Трещины.

Дождь застучал по бронированному стеклу окон Пентхауса Старк-Тауэра с новой силой, словно пытаясь промыть дочиста не только город, но и тяжесть, витавшую в воздухе внутри. Питер сидел, поджав ноги, в углу дивана, слишком большого и холодного, несмотря на роскошные материалы. Он уткнулся лбом в колени, пальцы вцепились в волосы. Ссора с Уэйдом отдавалась в ушах оглушительным звоном, заглушая даже раскаты грома. Это был не просто спор. Это было что-то хрупкое и прекрасное, разбившееся вдребезги. Они кричали так, что, вероятно, соседи в соседних небоскребах вызывали Охранников. Уэйд, с его даром находить самые больные места, выкрикнул что-то о «нерешительности Питера», о его «мальчишеском идеализме», который мешает им работать эффективно. А Питер, доведенный до предела, парировал удар ниже пояса: «Может, потому что я не хочу превратиться в такого же циничного ублюдка, как ты? Может, мне важно сохранить хоть часть себя, а не закапывать ее под горой трупов и черных шуток?» Слово «циничный ублюдок» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Уэйд замолчал. Даже через маску было видно, как он окаменел. Его плечи, обычно находящиеся в постоянном движении, обвисли. «Ладно,Паучок, — его голос вдруг стал тихим и плоским, без привычной клоунады. — Если я так ужасен, то не вижу смысла тут торчать. Не буду мешать тебе хранить твою непорочность.» И он ушел. Не растворился в воздухе с театральным поклоном, не выпрыгнул из окна с криком «Какашки!». Он просто развернулся и вышел через дверь, закрыв ее за собой с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Питер просидел в их общей — уже бывшей общей? — квартире еще час, пока гнев не сменился леденящим душу раскаянием. Он знал, что Уэйд умеет быть жестоким, но сам опустился до его уровня. И хуже того, он знал, что за этой жестокостью Уэйда скрывалась уязвимость, огромная, как кратер после взрыва. И он, Питер, только что бросил в этот кратер гранату. Ему нужно было куда-то деться. Куда-то, где пахло бы кофе, маслом и сталью. Где он чувствовал бы себя в безопасности. Тони Старк застал его на том же диване, бледного, с красными глазами. —Пит?Что случилось? — его голос был лишен обычной иронии, только беспокойство. Слова хлынули из Питера потоком— обрывки фраз, самооправдания, признания в собственной неправоте. Он не вдавался в подробности ссоры, но суть была ясна: Уэйд Уилсон, Человек-проблема, снова сделал то, что он умеет лучше всего — причинил боль его мальчику. Тони слушал, молча, его лицо становилось все мрачнее. Когда Питер замолчал, исчерпав себя, Тони тяжело вздохнул. —Я никогда не понимал этого…этого союза, Питер, — начал он, тщательно подбирая слова. — Ты — свет. Ты — все то лучшее, что есть в этом городе, в наших сердцах. А он… он хаос и разрушение. Он ходит в костюме Санта-Клауса и раздает пули вместо подарков. Рано или поздно он должен был тебя ранить. —Я знаю, Тони, — прошептал Питер. — Но это не только он. Я тоже… Я сказал ужасные вещи. —Не оправдывай его,— голос Тони зазвенел, как сталь. — Никто не имеет права заставлять тебя чувствовать себя так. Никто. — Он встал и подошел к барной стойке, налил два стакана виски, один протянул Питеру. Тот машинально взял. —Скажи слово, и он исчезнет. Надолго. Я позабочусь, что о нем никто и никогда больше не услышит. В глазах Тони горел холодный, безжалостный огонь. Огонь Мстителя, Железного человека, человека, который стер с лица земли целые армии ради тех, кого любил. Питер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он представил, как Уэйда, его Уэйда, преследуют дроны Старка, как его находят в какой-нибудь канализации, обезвреженного и… —НЕТ! — Питер почти выкрикнул это, вскакивая с дивана. Стакан выскользнул из его пальцев, и хрусталь разбился о пол, расплескав янтарную жидкость. —Тони, нет. Пожалуйста. Не делай этого. Ничего не делай с ним. Тони смотрел на него, оценивая. —Почему? После всего, что он сделал? —Потому что я его люблю,— голос Питера дрогнул, но взгляд был твердым. — И потому что я не хочу, чтобы из-за моих ошибок кто-то пострадал. Особенно ты. Я не переживу, если ты… если вы… Пожалуйста. Минуту они молча смотрели друг на друга. Два упрямых, идейных человека, связанных чем-то более глубоким, чем кровные узы. Наконец, Тони вздохнул, и напряжение спало с его плеч. —Ладно.