нет, он сильный человек, но сейчас он ломается.       Только не опять блядский рамен.       — Хорошо, возьму тебе суп, — тут же подхватывает Джисон, продавливая большими пальцами болючие точки трапеций — так, что Минхо шипит от боли и наслаждения. — И, думаю, пудинг?       Пудинг. Звучит соблазнительно.       Минхо вздыхает, взвешивая за и против, и откидывается на стул, прикрывая глаза.       Руки на его плечах продолжают незамысловатый, но такой необходимый массаж.       — Может, лучше пиццу закажем? — Минхо тянет лениво, прослеживая кожей движения рук на плечах. Вот они круговыми движениями гладят трапеции, вот спускаются на бицепсы и возвращаются к шее, надавливая на две симметричные точки с двух сторон, вот опускаются ниже, впиваясь пальцами в мышцы над ключицами. Даже через футболку Минхо чувствует тепло, исходящее от чужих рук. Это приятно. — Не хочу, чтобы вы тащились в холод…       — Хен, — хмыкает Джисон сверху, снова надавливая пальцами — до шипения и стона удовольствия, — тебе нужно поработать. Мы уйдем всего на полчаса. Заодно возьму подгузники для Квокк-и.       Подгузники? Для Квокк-и?       — Я же брал, — хмурится Минхо, но глаз не открывает. — Еще вчера, я же написал.       Где-то наверху со смешком фыркают.       — Это вы большие и к горшку приучаетесь, а нам этой пачки хватит максимум на три дня. Я куплю еще. Не люблю оставаться без запаса в самый неподходящий момент.       Минхо согласно мычит. Он-то помнит, как они поехали к Чану в гости пару месяцев назад и оба забыли взять сменку.       Было глупо, тяжело и неприятно.       Бит орал больше всех, хоть и не ему нужны были водные процедуры.       — Квокк-и спит? — Минхо уже сломан и согласен на все. Если Джисон сам настаивает на том, чтобы дать Минхо поработать в тишине, он примет эти условия. В конце концов, это ему нужно.       — Еще полчаса точно проспит. А если проснется… — Джисон задумывается, замирая ладонями на плечах Минхо. — А хотя неважно. Я разбужу, вместе выйдем на прогулку.       Стоп. Вот это точно зря.       — Джисон, я в состоянии справиться с Квокком, если он проснется. Не усложняй.       — Но тебе нужно рабо-       — Все, идите, — Минхо дергает плечами, выпутываясь из чужих рук, и снова открывает крышку ноутбука. — Пусть хоть кто-то из нас выспится. Я покормлю Квокки, если он проснется до вашего прихода.       Через секунду Минхо погружается в цифры на экране, но айкает от легкого удара по макушке — Джисон его стукнул, шипя про то, что кто-то очень упрямый и непослушный.       На фоне Бит скандирует нечленораздельные звуки, требуя внимания, и Минхо думает, что он тут точно не самый упрямый и непослушный.       Впрочем, на предложение прогулки Бит отреагировал спокойно — Джисон заманил его обещаниями «топать лужи» и дать самому выбрать крекеры на полке.       Когда они ушли, Минхо не заметил — дверь закрылась настолько мягко, что Минхо даже не оторвался от монитора.       До рождения ребенка Минхо не думал, какое это счастье — просто поработать в тишине.       Тишина текла мягко, успокаивающе и лениво, и даже больные виски не так пульсировали, как от детского плача, и Минхо успел все доделать до того, как из соседней комнаты раздались сонные звуки возни.       Радио няня на столе угукнула, загораясь красным фонариком, и Минхо перечитал последнюю строчку своего письма, нажал «отправить» и захлопнул крышку ноутбука.       Хорошего понемногу. Пора побыть отцом.       Когда Минхо общался с Квокк-и, он думал о том, какие же люди все-таки разные — даже такие маленькие и еще не умеющие нормально разговаривать. Потому что Бит по сравнению с Квокк-и — это хаос во плоти, генератор случайных звуков и поступков.       Не то чтобы Минхо думал, что его сын чем-то хуже, конечно же нет.       Просто Квокк-и другой.       Это просто забавно.       Он сидит, осоловелый после сна, с соской во рту, растрепанный и с распахнутыми в удивлении глазами. Смотрит на Минхо, подходящего к кроватке, дергается в приветствии — и затихает.       