По рукам. Но если он снова… —Я разберусь,— пообещал Питер. — Сам. Он остался ночевать в Пентхаусе. Его комната здесь всегда была готова к его приезду — просторная, с панорамным видом на город, залитая теперь отсветами ночных огней, искажаемых стекающими по стеклу струями дождя. Питер принял душ, смывая с себя остатки слез и липкое чувство вины, и надел мягкие штаны и футболку, оставленные для него. Он лег в огромную кровать, уткнувшись лицом в подушку, и попытался уснуть. Сон не шел. Он ворочался, прокручивая в голове моменты ссоры, искал другие слова, которые мог бы сказать. Он представлял себе Уэйда одного в их пустой квартире, с его вечно шумящими в голове голосами, которые наверняка сейчас издевались над ним еще пуще обычного. От этой мысли Питеру стало физически больно. Он не знал, во сколько уснул. Его сон был беспокойным, прерывистым, как плохой сигнал.

***

Уэйд Уилсон стоял на карнизе Старк-Тауэра, промокший до нитки. Дождь стекал с его красного костюма ручьями. В одной руке он сжимал абсолютно помятый букет из подсолнухов и гербер — единственные цветы, которые работали в круглосуточной лавке в три часа ночи. В другой — промокшую коробку дорогих шоколадных конфет, которые он, черт побери, заслуживал съесть сам, но нет, он был тут, в стиле полного идиота. Он проделал весь этот путь, нарушая все системы безопасности Тони Фрикина Старка, не для того, чтобы сдаться сейчас. Его внутренний монолог был на редкость единодушен. «Иди и верни своего паучка, большой мальчик. Ты был мудаком.» «Мудаком? Это мягко сказано. Мы были полным провалом. Циничный ублюдок? Хм, а что, звучит.» «Заткнись, оба! Он любит подсолнухи. Они такие… солнечные. Как он. И мы эту солнечность чуть не потушили своим вонючим дыханием.» Он проскользнул внутрь через систему вентиляции, которую изучил еще месяц назад, просто так, на всякий случай (он всегда изучал все на всякий случай). Он знал расположение каждой камеры, каждого датчика движения. Он был тенью, призраком, дорогостоящим кошмаром, пробирающимся в сердце логова Мстителей с букетом и шоколадом. Дверь в комнату Питера была закрыта. Уэйд приложил ухо к дереву — тишина. Осторожно, с мастерством, которого от него никто не ожидал, он с помощью тонкого лезвия поддел замок. Щелчок был едва слышен. Комната была погружена в полумрак. Только мерцание города пробивалось сквозь стекло, очерчивая силуэты мебели и фигуру на кровати. Питер спал, сдвинувшись на край огромного ложа, закутавшись в одеяло так, что было видно только взъерошенные каштановые волосы. Уэйд замер на пороге. Его боевой, гиперактивный мозг на секунду отключился. Гнев, ярость, самооправдание — все это утекло сквозь пальцы вместе с дождевой водой, оставив после себя только щемящую, невыносимую нежность и чувство вины, такое тяжелое, что он едва стоял на ногах. Он отложил цветы и шоколад на прикроватную тумбочку и, не решаясь разбудить Питера, просто снял промокший костюм, оставив его мокрой кучей на полу. В одних боксерах, чувствуя себя невероятно уязвимым без своей второй кожи, он подкрался к кровати и прилег на другой край. Матрас едва прогнулся под его весом. Он лежал на спине, глядя в потолок, слушая ровное, тихое дыхание Питера. Это был самый мирный звук на свете. И он, Уэйд, чуть не разрушил его навсегда.