Только улыбается, увидев знакомого человека.       Минхо приятно, что Квокк-и принимает его за своего.       Не то что Бит по началу.       — Проснулся, малыш? — Минхо воркует, запуская руки в кроватку. Маленькое теплое тело кренится навстречу, показывая, что хочет на руки, и Минхо подхватывает его, прижимая к себе и медленно покачивая. Детские руки, теплые и пахнущие молоком, ложатся Минхо на грудь, и Минхо целует в теплую нежную макушку сонное создание, спокойное, нежное, как цветочек на альпийском лугу.       Ангел, а не ребенок.       По крайней мере пока.       Когда в двери проворачивается замок, Минхо тянет «а-а-а» и несет ложку с овощным пюре прямо к раскрытому перемазанному рту, а потом он слышит визги, крики и громкое «па-па-па» из прихожей.       — Папа тут, — говорит Минхо, промакивая Квокк-и рот слюнявчиком. Квокк-и, проснувшийся, поевший и заинтригованный, смотрит мимо Минхо в коридор, видит прибывших и радостно гогочет, и Минхо спускает его на пол из детского кресла, чтобы тот дотопал до своего папы и друга. — Оба папы тут. Как успехи?       — У нас была потрясающая лужа, — Джисон вешает куртку на крючок и садится снять с Бита зеленые резиновые сапожки с лягушатами. — Настолько потрясающая, что штаны придется стирать.       — Па! Па! Лу-жа!       Бит очень хочет рассказать Минхо о своей луже. И после того, как Минхо весь день не был с сыном и ебался со своей работой, он охотно про нее послушает.       Он слушает Бита, удивленно хлопает крекерам, которые ему приволокли из пакета на демонстрацию, и включает телевизор, который загорается на любимом детском канале с мультиками. Бит настолько воодушевлен прогулкой в магазин, что даже не воротит мордочку от ложки с пюре — охотно заглатывает и только иногда подвисает, когда на экране происходит что-то совсем интересное, пока ложка тычется ему в губы, капая пюре прямо на слюнявчик.       Вечернее время осталось посвящено детским играм, обучающим книжкам с яркими картинками животных и счастливому детскому лепету.       — Опять уснул, — вздыхает Джисон, сидя в кресле, с ребенком на руках. Квокк-и снова вырубился, распластавшись пухлой щекой у отца на предплечье, с соской во рту и висящими вниз руками, и Джисон аккуратно перекладывает детские конечности в более удобное и ортопедически правильное положение. — Иногда мне кажется, что он любит спать больше всего на свете.       — Радуйся, — Минхо отвечает мимоходом, подбирая с пола разбросанные детские игрушки, оставив Бита с его новым развлечением — терзанием детской книжки на отдельные странички. Книжку жалко, но если эта жертва обеспечивает хотя бы десять минут свободного времени — да будет так. — Тихий ребенок — счастье в семье.       Джисон не отвечает, погруженный в трепетный момент своего родительства — склоняется к макушке с пока еще жиденькими детскими волосиками, тоненькими и мягкими, как шелковые ниточки, и осторожно прижимается губами к темечку.       Минхо наблюдает за этим с тихим умиротворением.       А потом его дергают за штанину.       Пи-пи.       После «пи-пи» Бит тоже начинает клевать носом, потому что сидел на горшке целых двадцать минут, и Минхо нес его в кроватку так тихо и осторожно, будто он смертник с поясом Шахида, и любое неверное движение приведет к катастрофе. Но Бит не проснулся даже тогда, когда его головка коснулась плоской детской подушечки, и Минхо подоткнул под него одеяло, поцеловал в лоб и вышел за дверь.       Джисон стоял в комнате, пытаясь одной рукой впихнуть в рюкзак принесенные детские игрушки, потому что на второй держит спящего сына.       — Собираешься?       — Да, — шепотом ответил Джисон, коленом придерживая рюкзак на диване, пытаясь дергать молнию одной рукой. — Время уже много.       Минхо взглянул на часы — и правда, уже почти десять.       Но перспектива отпускать их двоих почему-то Минхо не понравилась.       — Оставайся. Там дождь пошел.       — Да мы быстро, — пропыхтел Джисон, победив молнию и отбросив рюкзак в сторону. — Идти десять минут.       — Промокнете.       — Там не так льет.       — Джисон. Оставайся.       Джисон обернулся к Минхо, не понимающе вздернув брови, и Минхо понял, почему не хочет отпускать их домой.       Джисон устал. По нему видно. Даже несмотря на то, как он храбрится и старается выглядеть бодрым, он работал сегодня непосильный труд — был отцом двоих детей.       И все потому, что Минхо нужно было поработать.       Минхо не думал, когда предлагал, а чувствовал — он должен оставить Джисона у себя и дать ему поддержку не меньше, чем Джисон дал ему сегодня. И не только сегодня.       Они во многом держались за счет этого. За счет поддержки.       Быть отцом-одиночкой — это только в фильмах романтично-драматично-грустно, на деле же это — хроническая усталость, куча страхов и неспадающее напряжение. Возможно, они с Джисоном приклеились друг к другу пару лет назад именно поэтому — потому что понимали, как тяжело быть одному. И пытались восполнить друг другу пробелы, которые сложились жизнью.       Ни у Бита, ни у Квокк-и не было матери. Не было женщины, которая их родила и которая могла бы их воспитывать, любить и заботиться. У Бита и Квокк-и были только два полуубитых отца, которые пытались совмещать работу и свои неидеальные попытки в отцовство.       Но вдвоем было проще. Не так страшно. Надежнее.       Поэтому — да, наверное поэтому — они с Джисоном друг к другу и прикипели.       Началось все в том же центре социальной помощи, сначала с разговоров, потом — с переписок. Они делились друг с другом ссылками на детские товары по скидкам, расписанием врачей в поликлинике, вопросами по типу «у него сыпь пошла, у вас такое было?» или «че делать, он не ест», а потом — очень незаметно, но непреклонно — пошло и общение тет-а-тет.       Причина была простая. Гулять с детьми — задание принудительное и часто скучное, а вдвоем не так тоскливо, да и, в общем-то, удобнее.       За прогулками пошли и более личные разговоры.       Минхо рассказал про жену.       Джисон рассказал, что мать его ребенка не была и не была бы его женой, и она жива, но от ребенка отказалась еще в роддоме.       Это был тяжелый разговор, но он обоим был им нужен. Они не жалели друг друга.       Они просто слушали.       А потом — неделя за неделей, месяц за месяцем — они тут, в квартире Минхо, вместе умывают детей, кормят их с ложек под мультики с экрана, разговаривают о своем и ходят в магазины.       Находиться рядом, вчетвером, стало для Минхо так привычно и спокойно, как будто так и должно было быть. Возможно, кто-то бы посчитал это странным, но Минхо чувствовал, что так ему хорошо и правильно.       У него есть поддержка и опора. Да, это не его любимая жена, по ночам он спит в кровати один, а с работы его никто не встречает коротким поцелуем и вопросом «как прошел день», но Джисон всегда спрашивает, как его день, когда они видятся.       Жизнь не дала Минхо той семьи, о которой он мечтал, но у него все еще чудесный сын (пусть и заноза в жопе; серьезно, этот период должен будет закончиться), поддерживающая мама-бабушка, всегда готовая принять малыша Бит-и у себя на денек-другой, а еще Джисон с маленьким чудесным Квокк-и.       Минхо смотрит на Джисона, на его синяки под глазами, растрепанные волосы. Потом переводит взгляд на сплющенную детскую щеку и почти вывалившуюся соску из детско-пухлого приоткрытого рта.       И понимает.       Никуда он их, блять, не пустит.       — Я дам тебе одежду, — Минхо ставит точку в этом разговоре и берет рюкзак Джисона, вешая его на дверную ручку, и уходит в спальню, чтобы достать чистые домашние штаны и футболку, которая Джисону будет по размеру. Когда он возвращается в комнату, Джисон по-прежнему стоит на месте, хлопая на него глазами. — Что?       — Подгузники?       — Ты купил новую упаковку.       — А где спать Квокку? Кроватка одна.       — Не страшно, — Минхо жмет плечом, складывая вещи стопкой на край дивана. — Положим в кровать между нами. Так он никуда не уползет.       Минхо уходит на кухню, чтобы разогреть ужин и поставить чайник, потому что ни он, ни Джисон так и не поужинали. Суп, который принес Джисон, Минхо делит на две порции, компенсируя это остатками из холодильника и чаем. Не густо, но хоть что-то в желудок кинуть надо. После такого-то дня.       Джисон зашаркивает на кухню мятый и переодетый. Квокка он уложил в кровать, оставив рядом радио-няню, парную же засунул себе в карман штанов.       Когда он садится за стол, Минхо ставит перед ним тарелку, кладет ему ложку и подливает кипяток в чашку.       Джисон не шевелится, мутным взглядом смотря в одну точку.       — Устал? — риторический вопрос, Минхо понимает, но это все же вопрос о чужом состоянии. Он просто показывает, что ему не все равно.       Джисон фыркает, беря ложку в руки — по-дурацки. Минхо сравнивает — прям как его сын. Минхо будет переучивать Бита. Джисона же, видимо, в свое время не переучили.       Это по-дурацки, но Минхо это принимает.       Главное, что Джисону удобно.       — Ладно, я согласен, — говорит Джисон, прихлебывая супом. — Пусть мой ребенок спит, сколько ему надо. Это не так выматывает, как торпеда в жопе у Бит-и.       Минхо посмеивается. Понимающе-сочувственно.       Квокк-и по сравнению с Битом действительно ангел. Мечта, а не малыш.       Либо спит, либо молча занимается своими делами.       Дальше они ужинают в тишине.       Это не та тишина, когда нечего сказать — неуютная, неловкая и такая, которую хочется чем-то прервать или заполнить. Это тишина целого прошедшего дня. Минхо сравнивает эту тишину с той, с которой остается обычно, когда Бит засыпает. Такие моменты, вроде как, существуют для выдоха, потому что ребенок, работа, бытовуха — это все выматывает, как белку в колесе — и вот эти священные час-два тихого одиночества…       Они Минхо не нравились.       Он не находил в них покоя и умиротворения, он находил в них что-то — вернее, что-то находило его — что опустошало его еще больше. Как будто высосанную оболочку напоследок вытягивают вакуумом. В такие моменты Минхо ни о чем не думал, но это была неприятная, давящая, холодная тишина, это были тихие стены, слишком громкие шаги, резкие звуки с улицы.       И никого, с кем бы можно было разделить эти пару часов.       С Джисоном эту тишину делить просто.       Он поел, сидит на стуле, откинувшись, и сонным взглядом смотрит в стену. Они молчат уже полчаса, если не больше, но Минхо доволен этим молчанием более чем. Бит много кричал и плакал, весь день по квартире тарахтели погремушки, пиликающие машинки и даже это блядское детское пианино с кнопками, которое проигрывает встроенные песенки. Голос Джисона тоже осел в этой квартире. Сначала — заигрывающе-высокий, такой, каким разговаривают с детьми, чтобы отвлечь от боли, страхов, капризов.       Дети спят. Джисон говорит сонно и тихо-бархатно.       — Хочу спать, — он медленно моргает, почти что по очереди, и Минхо улыбается этому.       — Иди, — он встает из-за стола, забирает грязную посуду, открывает кран над раковиной. — Если нужна зубная щетка — возьми новую в зеркальном шкафчике. Я уберусь и приду.       Минхо не видит Джисона, он его слышит — сонные шаркающие шаги, бегущую воду в ванной, звук полоскания горла, тихий чих, высмаркивание носа. Минхо намывает тарелки и слушает такую бытовую, вечернюю тишину, когда он не один с сыном в четырех стенах, а рядом есть кто-то еще.       И эта тишина ему очень нравится.       В спальню он заходит на цыпочках, и тихо, чтобы не потревожить ничей сон (он не уверен, что Джисон уже спит, но он бы не простил себе прерванные сновидения Квокк-и), залезает в кровать, медленно шурша одеялом.       Когда глаза привыкают к темноте, Минхо видит очертания и силуэты в комнате и то, как Джисон спит на боку, лицом к нему, держа маленькую детскую ручку в своем кулаке.       Минхо закрывает глаза и думает, что надо было взять в кровать Бита.       Но зная его характер — он проснется и хрен заснет.       Но было бы замечательно.