***

Питер проснулся от ощущения тепла. Не своего тепла, а чужого, большого тела, расположившегося рядом. Его паучье чутье, обычно взведенное как курок, на этот раз не сработало на угрозу. Оно узнало этого человека. Узнало по запаху — порох, кровь, какой-то дешевый гель для душа с запахом кокоса и что-то неуловимо свое, уэйдское. Он медленно перевернулся. В тусклом свете угадывались очертания мощных плеч, знакомые шрамы, покрывавшие спину и руки, как топографическая карта всех перенесенных им страданий. Уэйд лежал, не двигаясь, притворяясь спящим, но Питер знал — он не спал. Его мускулы были слишком напряжены. —Уэйд.. — тихо произнес Питер. Тело наемника вздрогнуло. Он медленно перевернулся, и в полумраке Питер увидел его лицо. Без маски. Лицо, изуродованное до неузнаваемости для посторонних, но для Питера ставшее самым дорогим лицом на свете. И на этом лице сейчас читалась такая мука и такое раскаяние, что остатки обиды в сердце Питера растаяли, как снег под солнцем. —Привет, Паучок, — прохрипел Уэйд. Его голос был грубым от невысказанных эмоций. — Я… я принес цветы. И шоколад. Они, наверное, уже плавают в моем костюме, как в супе. Я идиот. Питер не ответил. Он просто смотрел на него. Уэйд не выдержал этого взгляда. Он потупился, его пальцы нервно забарабанили по простыне. —Питер, я… Черт. Прости. Я знаю, это ничего не изменит. Я говорю много дерьма, большая его часть смешная, но то, что я сказал тебе… Это было за гранью. Даже для меня. Я не думал этого. Вернее, думал, но… О, боже, я просто полное дерьмо.— Он запустил пальцы в свои короткие волосы, сжимая их в кулаки. —Ты заслуживаешь кого-то лучше. Кого-то вроде Капитана Америка, с его невинными голубыми глазками и идеальной задницей. А не… этого.— Он указал на свое лицо. Питер медленно поднялся и сел в кровати. Он не отводил взгляда от Уэйда. —Да,ты был мудаком, — тихо сказал Питер. — И да, твои слова меня ранили. Больно. Уэйд сжался, словно от удара. —Но я тоже был неправ, — продолжил Питер. — Я сказал то, о чем потом пожалел. Я ударил тебя ниже пояса, зная, где твои слабые места. И для этого… для этого мне нет прощения. Уэйд замер, не веря своим ушам. Голоса в его голове тоже притихли. —Так что… — Питер глубоко вздохнул. — Я прощаю тебя, Уэйд. Если ты простишь меня. Наступила тишина, нарушаемая только биением их сердец. Потом что-то в лице Уэйда дрогнуло. Не сцена, не маска, а настоящая, глубокая рана, которая начала медленно затягиваться. Его глаза наполнились влагой, и он быстро моргнул, отводя взгляд. —Ты… Ты не должен — прошептал он. —Я знаю, — Питер потянулся и коснулся его руки. Кожа под его пальцами была шершавой, покрытой шрамами, но бесконечно знакомой. — Но я хочу. Этот легкий прикосновение стал искрой в бочке с порохом. Уэйд дернулся, как от электрического разряда, и его рука сомкнулась на руке Питера. Его хватка была почти болезненной, полной отчаянной, животной потребности. —Я чуть не потерял тебя — голос Уэйда сорвался на шепот, полный ужаса перед этой возможностью. —Нет, — Питер покачал головой, его пальцы переплелись с пальцами Уэйда. — Нет, Уэйд. Ты не потерял. Я тут. И тогда что-то в Уэйде сломалось. Не та хрупкая часть, что только что залечивала раны, а плотина, сдерживавшая все его темные, possessive инстинкты. Он нежно, но властно потянул Питера за руку, притягивая его к себе. Их губы встретились не в нежном, исследовательском поцелуе примирения. Это был поцелуй-шторм, поцелуй-утверждение. Поцелуй, в котором смешались боль, страх, прощение и яростная, всепоглощающая страсть. Уэйд впился губами в губы Питера, как тонущий в соломинку. Его язык требовательно просился внутрь, и Питер с готовностью