***

      Что-то начало меняться, и Минхо это понял в совершенно обычный, бытовой момент, каких в его жизни были сотни и тысячи.       Это был типичный выходной с детьми, наполненный детским лепетом, криками, парой истерик со слезами и большим количеством беготни.       Минхо поймал это изменение на кухне, когда готовил обед под фоновый шум с телика, который последние несколько лет существует для одной единственной функции — привлекать детское внимание.       С чем он справлялся абсолютно успешно.       Минхо обернулся на секунду проверить обстановку — за столом ничего не менялось. Две маленькие макушки, сидящие за детскими столиками, бормотание мультяшных котиков с экрана и Джисон, поочередно засовывающий ложку то в один рот, то в другой. Джисон и сам иногда залипал в экран, и в такие моменты Минхо шикал на него и посмеивался, а Джисон надуто гундел что-то под нос, возвращался к кормлению, но через время все равно залипал на движущиеся картинки.       Минхо накрыл сковородку крышкой, чтобы дать мясу потомиться и пропитаться собственном соком и травами, и от нечего делать поплелся к столу. Тоже позалипать на движущиеся картинки на экране.       Руки привычно опустились Джисону на плечи и начали мять.       Джисон под его руками даже не вздрогнул.       Все они — одной большой семьей — погрузились в просмотр мультиков с рекомендуемым возрастным ограничением от нуля до трех.       И вот тут Минхо ебнуло.       Семьей.       Он называет их семьей.       Окей, всего лишь в своей голове, и всего лишь один раз, но все же — это было отчетливо, громко и абсолютно правильно. В том смысле, что пока Минхо не встрепенулся от этой мысли, он чувствовал себя спокойно. Будто все так и должно быть.       Будто они и правда — одна большая семья, а не два отца-одиночки-друзья-по-несчастью и их милипиздрики.       Руки на плечах Джисона вдруг стали тяжелыми. Минхо замялся, не зная, куда их деть.       — Ну-у-у, — капризно протянул Джисон, дергая плечами, увлеченный мультиком, но все же не настолько, чтобы игнорировать весь окружающий мир. — Мни дальше.       Секунду Минхо не двигался, рассматривая макушку Джисона. Тот снова, почти не глядя, схватил синюю ложечку с пюре и вслепую ткнул куда-то в лицо Квокку. Попал в щеку. Квокк сам поймал ложку ртом, не отрывая восторженного взгляда от экрана.       Минхо тоже вернулся к экрану и прожал пальцами мышцы трапеций. Джисон довольно вздохнул.       На кухне стоял запах готовящегося мяса, детского пюре и спокойного, семейного выходного.

***

      — Малыш, дай молоко.       Через секунду Минхо осоловело моргнул, осознавая, что сам только что сказал. Взглянул на Джисона. Тот смотрел с удивлением, но открыл холодильник и протянул пачку то ли с недоверием, то ли с какой-то другой странной эмоцией.       Подумать над этим хотя бы чуть дольше Минхо не дали, а Джисону не дали спросить — Квокк с разбегу влетел лбом в угол стола. Обоим пришлось отвлечься.       Когда Джисон унес расстроенного и обиженного сына обрабатывать боевые раны — Бит взволнованно поплелся следом, теребя руки, встревоженный плачем (Минхо проследил, чтобы тот аккуратно перешагнул порожек) — Минхо продолжил замешивать тесто для панкейков на завтрак и решил, что просто оговорился, потому что слово «малыш» в его жизни присутствует слишком часто. Он же все-таки отец двоих детей.       Блять.       Пакет молока застыл над миской. Только через время Минхо наклонил его достаточно, чтобы жидкость полилась плотной белой струйкой.       С другой стороны, а что не так?       Минхо, считай, отец двоих детей. Учитывая то, сколько времени он проводит с Квокком.       Он ему уже как родной.       Это ведь нормально, верно?       Квокк — ребенок. Он проводит с ним много времени. На прошлой неделе, например, в парк ходил с ним гулять, потому что Джисону нужно было отъехать по делам.       Квокк ему камень подарил.       Минхо поставил его себе под монитором, рядом с первой соской Бита.       Подумаешь.       Минхо — просто отец, называющий детей малышами.       Оговорился.       Бывает.       Ничего страшного.

***

      Ничего страшного, что Джисон спит у него на коленях. Можно понять — он устал.       Подумаешь, что в прошлые выходные они ездили к маме Минхо, у которой оставили детей, чтобы спокойно отдохнуть хотя бы денек и весь день проваляться в кровати за просмотром тупого реалити-шоу про готовку.       Подумаешь, что Бит просится на руки к Джисону чаще, чем к самому Минхо, а Квокк недавно устроил сцену, когда им с Джисоном пора было уходить домой, и вцепился Минхо в штанину.       Подумаешь, что они, вообще-то, подумывают о том, чтобы съехаться, потому что это удобнее, чем вечно бегать из квартиры в квартиру и таскать друг к другу пакеты с вещами.       Подумаешь, что Джисон теперь тоже зовет Минхо «малыш». Кажется, совершенно сознательно.       Подумаешь, что Минхо даже не думает о том, чтобы построить с кем-то отношения по типу тех, что могут строить между собой люди, желающие заботы, любви и совместного будущего.       Подумаешь, что Минхо смотрит на Джисона, спящего у него на коленях перед теликом, и видит в этой картине свое собственное будущее.       Подумаешь.

***

      — Подумаешь? — спрашивает Джисон вкрадчиво, когда его рука оплетает пальцы Минхо в таком нежном прикосновении, что Минхо вообще забывает, о чем он должен подумать.       Кажется, что-то про планы на выходной. Ничего криминального. Они всегда так договариваются, чтобы знать, кто и когда в случае чего может подхватить с ребенком.       Правда, Джисон спросил, не хочет ли Минхо отвезти мелких к бабушке на выходные. Родители Джисона давно не видели внуков. Хотят понянчиться.       Джисон взял им два билета в кино. На какой-то новый боевик. Минхо не вслушивался в название.       Он кивнул. Ладонь Джисона сильнее обвила его руку, пальцы прошли в прогалы между пальцами, и Минхо сам достроил этот замок на каком-то глубоком интуитивном уровне.       Потому что он уже ничего не понимал.       Ни то, почему Джисон по-прежнему называет его «малыш», ни то, почему он так трепещет от мысли о просто походе в кино в выходные.

***

      Джисон целует его на титрах. Очень шаблонно и банально. Но Минхо нравится.       Выходят из зала они тоже за руки, идут покупать сладкую вату, о которой всегда канючат дети, как только они заходят в ТЦ, и едят одну на двоих, со смешками снимая кусочки налипшего сахара друг с друга. Сначала так.       Потом просто сцеловывают с губ и щек.       При мысли о том, что вечером они вернутся домой, где не будет детей, Минхо становится немного грустно, немного тревожно, немного нервно и немного страшно.       Но очень волнующе и предвкушающе.       Потому что — если совсем на чистоту — в последнее время это Джисоново «малыш» стало таким бархатным и тягучим, а прикосновения такими очевидными, объятия — теплыми, а взгляды — многозначительными, что и к гадалке ходить не нужно, чтобы понять одно.       Они два взрослых человека. Все всё должны понимать.       Минхо понимает все кристально ясно.       Он совсем не противится этому, наоборот — идет на опережение, как только захлопывается входная дверь и рука вслепую проворачивает защелку. Он слишком занят, чтобы разбираться со всем этим внимательно — что-то где-то провернулось и достаточно.       Джисон — такой знакомый и такой понятный за все эти три года, такой изученный в повадках, характере, привычках, ставший чем-то, что воспринимается если не как фон, так как что-то само собой разумеющееся — оказывается вдруг таким неизведанным, таким притягательным, таким манящим и зазывающим, что Минхо хочется все это узнать и изучить.       Звуки, движения, реакции, голос. Всхлипы, стоны, сокращения мышц, запахи. Движения, всхлипы, движения, стоны, движения.       Долгие, короткие, тягучие, грубые, нежные.       Минхо хочет изучить их все.       Джисон тоже изучает. Губами, руками и голосом.       Это длится долго. С перерывами на полежать и поговорить, привести дыхание в норму, посмеяться и просто помолчать в объятиях. Обсудить, что они будут дарить Квокку на день рождения, ведь он так хочет ту роботизированную собачку, но она, сука, с кусачей ценой (Минхо настаивает, что они могут ебануться и раскошелиться, и никто от этого не умрет, а ребенку воспоминания будут; Джисон смеется ему в шею и говорит, что нихрена он не вспомнит про свой третий день рождения), что Бита пора устраивать в детский сад, что мама Минхо просила заехать, как будет время, помочь перестановку в комнате сделать…       И все это так… спокойно.       По семейному.       Как будто так и надо.       Когда Джисон елозит под одеялом голой ногой, скользя по внутренней стороне бедра Минхо, Минхо смотрит ему в глаза, искрящиеся азартом, глубинным спокойствием и уверенностью, и думает, что так и правда надо.       Все это — Минхо и правда надо.       Жизнь не дала ему семью, о которой он мечтал. Когда-то.       Но Минхо построил ее сам.       И она лучше всех его мечтаний.

***

      Биту не понравилось в саду. Он ревел так, что на них все оборачивались, и Джисон целовал ему щеки, обещая, что в следующий раз он обязательно заберет Бита вовремя, а не «самого-самого последнего».       За робота-собачку они с Квокком дрались, поэтому пришлось купить вторую.       Правда, оба с ними не играют.       Джисон был прав — никто из них вообще не вспомнит про свои первые, маленькие дни рождения.       Но Минхо насрать.       Он отец двоих детей.       А его муж — его главная опора и поддержка.       Когда их спрашивают, как же они так сошлись, Минхо так и говорит.       Они познакомились пару лет назад в центре социальной помощи.