открылся ему, отвечая с той же силой. Они падали назад на подушки, их тела сплетались в единый клубок. Руки Уэйда скользили под футболкой Питера, его шершавые ладони обжигали горячую, гладкую кожу. Питер издал тихий стон, выгнувшись навстречу его прикосновениям. Его собственные руки исследовали знакомый рельеф спины Уэйда, ощущая под пальцами каждый рубец, каждый шрам, выучивая эту карту заново. —Я должен чувствовать тебя, — прошептал Уэйд, срывая с Питера футболку. — Весь. Сейчас. Питер помог ему, стягивая ее через голову. Его дыхание участилось, когда Уэйд принялся осыпать жадными, влажными поцелуями его шею, ключицы, грудь. Его язык обвил один сосок, заставив Питера вздрогнуть и вцепиться пальцами в его волосы. —Уэйд…— его имя сорвалось с губ Питера как молитва. Уэйд ответил низким рычащим звуком, полным одобрения. Его руки потянулись к поясу пижамных штанов Питера. Он не торопился, его движения были полны невероятной для него концентрации. Он снял их, скинул свои боксеры, и наконец они оказались обнаженными, кожа к коже, в лунном свете, пробивавшемся сквозь дождь. Уэйд отстранился на мгновение, чтобы окинуть Питера взглядом. Его глаза горели в полумраке, в них смешались благоговение и голод. —Ты так чертовски красив— прохрипел он. — Как будто сделан из света. И он… он мой. Питер не спорил. Он просто потянулся и снова поцеловал его, мягче на этот раз, давая понять, что да, он его. Всецело. Уэйд снова зарылся губами в его кожу, опускаясь все ниже. Его поцелуи и укусы оставляли горящие следы на животе Питера. Он обнюхивал его, как дикий зверь, впитывая его запах, помечая его. Питер лежал, откинув голову назад, его тело выгибалось, подчиняясь каждому прикосновению. Его руки сжали простыни, когда губы Уэйда коснулись внутренней стороны его бедер. —Пожалуйста… — взмолился Питер, уже полностью отдавшийся на волю происходящего. Уэйд не заставил себя ждать. Он взял его в рот с таким мастерством и такой преданностью, от которых у Питера потемнело в глазах. Его язык был одновременно нежным и требовательным, его губы создавали идеальное давление. Он знал каждую чувствительную точку Питера, каждую реакцию. Он доводил его до края, заставляя стонать и извиваться, а потом отступал, давая передохнуть, только чтобы снова наброситься с новой силой. —Уэйд, я не… я сейчас… — Питер пытался предупредить его, но Уэйд только глубже взял его в рот, и Питер с криком, который он попытался заглушить, вцепившись в простыню зубами, достиг пика. Волны удовольствия прокатились по всему его телу, такие сильные, что на секунду он потерял связь с реальностью. Когда он пришел в себя, Уэйд лежал рядом, обнимая его, и смотрел на него с таким выражением обожания, что Питеру снова захотелось плакать. Он потянулся к Уэйду, к его возбуждению, твердому и горячему, прижатому к его бедру. —Моя очередь — прошептал Питер. Но Уэйд мягко убрал его руку. —Нет. Сегодня все для тебя. Только для тебя. Он перевернул Питера на живот, и тот безропотно подчинился, предвкушая и немного нервничая. Он услышал, как Уэйд роется в своем брошенном на пол костюме. Через мгновение холодные, скользкие пальцы коснулись его входа. Лубрикант. Уэйд всегда был готов ко всему. —Расслабься, малыш, — голос Уэйда был низким и успокаивающим прямо у его уха. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. И он не сделал. Его пальцы были бесконечно терпеливы. Они готовили Питера медленно, тщательно, растягивая и разминая, пока тот не начал сам подталкивать бедра навстречу, требуя большего. Его стоны стали громче, настойчивее. —Готов? — спросил Уэйд, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. —Да, — выдохнул Питер. — Пожалуйста, Уэйд. Я нуждаюсь в тебе. Это была последняя капля. Уэйд медленно, с бесконечной осторожностью, вошел в него. Обоих вырвало одновременное стон — Уэйда от невыразимого ощущения тесноты и тепла, Питера — от чувства наполненности и легкой, приятной боли. На мгновение они замерли, привыкая друг к другу. Потом Уэйд начал двигаться. Медленно, ритмично, находя идеальный угол с первого раза. Каждый толчок был не просто физическим действием. Это было слово в разговоре, который они не могли вести. «Прости», — говорило его тело. «Я здесь», — отвечало тело Питера. «Я люблю тебя», — звучало в каждом их совместном вздохе, в каждом стоне. Питер откинул голову назад, его шея была изогнута, рот приоткрыт в беззвучном крике. Он чувствовал, как нарастает новое, более глубокое удовольствие. Уэйд наклонился над ним, его грудь прижалась к спине Питера, его губы прикоснулись к его уху. —Ты мой, Питер Паркер, — шептал он, и в его голосе не было собственничества, только благоговейный трепет. — Мой свет. Мое искупление. Я никогда, слышишь, НИКОГДА не отпущу тебя снова. Питер не мог ответить. Он мог только чувствовать. Он чувствовал, как напряжение в его животе сжимается в тугой, горячий узел. Его тело затряслось, и он снова крикнул, на этот раз громко, не в силах сдержаться, когда оргазм накрыл его с новой, ослепительной силой. Его внутренние мышцы сжались вокруг Уэйда, и это стало последним толчком для него. Уэйд с рыком, больше похожим на рыдание, достиг пика, заполняя его своим теплом. Они рухнули на кровать вместе, тяжело дыша, их тела покрыты потом, их сердца бились в унисон. Уэйд не выходил из него сразу, а просто лежал, прижимая Питера к себе, зарывшись лицом в его шею. Прошло несколько минут. Дождь за окном стих, превратившись в мягкий шепот. Питер первым нарушил тишину. — Тони чуть не убил тебя сегодня — пробормотал он в подушку. Уэйд фыркнул, и его грудь вибрировала у спины Питера. —Пф-ф. Я знал, что он попытается. Я видел, как его глаз дергался в последний раз, когда я назвал его «папочкой». Он засмеялся, но смех был спокойным, усталым. —Но ты его отговорил, да? Мой герой. Питер перевернулся, чтобы посмотреть ему в глаза. —Я не позволю никому причинить тебе вред. Даже ему. Особенно ему. Уэйд смотрел на него, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только серьезность. —Я знаю. Спасибо. Он, наконец, вышел из Питера, и тот крякнул от неприятного ощущения. Уэйд встал, нашел в ванной влажное полотенце и нежно вытер его, а потом и себя. Потом он вернулся в кровать и притянул Питера к себе, укрыв их обоих одеялом. Они лежали в тишине, слушая, как их дыхание выравнивается. Питер прижался головой к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Оно билось для него. Всегда для него. —Знаешь, что самое ироничное? — тихо сказал Уэйд, глядя в потолок. —Что? —Я пришел с цветами и шоколадом,чтобы извиниться, а в итоге подарил тебе себя. Опять. Я чертов романтик. Питер рассмеялся, его смех был счастливым и беззаботным. Он поднял голову и поцеловал Уэйда в уголок его изуродованного рта. —Это был лучший подарок,дурак. И самый дурацкий букет, и самый несъедобный шоколад. Уэйд ухмыльнулся. — Я знал, что тебе понравится. Он потянулся к тумбочке, достал помятый подсолнух из букета и вставил его за ухо Питеру. Тот снова рассмеялся. Они лежали, переплетенные, в теплой постели, пока за окном начинал светать новый день. Трещина была еще заметна, шрам от их ссоры останется на какое-то время. Но они начали ее залечивать. Не словами, а кожей, теплом, доверием и этой дикой, неистовой, всепрощающей страстью, которая определяла все их отношения. И для них обоих этого было более чем достаточно.